- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Кристина Соль Телохранитель для янычара
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— И этот один оказался в караване, в который за день до выхода взяли новую охрану вместо убитого.
— И эта новая охрана за один день научилась ходить в покрывале, хотя вчера не умела его намотать. — Он сказал это без тени улыбки. — Ты быстро учишься, синьора. Люди так быстро не учатся чужому. Они учатся забытому.
Я развернулась к нему.
Он выдержал взгляд. Глаза у него были обыкновенные, карие, некрупные, и смотрели они спокойно и очень внимательно, и я поняла, что за всё утро он ни разу не посмотрел мне ниже лица.
— Давайте начистоту, Керим-эфенди, — сказала я по-итальянски, медленно, чтобы он взял каждое слово. — Вы не купец. Я это увидела во дворе за десять секунд, и вы знаете, что увидела, потому что видели, как я смотрела. Вы шли через двор, и на вас никто не посмотрел, а этому учат. Вы садитесь спиной к камню и лицом в открытое. Вы знаете, кто послал человека в Венецианский двор и когда тот вернулся, а это знают двое — Хаджи Мустафа и тот, кто следит за Хаджи Мустафой.
— Продолжай.
— Вы могли рассказать ему всё это про меня вчера вечером. Меня бы высадили в этом хане, и правильно бы сделали. Вы не рассказали.
— Не рассказал.
— Почему?
Керим посмотрел на ворота. Долго — секунд десять, и за эти десять секунд я успела расписать себе три варианта ответа и ни один не угадала.
— Потому что человек, который умеет читать мёртвого в переулке, полезнее рядом, чем позади, — сказал он. — И потому что ты не воровка. Воровки не стоят у ворот, они стоят у товара.
— Это два ответа.
— Да.
— А третий?
— Третьего я тебе не скажу.
Он поднялся. Отряхнул кафтан ладонью — одно движение, и на ткани не осталось ни пылинки, а на моей безрукавке пыль лежала слоем.
— Синьора Морозини. Один совет, и я больше не буду их давать. — Он смотрел сверху, и голос стал тише. — Здесь человек стоит ровно столько, сколько стоят те, кто за него поручится. У тебя нет за спиной никого. Пока ты полезна, это никого не тревожит. В тот день, когда ты станешь опасна, тебя не будут проверять — тебя оставят у дороги. Не показывай больше, чем нужно. Ты вчера показала на три года вперёд.
Он пошёл прочь. Я смотрела ему в спину и говорила ровно то, что собиралась:
— Керим-эфенди. Вы за целый день ни разу не тронули товар и ни разу не спросили про цены. Зато вы дважды прошли мимо груза Хосрова и один раз мимо тюков, которые грузили последними. — Он остановился. — Мне тоже интересно, что в них.
Он не обернулся.
— Не интересуйся, — сказал он и ушёл в тень.
Моя рука лежала на правом бедре. Я обнаружила это, только когда он скрылся за верблюдами: пальцы легли на пустое место, где восемь лет была кобура, и большой палец уже нашёл, где должна быть застёжка.
Я посмотрела на ладонь.
— Успокойся, — сказала я ей вслух, по-итальянски. — Его там нет.
Она не поверила. Через полчаса я поймала её там снова.
Вышли, когда солнце перевалило и жара стала терпимой, и шли до темноты.
Равнина к вечеру пошла складками, потом появились холмы, покрытые сухой колючкой, и дорога полезла вверх. С перевала было видно далеко назад — рыжее пространство до самого горизонта, дрожащее от остывающего воздуха, и в этом пространстве ни одного дерева выше человека. Впереди, на западе, небо стояло чистое, без единого облака, зелёное у самого края.
Пахло полынью и нагретым камнем. Пели цикады — оглушительно, на одной ноте, и умолкали кусками, когда караван проходил мимо, и снова начинали за спиной.
Я шла рядом со своим мулом и смотрела на всё это, и был момент — короткий, между двумя поворотами дороги, — когда я поймала себя на том, что мне здесь хорошо. Просто хорошо, без оговорок: вечер, дорога, работа, которую я умею, и никакого начальства, которое требует отчёт.
