Кристина Кан Море волнуется два

Глава 6. Стекло

После того как браслет показал фразу из моего кошмара, Мариана снова сделала любимый трюк всех систем с хорошим финансированием.

Назвала это техническим сбоем.

К утру фраза с браслета стала выглядеть ещё хуже. Ночью она хотя бы была частью ужаса: темнота, камера, давление, вода за стеклом. Утром она превратилась в запись в памяти, а записи, как выяснилось ещё в прошлом году, умеют жить дольше, чем момент, который их породил. Я несколько раз смотрела на запястье, ожидая, что экран снова вспыхнет. Экран молчал. Это не успокаивало. Молчание в Мариане вообще было слишком активным, чтобы считаться отсутствием события.

Лиза предложила записать фразу отдельно. Я отказалась. Потом сама попросила её всё-таки записать. Потом попросила не показывать мне страницу. Лиза ничего не сказала. Просто кивнула. Иногда дружба — это когда человек не комментирует твою внутреннюю несостыковку, потому что у него у самого таких полная папка.

Я уже начинала подозревать, что где-то в глубине корпуса есть отдельный отдел, который придумывает, как именно произносить «технический сбой», чтобы люди не хватали стулья. В Бермудском корпусе такие слова тоже очень любили. Там вообще всё было временной мерой, стабилизацией, безопасностью и добровольным согласием, пока кто-нибудь случайно не находил людей под стеклом.

Мариана, конечно, была умнее.

Здесь под стеклом были все.

— Экран браслета мог отразить остаточную фразу из памяти пользователя, — сказал доктор Велес.

Он стоял в малом совещательном модуле, куда меня привели сразу после теста. Модуль был круглый, стеклянный и очень светлый. Это, видимо, должно было внушать доверие. На практике хотелось спросить, почему каждый раз, когда взрослые собираются объяснить тебе что-то неприятное, они выбирают комнату, похожую на аквариум для тревоги.

За стеклом плавала чёрная вода.

Рей стоял у стены. Кристиан — рядом с дверью. Ардова сидела напротив меня, папка закрыта, ручка лежит сверху. Она не записывала.

Я заметила.

Конечно, заметила.

— Отразить из памяти пользователя? — переспросила я. — То есть браслет прочитал мою голову и решил устроить литературный вечер?

— Нет, — сказал Велес.

— Жаль. Это было бы почти честно.

— Браслеты не читают мысли. Они фиксируют эмоциональные, магические и физиологические паттерны. Иногда сильный повторяющийся образ может проявиться в интерфейсе как ошибочная маркировка.

— У вас интерфейсы пишут стихи, когда нервничают?

Ардова подняла глаза.

— Кира.

— Что? Я уточняю научную часть.

Велес улыбнулся.

— Ваш сарказм фиксируется как защитная реакция на повышение тревоги.

— Передайте браслету, что он гений.

— Браслет не оценивает вас.

— Да. Он просто пишет, когда я вру, когда злюсь, когда боюсь и когда станция решает поговорить со мной через запястье. Совершенно нейтральная вещь.

Велес сложил руки.

— Именно поэтому мы не делаем выводов по одному эпизоду.

— А по скольким уже можно начинать паниковать? Я люблю планировать.

Рей наконец заговорил.

— Достаточно.

Сказал он это не мне.

Велес понял. Его улыбка стала тоньше.

— Профессор Рей, корпус обязан фиксировать аномальные проявления.

— Фиксируйте. Не объясняйте их так, будто студентка виновата в сбое оборудования.

— Я не говорил о вине.

— Вы сказали «из памяти пользователя». Это удобная формулировка. Всё странное можно положить в голову ребёнка и закрыть протокол.

Ребёнка.

Я почти посмотрела на него возмущённо. Потом передумала. В комнате, где взрослые обсуждали, как мой браслет случайно написал фразу из сна, слово «ребёнок» было не худшей доступной защитой.

Кристиан молчал.

Опять.

Слишком тихо.

Я знала это его молчание. Не полностью, но уже достаточно. Он молчал не потому, что ему всё равно. Он молчал, когда считал слишком быстро: риски, выходы, старые правила, новые ловушки. Иногда мне хотелось схватить его за воротник и вытрясти оттуда хотя бы одну человеческую фразу. Иногда — не хотелось подходить вообще.

