Ксандра Люте Призрак по контракту

Предисловие

Думаю, стоит начать с того, что я мёртв. Да-да, я знаю — начало истории так себе, но что поделаешь. Стоит заметить, что в моей смерти нет никакой драмы — одни сухие факты: родился, учился, женился, состарился, умер. Ну, казалось бы — умер и умер. По правде сказать, я такого же мнения, но что-то пошло не так.

Полагаю, необходимо представиться. Меня зовут — или звали, кому как удобнее, — Элиас Гробовский. Фамилия забавная, даже нелепая, будто специально придуманная для какого-нибудь второсортного детектива. И сейчас, когда моё тело уже столько лет гниёт в гробу, скорее всего уже даже истлело, а я топчу своими бесплотными ногами метафизическую землю, я понимаю весь абсурд ситуации. Тогда, при жизни, я об этом даже не задумывался. Тогда я был детективом — с потрёпанным портфельчиком цвета детской неожиданности, кружкой остывшего чая на пошарпанном столе и верой в светлое будущее, вселенскую гармонию, честность, справедливость и во что еще там люди верят. А сейчас... я даже не знаю.

Скончался я без малого шестьдесят лет назад, без лишних злоключений, как и водится для пятидесятивосьмилетнего служаки. Почему- то помню каждую мелочь, того последнего для меня дня : пришёл домой к жене и уже повзрослевшим отпрыскам , отужинал — жареная картошка с солёными огурцами ну и рюмашкой, как всегда по четвергам, — и отправился спать. Лёг, подумал о том, что завтра нужно закончить отчёт по старому делу, вечером прогуляться с женой, она долго пилила меня , что мы никуда не ходим, улыбнулся чему-то своему и... просто не смог проснуться. На этом и жизнь, и история должны были подойти к логичному завершению. Но я не знаю, что я сделал или не сделал не так , какие дела не завершил — может, кого-то обидел или тот чёртов отчёт , который так и остался незаконченным, — но теперь я вынужден скитаться по миру, наблюдая за течением времени, которое больше не имеет ко мне никакого отношения.

Сам я, по описанию окружающих, при жизни был мужчиной среднего роста, сухощавым, с вечно нахмуренными бровями , глубокими морщинами у рта — следствие многолетней привычки поджимать губы, размышляя над очередным делом или над тем, когда я наконец-то выйду на заслуженную пенсию, до которой так и не дожил. Волосы, ещё к сорока годам были тронуты сединой, я зачёсывал их назад, чтобы не мешались, простые очки в металлической оправе, при жизни служили не только предметом первой необходимости, потому что без них я мало что видел, но и той частью обихода, которая внушала доверие и как будто делала меня чуточку мудрее, а в моём бесплотном состоянии, они стали лишь частью смутного образа, которым я стал.

Где-то в середине своего пути я случайно узнал, что могу вселяться в людей и жить их жизнью, но как выяснилось, только короткое время. Это было похоже на пробуждение от долгого сна: я почувствовал, что могу прикоснуться к живому человеку, скользнуть в его сознание, занять место на задворках его мыслей. Поначалу это были мгновения — секунды, иногда минуты. Я ощущал биение чужого сердца, слышал шум крови в ушах, видел мир чужими глазами, дышать полной грудью, в такие моменты я чувствовал себя живым. Но потом тело отторгало меня, и я вновь оказывался в своей бесплотной оболочке.

Чтобы оставаться дольше, мне необходимо было что-то придумать и в голову пришла мысль, мне нужна еда. Но какая — я не подозревал. Голод был не физическим, а каким-то странным, как будто глубинным, чужим, даже метафизическим . Он напоминал тоску по чему-то утраченному, по ощущению цельности. Я пробовал подпитываться эмоциями — страхом, радостью, гневом человека в которого вселялся. Но это давало лишь краткий прилив сил и чуть больше времени, словно глоток воды в пустыне. Мне нужно было нечто большее.

Я пытался вспомнить, что же осталось незавершённым в моей жизни. Может, я не успел сказать жене что-то важное, что я люблю её и благодарен ей за всё или же что заначка хранится за комодом, а ту самую её любимую кружку кокнул я, а не кошка? Или же не довёл до конца то самое дурацкое дело с дурацким отчётом. Но память, как назло, подводила — обрывки воспоминаний расплывались, как круги по воде , с каждым годом они расплывались всё сильнее . И вот, спустя десятилетия бесплодных скитаний, я начал замечать закономерности. Чем сильнее эмоции человека, чем ярче его желания и стремления, тем дольше я могу в нём удерживаться, но даже это помогало лишь на короткий промежуток времени . Словно я был пиявкой, которая ищет, к чему бы прицепиться.