За такие моменты потом платят. Но в тот вечер я об этом не думала.
Ночевали у следующего хана — не внутри, места хватило не всем, и часть каравана встала лагерем снаружи, у стены. Разложили три костра. Кухня варила крупу с курдючным салом.
Мариам подсела ко мне с миской.
— Ты весь день смотрела на Хасана, — сказала она.
Я не донесла ложку.
— На кого?
— На погонщика с двумя мулами. Худой, шея длинная. Его зовут Хасан, он из Алеппо, нанялся вчера, в тот самый день, когда убили Дауда. — Мариам ела спокойно, глядя в огонь. — Ты смотрела на него семь раз. Я считала.
Она была опаснее, чем я думала. Я пересчитала её заново и повысила уровень на две ступени.
— А ты смотрела на меня.
— Я смотрю на всех. Это единственное развлечение в дороге. — Она подобрала хлебом остатки. — Анна. Я не спрашиваю, кто ты. Твоё дело. Но если ты смотришь на человека семь раз за день, смотри реже. Здесь все всё замечают, дорога длинная и говорить больше не о чем.
— Спасибо.
— И ещё, — сказала Мариам, поднимаясь. — Тот, за кем ты смотришь, сегодня тоже кое-кого искал глазами. Не тебя.
— Кого?
— Керима-эфенди. — Она стряхнула крошки с подола. — Я не знаю, что у них, и знать не хочу. Спокойной ночи.
Я спала в ту ночь три часа, у стены, положив под голову свёрнутую куртку. Просыпалась дважды: один раз от лошади, второй раз оттого, что смолкли цикады.
Караван поднялся затемно, и все, кто мог, уже вьючили, когда от стойл закричали.
Кричал мальчишка-водонос, высоко и без слов, как кричат дети, а не взрослые.
Я оказалась там четвёртой.
Между стеной и поилкой, на утоптанной земле, лицом вниз лежал охранник. Тот, что накануне шёл третьим в голове колонны, — молодой парень с редкой бородой, который вчера на привале смеялся громче всех.
Крови не было нигде.
Я присела рядом, взяла его за плечо и перевернула.
И поняла, что теперь молчать не получится.
Глава 4. Отравление
Первое, что я сделала, — посмотрела ему в глаза.
Зрачки были расширены и не сузились, когда я повернула лицо к свету от факела. Губы и ногти отливали серым. Рвота — дважды, судя по двум пятнам на разном расстоянии: сначала он стоял, потом уже лежал на боку. На одежде спереди сухая корка, значит, первый раз его вырвало не меньше часа назад.
Кожа была холодная, но не как земля под ним — теплее. Пальцы ещё гнулись, челюсть уже нет. От двух до четырёх часов, поправка на ночную прохладу.
Ран не было. Я проверила всё: волосистую часть головы, шею, подмышки, живот, внутреннюю поверхность бёдер — все места, куда бьют, когда хотят, чтобы не нашли. Ни прокола, ни ссадины, ни следа удавки. Сломанных ногтей нет, костяшки целые.
Он умер, ничего и никого не касаясь.
— Отойди от него.
Байрам стоял надо мной, и за его спиной уже собралось человек пятнадцать. От стойл шёл пар от животных, от костра тянуло дымом, а небо на востоке только начинало сереть.
— Ещё минуту.
— Женщина, отойди. Он мусульманин. Его обмоют и завернут, и это сделают мужчины.
Я подняла голову.
— Байрам. Через час его завернут, и мы пойдём дальше, и через шесть дней умрёт следующий. Я хочу, чтобы это был не ты.
Он смотрел на меня сверху. Потом сделал полшага назад.
Я вернулась к телу.
Рядом с правой рукой лежала опрокинутая деревянная чашка. Я подняла её и понюхала. Внутри осталось на два пальца жидкости, мутной, с осадком. Пахло горьким и травяным.
На дне, в осадке, было три-четыре обрывка листьев.
Я вытряхнула их на ладонь и поднесла к факелу. Листья узкие, длинные, плотные, с толстой центральной жилкой — вываренные, потемневшие, но форма читалась.