Сейчас было второе.

— Мы приостановим индивидуальные тесты Кан до конца дня, — сказала Ардова.

Велес повернулся к ней.

— Доктор Ардова, модуль синхронизации браслета...

— Можно перенести.

— Потеряем непрерывность.

— Сохраним студентку.

В комнате стало тихо.

Очень неловко тихо.

Велес посмотрел на Ардову уже без улыбки.

— Разумеется, — сказал он.

Снова это слово.

Мне захотелось записать отдельный словарь Марианы:

«Разумеется» — я не согласен, но сейчас неудобно спорить.

«Безопасность» — мы уже решили, но хотим, чтобы ты не кричала.

«Наблюдение» — мы смотрим, что можно взять.

«Профиль» — человек, у которого убрали всё лишнее, включая имя.

Когда нас отпустили, Рей задержал меня в коридоре.

— Ты идёшь в блок, — сказал он.

— Какое неожиданное разнообразие. А я думала, сразу в Нулевую бездну, босиком, с браслетом и табличкой «образец».

— Кира.

— Что?

— Не одна.

Я выдохнула.

— Я поняла.

— Нет, — сказал Рей. — Ты услышала. Понять — другое.

За его спиной Кристиан смотрел на внешнее стекло.

— А он? — спросила я.

Рей понял, куда я смотрю.

— Кристиан идёт со мной.

— На диагностику?

— На разговор.

— Это когда взрослые говорят «разговор», а потом кто-то выходит с новым уровнем травмы?

— Это когда я узнаю, почему он побледнел, увидев твою фразу.

Кристиан повернулся.

На секунду я увидела на его лице не злость и не холод.

Страх.

Очень быстрый. Сразу закрытый.

— Ты её уже видел, — сказала я.

Он молчал.

— Кристиан.

— Не здесь.

Вот и всё.

Два слова.

Не отрицание.

Не объяснение.

Не здесь.

В Мариане даже правда нуждалась в подходящем помещении.

Я пошла в блок не одна. Тимур ждал у поворота, будто случайно решил изучить стену. Лиза и Тина сидели чуть дальше на лавке. Тобиас стоял рядом с ними, Зик ковырялся в браслете и делал вид, что не подслушивает, хотя подслушивал, конечно, всем организмом.

— Ну что? — спросил Тимур.

— Технический сбой.

— Прекрасно. У меня уже коллекция. Можно обменивать три технических сбоя на один честный ответ?

— В Мариане честные ответы выдаются только по допуску.

Лиза поднялась.

— Ты правда видела фразу?

— Да.

— Ту самую?

— Да.

Она прижала блокнот к груди.

— Я записала её после твоего рассказа в дороге.

— Отлично. Теперь у нас есть сравнительная литература.

— Кира.

Я закрыла глаза.

— Да. Я знаю. Это плохо.

— Это не просто плохо, — сказал Зик. — Браслет не должен выводить свободный текст без команды интерфейса. У него есть набор маркировок, кодов, предупреждений. Фраза могла появиться только если её подал внешний контур или если браслет действительно считал образ как текст. Оба варианта ужасны.

— Спасибо, Зик. Ты всегда умеешь выбрать между «кошмар» и «кошмар с техническим приложением».

— Я стараюсь быть полезным.

Тимур посмотрел на него.

— Не говори это здесь.

Зик замер.

Потом кивнул.

Да.

Мы теперь все слышали слово «полезный» иначе.

В блоке нас ждал свободный час. Мариана называла его восстановительным промежутком. Восстанавливаться никто не умел. Лиза переписывала свои заметки. Тина смотрела в стекло. Тобиас пытался молча есть батончик, но упаковка шуршала так трагично, что хотелось поставить ей диагноз. Зик разбирал меню браслета. Тимур принёс мне воду.

— Опять? — спросила я.

— У тебя лицо сухой злости.

— Ты уже классифицируешь мои лица?

— Не для отчёта.

Он сел рядом на пол, спиной к дивану. Не слишком близко. Просто рядом.

— Я думала, тебя сейчас заберут на дополнительные тесты, — сказала я.

— Заберут. После ужина.

Я повернулась.

— Что?

— «Краткий повтор модуля групповой стабилизации». Прямо так и написали. Красиво, да?