С этого и начинается моя история.

Глава 1 Неожиданный попутчик

Случайные странствия по незнакомым московским улочкам привели меня к неожиданной встрече. Я увидел его – молодого опера, как их теперь принято называть. Он шёл быстро, слегка сутуля спину и сжимая в руке бумажный стаканчик с по всей видимости, скверным кофе. Осенний ветер безжалостно трепал его куртку, срывая с деревьев последние желтые листья, но он, казалось, не замечал ни холода, ни меланхолической красоты увядающего города. Всё это оставалось для него лишь фоном – привычной обыденностью, лишённой всякого очарования. И всё же что-то в его облике привлекало моё внимание. Возможно, упрямый взгляд, или то, как он двигался вперёд – несмотря ни на что, словно весь мир ополчился против него. Молодой, такой наивный.

Внешность удивительно гармонировала с внутренним стержнем: русые волосы, вечно взъерошенные – будто он только что проснулся и забыл привести себя в порядок. Усталые, но цепкие серые глаза смотрели с лёгким прищуром, а на его квадратной челюсти темнела щетина – явное свидетельство того, что брился он наспех и не чаще чем раз в неделю, хотя может и чаще . Роста он был выше среднего, широкоплечий, на правой скуле был еле заметный шрам, видимо от удара. У парня была та особенная поджарая стать, какая бывает либо у бывшего спортсмена, либо у человека, привыкшего к постоянным физическим нагрузкам.

Звали его Андрей Морозов, он носил звание старшего лейтенанта полиции. Двадцать семь лет от роду, не женат, жил один в скромной квартире на окраине города. Вкусы имел простые: пил чёрный кофе без сахара – то ли из желания казаться крутым, то ли из искренней любви к горькой, черной дряни, – а бюрократию считал скучной и бессмысленной. В бумажнике всегда носил старую, слегка потрёпанную фотографию родителей и Кати – красивой девушки, чьи большие карие глаза даже на снимке светились теплом и трогательной заботой. Внешне она казалась хрупкой, но Андрей, судя по его воспоминаниям, прекрасно знал: характер у неё сильный и довольно непростой. Всю эту информацию я собрал за год наблюдений – методично, осторожно, точно ищейка, подбирающая мельчайшие следы. Почти год я просто следил за ним, размышляя, стоит ли использовать его жизнь, хотя бы на пару дней, для собственного развлечения. Смотрел, как он работает, спорит с начальством, звонит кому-то вечером – судя по тону, той самой девчонке. Видел, как хмурится и чертыхался сидя над документами, как нервно теребит край стола, когда мысли заходят в тупик. Он был живым, настоящим – и оттого ещё более притягательным.

Но случилось то, чего я никак не ожидал, – и привычный ход событий перевернулся с ног на голову. В тот день Морозов преследовал очередного закладчика: тот выскочил из подъезда с подозрительным пакетом и бросился через дорогу, лавируя между машинами. Андрей не отставал – перепрыгнул через невысокий забор, выругался в своей манере, когда подвернул ногу, но как-то продолжил бежать. И тут – резкий гудок, пронзительный визг тормозов, глухой, ужасный удар. Удар был сильным настолько, что пацан почти что отлетел от капота сбившей его тойоты, водитель даже не остановился, как-будто ничего и не произошло.

Я застыл на месте, как вкопанный. За все мои шестьдесят лет посмертия я повидал множество смертей – от тихих, почти незаметных, дома или в больничных палатах, до громких и зрелищных под колёсами поездов, либо несчастные случаи. Но эта… эта была особенной, даже какая-то странная чтоли. Не потому, что я знал этого парня. А потому, что в тот самый миг, когда его тело столкнулось с капотом злосчастной, Голод исчез. Впервые за десятки лет. Словно кто-то разом выключил рубильник, оборвав мою связь с привычным состоянием.