Я знала этот лист. Я видела его весь вчерашний день по обочинам, у пересохших русел, где он рос кустами в человеческий рост и цвёл розовым даже в такую сушь.
Олеандр.
Нас гоняли по этому на курсах тактической медицины — раздел «растительные токсины в зоне ответственности». Средиземноморье, Ближний Восток, растёт везде, где есть хоть капля воды. Сердечные гликозиды. Убивает через рвоту и остановку сердца, не оставляя на теле вообще ничего. Достаточно нескольких листьев, вываренных в воде. Достаточно, если верить лектору, даже воды, в которой их вываривали.
Я вспомнила, что тот лектор рассказывал ещё: солдаты в древности жарили мясо на олеандровых прутьях и умирали от этого. Тогда мне это показалось историей для оживления лекции.
— Что там? — спросил Байрам.
— Лист. — Я показала ему ладонь. — Знаешь такой?
Он посмотрел, и его лицо изменилось. Он знал.
— Это заккум, — сказал он. — Эта дрянь растёт у воды. Козы её не едят. От неё дохнет скотина.
— От неё дохнут люди. Кто-то вываривал её в воде, а потом налил ему в чашку.
— Он мог сам.
— Мог. — Я встала. — Зачем?
Байрам молчал. За его спиной молчали остальные, и молчали они плохо, тем сгущающимся молчанием, из которого через минуту вырастают либо драка, либо паника.
— Откуда он брал воду? — спросила я громко.
Никто не ответил. Потом из задних рядов мальчишка-водонос сказал что-то по-арабски, и Байрам перевёл, глядя в сторону:
— Он говорит: ночью Юнус пил не из общего бурдюка. Он пил из того, что висел у третьего мула.
— Покажи мне этого мула.
Бурдюк висел там же, где ему полагалось, на левом боку у вьючного седла, за верёвочной петлёй, и был наполовину полон.
Я развязала горловину и понюхала. Горечь была слабее, чем в чашке, но она была.
— Чей это мул? — спросила я.
Погонщик, стоявший рядом, заговорил быстро и испуганно, тыча рукой то в мула, то куда-то назад, за костры.
Байрам слушал и переводил медленно, и на середине перевода его голос изменился.
— Этот мул идёт под товаром Керима-эфенди. И бурдюк его.
Я закрыла горловину и завязала её так, чтобы узел остался мой и я узнала бы, если его развяжут.
Дальше всё складывалось само.
Юнус был из ночной смены и стоял до третьей стражи. Ночью холодно, воду с общего котла раздают вечером, и он выпил свою ещё до полуночи. Ему захотелось ещё. Общий бурдюк висел у кухни, за спиной у спящего повара, а этот — в двух десятках шагов, на муле, без хозяина, без охраны и без единого человека рядом.
Он взял чужой, потому что было ближе.
Я стояла и смотрела на бурдюк, и у меня внутри было холодно и очень ясно.
Яд предназначался не ему.
Хаджи Мустафа принял меня в молельне хана, где было темно, тесно и пахло пылью и старым ковром. Он сидел на подушке у стены. Писец устроился сбоку, с доской на коленях. У входа стоял Байрам.
Керим вошёл последним, сел справа от двери, спиной к камню, и за весь разговор не сменил позы ни разу.
Я рассказала всё по порядку: осмотр, признаки, чашка, листья, бурдюк. Не строила версий, не делала выводов, не говорила лишнего. Так пишут протокол: что видел, где нашёл, в каком состоянии.
Писец переводил. Хаджи Мустафа слушал, перебирая деревянные чётки, и щёлкал ими медленно, и на слове «бурдюк» перестал щёлкать.
Когда я закончила, он заговорил.
— Хаджи Мустафа говорит: Юнус был молодой и глупый. Он мог выпить воды, где кто-то мочил траву. Он мог съесть дурного мяса.
— От дурного мяса зрачки не расширяются.
Писец перевёл, и старик ответил длинно, и я поняла его раньше перевода — по интонации, по тому, как он развёл руками.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