Мне стало холодно.

— Тимур.

— Кан, не начинай.

— Я ещё ничего не сказала.

— У тебя лицо уже подало заявку.

— Ты можешь отказаться.

— Могу.

— И?

Он покрутил стакан в руках.

— И тогда они запишут, что у меня избегание процедуры после выявления профиля. И всё равно вернутся к этому завтра. Или послезавтра. Или поставят рядом со мной человека, которому плохо, и посмотрят, что будет без объявления процедуры.

Вот это было страшнее всего.

Потому что он понимал.

И говорил почти спокойно.

— Кто тебя этому научил? — спросила я.

— Ты.

Я открыла рот.

Закрыла.

— Не надо делать из меня образовательный ресурс.

— Поздно. Ты очень травматично полезная.

— Тимур.

Он улыбнулся. Усталой улыбкой, без своей обычной театральности.

— Я не собираюсь становиться их диваном, Кира. Но если я пойму, как это работает, я смогу не дать им использовать это вслепую.

— Это звучит как начало плохого решения.

— Да. Но оно моё.

Вот тут я замолчала.

Потому что после первой книги слово «моё» стало важным. Неприятным, неудобным, но важным. Нельзя было отбирать у человека выбор только потому, что тебе страшно за него.

Отличная моральная система. Очень раздражает в быту.

— Я пойду с тобой, — сказала я.

— Нет.

— Что значит нет?

— Значит, если ты будешь рядом, они будут смотреть не на меня, а на то, как я влияю на тебя. Я не хочу быть стабилизирующим фактором Киры Кан в первом же эксперименте.

— Ты не фактор.

— Вот именно.

Он сказал это мягко.

Но твёрдо.

И я поняла: Тимур тоже учится ставить границы.

Мир окончательно сошёл с ума.

Официально день после сбоя браслета должен был стать днём щадящей адаптации.

Мне очень понравилось это словосочетание. Щадящая адаптация. Звучит как вид пытки, который прошёл курс повышения квалификации по эмпатии.

Щадяще нас не загоняли в камеры. Щадяще не усиливали давление. Щадяще отменили модуль Тимура, потому что «групповой фон не достиг устойчивого значения». Щадяще перенесли индивидуальную диагностику Кристиана, и вот это уже тревожило сильнее всего: если Мариана переносила диагностику человека с загрязнённым приказом копьём, значит, либо она проявляла здравый смысл, либо готовила что-то хуже.

Я не любила оба варианта. Первый ломал мою картину мира. Второй слишком хорошо в неё вписывался.

Вместо камер нам назначили теоретический семинар.

В Мариане даже теория проходила в помещении, где одна стена была стеклянной, а за ней начиналась чёрная толща воды. Доктор Велес рассказывал о глубинном профилировании дара. На экране за его спиной возникали красивые схемы: дар как структура, давление как среда, реакция как данные, студент как...

Нет, студентом схема не называлась.

Схема называла нас «носителями».

Я подняла руку.

Велес остановился на середине фразы.

— Да, Кира?

Он уже начал использовать имя. Не «студентка Кан». Имя. Будто мы были почти союзниками в его прекрасном мире безопасной диагностики.

Меня от этого хотелось тщательно вымыть.

— Почему на схеме написано «носитель», а не «студент»?

В аудитории стало тише.

Лиза сразу открыла блокнот. Тимур чуть заметно улыбнулся: вот оно, доброе утро, конфликт прибыл по расписанию.

Велес не смутился.

— Потому что в данном контексте мы рассматриваем не образовательный статус, а отношение дара к человеку.

— То есть человек несёт дар.

— В упрощённом виде — да.

— А дар несёт человека?

Велес чуть наклонил голову.

— Интересная постановка вопроса.

— Не говорите так, будто хотите посадить мой вопрос в отдельную камеру.

Сзади кто-то фыркнул. Возможно, Тимур. Возможно, моя совесть, которая давно уже потеряла контроль над ситуацией.

— В некоторых случаях, — сказал Велес, — дар действительно влияет на поведение, восприятие и даже на жизненную траекторию студента. Именно поэтому важно понимать его природу.

— А в каких случаях понимание превращается в владение?

Пауза.

Ардова, сидевшая у боковой панели, подняла глаза.