А потом Голод вернулся – обрушился с новой, стократной силой, требуя не эмоций, а именно это тело, именно эту душу, которая как раз отделялась от плоти. Я замер, не в силах поверить происходящему. Всё вышло слишком стремительно: визг тормозов, удар, крики прохожих – и вот уже толпа собирается вокруг неподвижного тела в зелёной куртке, притянутая невидимой силой трагедии.

«Ну вот и всё, – подумал я не без толики цинизма. – Интересная личность, говоришь? Теперь она стала ещё интереснее… для меня так уж точно».

Я подошёл поближе, с возрастающим интересом наблюдая за происходящим. Люди суетились: кто-то поспешно вызывал скорую, другие пытались оказать первую помощь – впрочем, совершенно бесполезную. Я-то знал: ему уже ничем не поможешь. Душа вот-вот покинет тело, и у меня будет всего несколько драгоценных мгновений, чтобы занять освободившееся место.

Страха не было – только предвкушение. За шестьдесят лет посмертного существования я научился интуитивно чувствовать эти моменты, эту тонкую, почти неуловимую грань между «ещё жив» и «уже нет». Воздух вокруг раненого сгустился, приобрёл странный, почти осязаемый металлический привкус крови,– предвестник неизбежного конца. Время замедлилось, звуки стали приглушёнными, будто доносились сквозь толщу воды, и меня погрузило в какое-то сюрреалистическое измерение. Знакомые покалывания подтвердили это: граница между мирами истончилась, открывая путь, для меня. Я сделал решающий шаг вперёд, сосредоточился – и нырнул в ледяную, бурлящую реку бытия.

Вселение для меня никогда не было простым «входом», или пассивным процессом. Это всегда борьба, напряжённое столкновение воль. Я совершенно отчётливо ощутил, как тело Андрея меня отторгает: мышцы сводило судорогой, сердце колотилось в диком, хаотичном ритме, отчаянно пытаясь вытолкнуть чужака. Его душа, ещё не ушедшая окончательно, металась внутри, точно загнанная в клетку птица, и билась о мою бесплотную сущность, защищая последнее пристанище.

Было больно. Не просто некомфортно, а, действительно, очень больно, до самых глубин моего существа. Я ощутил его страх, его последнюю мысль о возлюбленной, его сожаления – острые, словно нож, горькие – о том, что не успел, не доделал что-то важное. Я впитал всё это разом, как губка, и в тот же миг Голод отступил окончательно, исчез без следа. Я занял место. Я стал им.

Ощущение походило на прыжок в ледяную воду: шокирующее, мгновенное, пронзительное. Резкий вдох – и вот я уже лежу на асфальте, слышу над собой встревоженные голоса, чувствую острую боль в боку и странное гудение в висках, будто там что-то вибрирует, откликаясь на случившееся. Только теперь боль была не просто чьей-то чужой, абстрактной, как прежде. Она была моей. Острой, раздирающей, настоящей, доводящей до грани. Каждый вдох отдавался вспышкой в правом боку, словно туда загнали ржавый гвоздь и теперь безжалостно проворачивали. Я слышал галдеж толпы.

« Да его всего переломало»,

«Да он не жилец»,

«Молоденький такой»,

«Может алкаш»,

« Да ладно Вам переломало, ну сломало ребро, ну может два»

Я попытался пошевелиться, тело на мои попытки ответило резкой болью.

– Он живой, живой, он пришел в себя ! – воскликнул кто-то с облегчением.

Я приоткрыл глаза, с трудом фокусируя взгляд на происходящем вокруг меня. Надо мной склонились двое: седовласый мужчина в очках с обеспокоенным лицом и какая-то молодая женщина с обеспокоенным, но искренним взглядом. Их лица расплывались, но главное я уловил – неподдельную заботу, проступившую сквозь пелену боли.

– Как ты себя чувствуешь? Сильно больно? Голова кружится? Где болит? Как ты так?– женщина, не переставая задавала вопросы; голос её дрожал.

– А ты как думаешь? Больно ему? Его только что, как куклу подбросило, как выжил только? Везунчик. – перебил седовласый.

Я попытался им ответить, но вместо слов из горла вырвался лишь сиплый хрип. Горло саднило, во рту стоял отчётливый металлический привкус крови. Зато в голове, словно по щелчку, зазвучали чужие воспоминания: погони, допросы, отчёты, терпкий запах дешёвого кофе из забегаловки возле участка – отвратительной бурды из пакетиков «три в одном», ужасной и по запаху, и по вкусу.

«Так, – подумал я, пытаясь сосредоточиться сквозь накатывающую волнами боль и тошноту. – Значит, это и есть тот самый опер. Андрей Морозов. Двадцать семь лет, старший лейтенант. Любит чёрный кофе без сахара, терпеть не может бюрократию, а ещё…»

Я попытался сосредоточиться на физических ощущениях, на их проявлениях в новом теле. Вот пульсирует рана в боку – похоже мужик был прав, ребро всё-таки было сломано, а не просто ушиблено. Асфальт холодил мою израненную спину, а его шершавая поверхность впивалась в кожу. Нос щекотал терпкий запах осенних листьев, смешанный с едкими выхлопными газами, – странная, дисгармоничная композиция. Мысли путались в хаотическом танце. Тело реагировало на боль, мозг переваривал чужой опыт, а душа – моя? его? Чья? – металась между двумя мирами, не находя покоя.

И вдруг – резкий толчок. Изнутри. Словно кто-то ударил в стенку, проверяя, есть ли выход.

Я замер, прислушиваясь к ощущениям.

Ничего, странно, может показалось. Только гул крови в ушах, заглушающий остальные звуки, и ноющая, пульсирующая боль в правом боку, напоминающая о реальности происходящего.

«Рефлексы, – подумал я, пытаясь найти рациональное объяснение. – Тело ещё не поняло, что хозяин ушёл, и продолжает жить привычной жизнью».

Я успокоил дыхание, насколько мог, и приказал себе не обращать внимания на фантомные ощущения. Получилось скверно: тело дрожало, не слушалось, а боль при каждом вдохе вновь и вновь напоминала, что я заперт в повреждённой, искалеченной оболочке и выбраться из неё непросто.

– Нужно срочно в больницу, – произнес пожилой мужчина, склонившийся надо мной. Голос его звучал с искренней заботой. – У него, похоже, сотрясение и, возможно, перелом ребра, а то и двух. Это серьёзно.

– Да что вы говорите, правда чтоли? – прохрипел я в ответ, пытаясь приподняться, и тут же застонал от новой вспышки боли, пронзившей всё тело. – Сам знаю, спасибо за заботу.

– Шутит, значит выкарабкается, ничего до свадьбы заживет. – выдавил седовласый.

Скорая приехала на удивление быстро – минут через двадцать, хотя до больницы было всего четыре дома. Меня осторожно подняли на носилки, и каждое движение отзывалось новой мучительной вспышкой в боку. Я зашипел сквозь стиснутые зубы, сдерживая крик.

– Потерпи, парень, – сказал фельдшер, затягивая ремни. Голос его был ровным и успокаивающим. – Сейчас вколем обезболивающее, полегчает.

«Полегчает, – мысленно передразнил я с горечью. – Мне бы твои заботы. У меня тут душа мечется, разрываясь между мирами, а он – полегчает».

Пока везли в больницу, я пытался осмыслить масштаб всего случившегося. Впервые я вселился не в живого, а в только что умершего – или, может быть, ещё не совсем умершего, но уже стоящего на грани. И что-то подсказывало: это изменит всё, привычные правила больше не действуют.

В голове всплывали обрывки воспоминаний Андрея, точно кадры средненького детективного сериала: утренний поцелуй, нежно запечатлевшийся на губах; папка с нераскрытым делом на столе, ожидающая его возвращения. Последнее зацепило особенно сильно – дело о пропавших закладчиках, которое, как я теперь понимал, было для него чрезвычайно важным. Тот самый наркоман, за которым он гнался перед аварией, являлся ключевой фигурой расследования.

«Значит, у меня теперь есть цель, – усмехнулся я про себя, но тут же пожалел – смех отозвался резкой болью в сломанных рёбрах. – И не одна».

Но главное – я наконец-то понял, какая «пища» мне действительно нужна. Не еда, не деньги, не мимолётные эмоции, как я ошибочно полагал раньше. Душа. Чужая душа. Это открытие обрушилось на меня ледяным дождем, пробирая до самых костей. Значит, все эти годы я был не просто скитальцем, неприкаянным духом. Я был охотником. Голод, который я прежде принимал за тоску по жизни, за желание снова ощутить её полноту, на самом деле был голодом по чужим жизням, по их энергии, по их сути.