Рей в дальнем конце аудитории перестал выглядеть скучающим.

— Исследователь не владеет объектом исследования, — сказал Велес.

— Зависит от исследования.

— Именно поэтому существуют протоколы.

— На первом курсе тоже существовали.

Велес не понял. Или сделал вид.

— Если вы имеете в виду события в Бермудском корпусе, — мягко сказал он, — Мариана не имеет отношения к тем нарушениям.

— Нарушениям, — повторила Лиза.

Велес посмотрел на неё.

— Да.

— Люди лежали под стеклом, потому что кто-то нарушил протокол?

Тина положила руку Лизе на локоть. Не удержала. Просто дала знать: я рядом.

Лиза не убрала руку.

Велес выбрал осторожный тон.

— Я понимаю эмоциональную нагрузку...

— Нет, — сказала Лиза. — Вы понимаете, как назвать её так, чтобы она поместилась в ваш семинар.

Тимур тихо выдохнул:

— Ого.

Я тоже почти сказала «ого».

Лиза не повышала голос. Но в этот момент она была страшнее Тобиаса с поднятым кулаком. Потому что Тобиас мог сломать дверь, а Лиза — формулировку.

Велес выдержал удар.

— Поэтому мы и говорим о границах исследования.

— Нет, — сказала Тина. — Вы говорите о них, потому что Кира спросила.

Теперь уже аудитория совсем замолчала.

Ардова закрыла планшет.

Рей смотрел на Велеса без выражения, но я уже научилась понимать: если Рей выглядел как идеально спокойный преподаватель, кому-то скоро придётся объяснять, почему его система делает глупости.

Велес медленно кивнул.

— Хорошо. Тогда сформулирую иначе. История Бермудского корпуса показала, что любая система контроля может стать опасной, если перестаёт видеть в студенте субъект. Мариана не идеальна. Но её задача — не использование дара, а предотвращение вреда.

— Чьего? — спросила я.

— Всех участников процесса.

— Когда говорят «всех», обычно первым из списка выпадает тот, кто не пишет отчёт.

Он посмотрел на меня долго.

— Именно поэтому вы имеете доступ к части отчётов.

— Части.

— Да. Полный доступ без подготовки может навредить.

И вот оно.

Снова.

Правда как опасность.

Не ложь, не запрет, не «вам рано». Хуже. Разумное предупреждение, в котором действительно было зерно смысла. После первого года я знала: не всё можно вывалить на человека сразу. Рыбка Сони ушла к морю, и я до сих пор не знала, было ли бы милосерднее знать больше или меньше.

Но Велес говорил это так, будто право решать всё равно оставалось у него.

— Тогда учите готовиться, — сказала я. — Не решайте вместо нас, что мы выдержим.

Ардова посмотрела на меня.

И ничего не записала.

Семинар продолжился, но уже без прежней гладкости. Велес стал точнее. Это было почти победой. Маленькой, неприятной, временной. В Мариане любые победы выглядели так, будто их нужно сразу продезинфицировать.

За соседними столами тоже спорили. Не так смело, как Лиза, но шёпотом, углами глаз, быстрыми взглядами на браслеты. Второй курс ещё вчера пытался выглядеть взросло: новые формы, исследовательские модули, серьёзные лица людей, которым наконец доверили не просто учиться, а изучать себя. Сегодня под этим взрослым слоем проступили обычные семнадцатилетние. Испуганные, злые, слишком умные для доверия и слишком юные для того, чтобы без последствий понимать, как именно их классифицируют.

Я вдруг подумала, что в этом была самая грязная честность Марианы.

Она не врала, что мы дети.

Она просто считала, что дети тоже могут быть данными.

И иногда я почти понимала, почему взрослые так говорят. Дар действительно мог убить. Давление действительно могло сломать. Не знать собственную магию было опасно. Но между «помочь понять» и «заставить проявиться» проходила тонкая линия.

Береговая, мать её, линия.

И я снова стояла на ней, хотя меня никто не спрашивал, хочу ли я новую старую должность.

После семинара нас отпустили в столовую, но атмосфера уже изменилась. Не только у нас. У всего второго курса. Кто-то смотрел на браслет иначе. Кто-то перешёптывался у стен. Кто-то смеялся слишком громко. Мариана не любила, когда студенты начинали думать не по расписанию.