И сейчас, удерживая тело Андрея, я уже начал потихоньку поглощать его. Но что-то шло не так. Обычно, вселяясь в живых на короткий миг, я чувствовал лишь поверхностный слой эмоций, касался внешней оболочки. Теперь же погружался всё глубже, словно в бездонный колодец. Я чувствовал его любовь к Кате как свою, его усталость от работы – как собственную. Я переставал быть просто квартирантом в чужом теле. Я становился им, срастался, принимал его суть.

Теперь я ощущал это совершенно отчётливо: с каждым воспоминанием, с каждой эмоцией, промелькнувшей в сознании Андрея, во мне пробуждалась сила. Слабая, едва уловимая, но вполне ощутимая, – будто я подпитывался от самой сути его существования, от его жизненной энергии. Боль отступала, мысли прояснялись. Я начал осознавать границы нового тела, его привычки, страхи, даже профессиональные рефлексы, которые теперь становились моими. Рука сама потянулась к нагрудному карману проверить, на месте ли удостоверение – символ его прежней жизни. Резкое движение – и новая пронзительная вспышка боли напомнила о реальности повреждений.

– Твою ж дивизию, – прошептал я сквозь зубы; ругательство вырвалось само.

– Что случилось? – фельдшер наклонился ближе.

– Ничего. Больно. Ребра.

– А понял, это нормально. Потерпи, до больницы минут десять, почти приехали.

«Что ж, – подумал я, глядя в окно машины, за которым мелькали огни вечерней Москвы, складываясь в причудливый узор. – Посмотрим, что можно сделать с этой жизнью, которая теперь принадлежит мне. А заодно разберёмся с делом – похоже, оно куда серьёзнее, чем кажется на первый взгляд. Только бы тело не подвело, не стало препятствием на моем пути».

В этот момент я почувствовал что-то странное, леденящее шевеление внутри – будто что-то древнее и тёмное пробудилось, откликаясь на происходящее. Оно шептало: «Ты на верном пути, Элиас. Но будь осторожен. Цена может оказаться выше, чем ты думаешь».

Я сжал кулаки, ощущая прилив незнакомой решимости. Впервые за шестьдесят лет посмертия у меня появилась цель – то, что вело вперёд. И пусть я не знал, к чему это приведёт, одно стало ясно: моя история только начинается.

В больнице меня сразу повезли на рентген. Врачи суетились, задавали вопросы, на которые я отвечал почти машинально, опираясь на обрывки воспоминаний Андрея, уже прочно укоренившиеся в сознании. Его голос, манера говорить, привычка слегка потирать переносицу, когда он нервничал, – всё это теперь принадлежало мне, стало частью новой личности. Правда, каждое движение правой рукой отдавалось болью в боку, и я старался без крайней нужды не шевелиться.

– Перелом девятого ребра справа, трещина в десятом, сотрясение средней тяжести, – констатировал врач, пожилой усталый мужчина с мешками под глазами и фамилией Круглов на бейдже, изучая снимки. – Плюс обширная гематома грудной клетки. Ничего критичного, но лежать придётся. Минимум две недели . А лучше – месяцок, может полтора, для полного восстановления.

– Две недели? – я попытался изобразить удивление, но получилось скверно: эмоции ещё не совсем подстроились к телу. – А когда можно будет вернуться к работе, доктор? Это очень важно.

Врач поверх очков посмотрел на меня, как на конченного идиота, и в его взгляде читалась смесь усталости и недоумения.

– Тебя машина сбила, Морозов. Не велосипед, не лилипут на самокате. Ма-ши-на, она еще би-би делает, помнишь?. Ты понимаешь, что мог вообще не встать? А ты про работу, какую, скажи спасибо, что цел слюну не пускаешь, да под себя не ходишь. Лежи и не дёргайся. Будешь геройствовать – ребро срастётся неправильно, получишь смещение, а потом – операция, спицы, месяц на вытяжке. Оно тебе надо?

Я тяжело вздохнул, осознавая безысходность происходящего. В голове роились обрывки мысли и воспоминания , мелькали фотографии пропавших закладчиков, лицо парня, за которым гнался Андрей. Мне не терпелось начать расследование, погрузиться в интригующую историю, но тело диктовало свои суровые условия. С переломанными рёбрами далеко не убежишь, да и расследовать будет проблематично. Придётся ждать.

– Понял, доктор. Я буду паинькой.