И, как выяснилось, глубина тоже.

Вечером нас всё-таки вывели в общий коридор — на путь к ужину. Маршрут был тот же, что утром, но Мариана изменилась. Или мы начали замечать.

Стекло вдоль галереи стало темнее. Биолюминесцентные существа исчезли. Вместо них в воде плавали редкие точки света, слишком далёкие и неподвижные, чтобы быть живыми.

Лиза шла рядом со мной.

— Ты видишь? — спросила она.

— Что именно? Если скажешь «чёрную воду», я обижусь за очевидность.

— Нет. Стекло.

Я посмотрела.

Сначала увидела своё отражение.

Кира Кан. Высокий хвост из кудрей, тёмная исследовательская форма, ремни, браслет, светящийся слабым узором рукав. Выглядела я почти как человек, который знает, что делает.

Почти.

Потом отражение дрогнуло.

И за моим плечом появилась белая комната.

Не Мариана.

Не Бермудский корпус.

Тихая комната.

Стекло. Белый свет. Девочка, лежащая неподвижно. Не София. Не Марина. Не Екатерина. Другая. Без имени. Та, которой я обещала вернуться.

Я остановилась.

Лиза резко втянула воздух.

— Я тоже вижу.

В стекле перед ней не было её лица. Были страницы. Много страниц. И на каждой — имена. Некоторые написанные, некоторые пустые. Пустые строки чернели сильнее букв.

Лиза подняла руку к стеклу.

Тина перехватила её запястье.

— Не трогай.

Стекло перед Тиной тоже изменилось.

Я увидела только на секунду: Тина стоит перед кем-то в темноте, говорит «я помогу», а её ладонь уже лежит на чужой границе слишком тяжело. Человек отступает, но Тина не сразу понимает.

Тина побледнела.

— Это не сейчас, — сказала она.

— Что? — спросил Тобиас.

Его отражение вспыхнуло.

Я не успела отвернуться.

Он стоял в коридоре корпуса на острове, между группой и угрозой, огромный, крепкий, надёжный. Только в отражении он не защищал. Он толкал. Слишком сильно. Слишком первым. Лицо у него было испуганное, потому что сила уже пошла, а мысль только догоняла.

Тобиас отшатнулся от стекла.

— Этого не было.

— Возможно, — сказал Зик, голос сорвался. — Или было как возможность.

— Зик? — спросила Лиза.

Но Зик смотрел в своё отражение.

Там были схемы. Сотни схем. Он пытался построить модель, а модель закрывала людей прямоугольниками, стрелками и цветами риска. В какой-то момент в отражении Лиза стала узлом фиксации, Тина — граничной функцией, Тимур — стабилизатором, я — береговым профилем.

Зик резко закрыл глаза.

— Нет.

Тимур стоял у стекла последним.

Я повернулась к нему раньше, чем успела подумать.

Его отражение сначала было обычным. Он. Тёмные волосы, чёрная форма, улыбка, которая не успела включиться.

Потом за его спиной появилась наша группа.

Мы падали.

Не физически. Каждый в свою сторону. Лиза в страницы, Тина в чужие границы, Тобиас в силу, Зик в схемы, я — в воду. Тимур тянул руки ко всем сразу.

И не успевал.

Ни к кому.

Улыбка на его отражении исчезла.

Я шагнула к нему.

— Тимур.

Он моргнул.

Стекло снова стало стеклом.

Очень быстро.

Слишком быстро.

В коридоре включилась аварийная мягкая подсветка.

— Студенты, — прозвучал голос Велеса из динамиков. — Просьба сохранять спокойствие. Внешний контур галереи демонстрирует визуальные искажения из-за смены давления. Продолжайте движение к столовой.

— Визуальные искажения, — сказал Тимур.

Голос у него был обычный.

Почти.

— Конечно. У меня просто искажённо не хватило рук.

Лиза закрыла блокнот.

— Я ненавижу это место.

— Осторожно, — сказал Зик глухо. — Оно услышит.

И тогда за стеклом что-то ответило.

Не словами.

Давлением.

Вся галерея тихо сжалась.

Не физически — стекло не треснуло, стены не двинулись. Но лёгкие на секунду решили, что воздух стал гуще. Свет приглушился. Вода за стеклом перестала быть водой и стала чёрной поверхностью, которая смотрит.

Не зовёт.

Смотрит.

На дальнем конце галереи стоял Кристиан.

Мы не сразу его заметили. Он был у боковой двери, без копья, но с таким лицом, будто его только что вернули в место, где он когда-то оставил часть себя.

И стекло рядом с ним тоже показывало лишнее.

Я увидела не всё.

Только фрагмент.

Кристиан моложе. Лет шестнадцать. Волосы длиннее, лицо почти такое же холодное, но не от силы — от старания. Он стоит в камере Марианы, очень похожей на наши, только свет в ней белее. За стеклом — Александр. Не рядом. Не как отец. Как наблюдатель.

Молодой Кристиан держит артефактный контур. Его руки дрожат, но лицо нет.

За стеклом кто-то говорит:

— Исключительная устойчивость к приказному давлению.

Александр отвечает:

— Он умеет не мешать системе собой.

Отражение исчезло.

Кристиан стоял неподвижно.

Я поняла, что видела не только я.

Рей стоял чуть позади него.

И лицо у Рея было таким, что мне сразу стало ясно: он тоже увидел достаточно.

Кристиан медленно повернул голову.

— Не сейчас, — сказал он.

Те же слова, что раньше.

Но теперь они звучали не как отказ.

Как просьба.

После первого отражения никто уже не хотел идти к ужину.

Что было странно, потому что еда в Мариане, при всех её моральных недостатках, всё-таки оставалась едой. А после дня щадящей адаптации, терминологической войны и браслета-поэта организм должен был требовать калорий громче принципов.

Но мы стояли в галерее и смотрели на стекло.

Оно снова было обычным.

И именно это бесило.

Страшные вещи хотя бы могли бы иметь приличие оставаться страшными до конца. Нет. Стекло снова отражало коридор, наши тёмные костюмы, синие линии пола, далёкие огни станции. Ни тихих комнат. Ни страниц. Ни силы, которая приходит раньше мысли. Ни Тимура, который не успевает ни к кому.

Просто коридор.

Просто мы.

Как будто Мариана могла показать тебе внутренности и сразу вернуть обратно кожу: вот, пожалуйста, ничего не было, идите ужинать.

— Я не хочу туда, — сказала Лиза.

Голос у неё был маленький. Непривычно маленький.

Тобиас сразу шагнул ближе, но остановился. Не стал заслонять. Не стал трогать. Просто оказался рядом, как человек, который помнит, что не всякая поддержка начинается с руки на плече.

— В столовую? — спросил он.

— В любое место, где есть стекло.

Тина посмотрела на внешнюю стену.

— Здесь всё стекло.

— Спасибо, — сказала Лиза. — Очень помогла.

— Я не успокаиваю. Я уточняю проблему.

— Проблема уточнена: мы на дне океана в стеклянной лаборатории.

— И у нас ужин, — сказал Тимур. — Нельзя недооценивать трагедию расписания.

Он сказал это почти нормально.

Почти.

Я смотрела на него и видела не улыбку, а её работу. Как мышцы держат выражение, потому что так привычно. Как голос автоматически ищет шутку, чтобы остальные могли дышать. Как человек сам становится тем, что от него ждут, до того как система успеет оформить это красиво.

— Не надо, — сказала я тихо.

Тимур повернул голову.

— Что?

— Шутить, если не хочешь.

Он моргнул.

Улыбка исчезла.

Не резко. Не трагично. Просто ушла, как свет, который больше не надо держать включённым.

— А если хочу и не хочу одновременно?

— Тогда можно плохо пошутить.

Он подумал.

— Мариана — стеклянная кастрюля, а мы нервные пельмени.

Зик закрыл лицо рукой.

— Это ужасно.

— Кира разрешила плохо.

— Я беру ответственность, — сказала я.

И вот тут Лиза всё-таки засмеялась.

Сквозь дрожь, коротко, почти сердито. Но засмеялась.

Тимур посмотрел на меня. Не благодарно. Не торжественно. Просто так, будто между нами вдруг появилось маленькое место, которое никто ещё не успел назвать функцией.

Я отвела взгляд первой.

Потому что хватит уже мест.

У меня в жизни и так слишком много географии с последствиями.