– Вот и славно, – буркнул Круглов, развернулся и вышел из палаты, оставляя меня наедине с мыслями.

Меня поместили в двухместную палату. Сосед, пожилой мужчина с загипсованной ногой, представившийся дядей Колей, бывшим шахтёром из Воркуты, сонно он взглянул на меня и тут же отвернулся к стене. Я опять остался один.

Вытащив из кармана куртки телефон Андрея, я разблокировал его. На экране высветилось несколько непрочитанных сообщений от коллеги, подписанного «Сидорыч»:

«Дрон, ты где? Дело стынет. Отзовись, брат, тут без тебя никак. Если это шутка, то плохая. Ну и где ты? Тебя что, трамвай переехал?»

«Ну почти угадал», – подумал я, продолжая проверять телефон; его привычные действия уже становились моими. Пальцы двигались медленно, слегка неуклюже – тело ещё не привыкло к новому хозяину, сопротивляясь моей воле.

Я задумчиво провёл пальцем по экрану, пролистывая сообщения. Значит, дело о пропавших закладчиках действительно важное, и без Андрея его не распутать.

«Ну что ж, – усмехнулся я про себя и тут же поморщился от боли в груди, – раз уж я занял его тело, придётся заняться и его работой, да и кажется жизнью. Надеюсь, это окажется довольно занимательным и хоть немного меня позабавит. Давно я не занимался любимым делом, не испытывал такого азарта».

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, погрузиться в чужие воспоминания, которые теперь стали частью меня. В сознании всплывали детали: фотографии пропавших, отчёты, схемы их передвижений. Андрей успел собрать немало важной информации, но что-то оставалось не до конца понятным. Я прокручивал в голове лица, маршруты, места, где пропавших видели в последний раз, пытаясь уловить скрытую закономерность. Что-то во всём этом не сходилось, не укладывалось в логическую цепочку, но я пока не мог понять, что именно.

И вдруг – сон. Не мой. Чужой.

Маленький мальчик бежит по парку, ловит бабочек, смеётся, и его звонкий смех эхом разносится вокруг. Рядом женщина – молодая, красивая, с лицом, светящимся любовью. Мать. Она что-то говорит, но слов не слышно – только ощущение тепла и безопасности, которое исходит от неё и окутывает ребёнка.

Я дёрнулся, резко открыл глаза, выныривая из чужого, но слишком реального сна.

Сердце колотилось где-то в горле.

«Что это вообще было?» – пронеслось в голове.

Память Андрея? Но не просто воспоминание – живое, яркое, настоящее. Такое, что у меня – у меня! – защипало в носу, вызывая необъяснимую гамму чувств.

Я осторожно, кончиками пальцев, коснулся этой памяти внутри себя. Она отозвалась тихим, детским всхлипом, словно живое существо.

«Ты… ты что там? До сих пор? Живой?» – мысленно спросил я, обращаясь к невидимой сущности.

Тишина. Только моё собственное дыхание нарушало покой.

«Наверное, показалось», – соврал я себе и почти в это поверил, но червь сомнения уже поселился внутри моей души.

Проснулся я оттого, что кто-то тряс меня за плечо, выводя из глубокого сна. Открыв глаза, я увидел склонённое надо мной лицо – девичье. Русые волосы выбились из-под вязаной шапки, большие карие глаза опухли от слёз, губы дрожали, выдавая сильное волнение.

Катя.

Я узнал её мгновенно – по фотографиям из телефона Андрея, по его ярким и эмоциональным воспоминаниям, которые теперь были частью меня. Она была красива той особенной, живой красотой, которую не передать никакими снимками, – красотой, проявлявшейся в каждом движении, в каждом взгляде. Сейчас её лицо казалось бледным, испуганным, под глазами залегли тени, как будто после бессонной ночи и слёз, губы искусаны в кровь. На ней было мятое пальто, накинутое второпях, шарф свисал до пола. Она явно примчалась сразу, как только узнала.

– Андрей! – выдохнула она, увидев, что я открыл глаза, и в голосе её прозвучали непередаваемое облегчение и горечь. – Живой! Я думала… мне сказали… машина… Я чуть с ума не сошла! Ты понимаешь, что я три дня не знала, где ты?! Мне твой приятель только сегодня утром позвонил, козёл, сказал – ты в больнице! Я думала, всё… конец…