Кристина Кан Море волнуется два

Я почувствовала, как губы сами хотят изобразить что-то неприлично саркастическое.

Кристиан, стоящий у стены, едва заметно покачал головой.

Не шути в протоколе.

Я мысленно показала ему язык. Лицом — нет. Училась, как могла.

Доктор Велес между тем перешёл к правилам: не покидать первичный сектор без сопровождающего, не активировать личные артефакты, не использовать дар вне учебных зон, не приближаться к внешним шлюзам, не входить в лифты с красной маркировкой, не касаться стеклянных секций во время смены давления, не вступать в контакт с внешней фауной.

— Внешней фауной, — повторил Тимур шёпотом. — То есть если светящаяся рыба попросит мой номер, я должен отказать.

Я открыла рот, чтобы сказать: «особенно если попросит вежливо».

Кристиан услышал это, кажется, ещё до того, как я успела вдохнуть. Его взгляд стал чуть тяжелее.

Я закрыла рот.

Мариана: один. Я: пока держусь.

После инструктажа нас провели через широкий коридор.

И вот здесь Мариана ударила по-настоящему.

Шлюз был функциональным. Коридор — уже нет.

Он открывался в огромный атриум, который уходил вверх и вниз одновременно. Я остановилась на пороге.

Под прозрачным полом виднелись нижние уровни: мосты, лифтовые шахты, синие огни, маленькие движущиеся фигуры. Над головой — стеклянный купол, за которым была не поверхность, а чёрная вода. Вдоль стен тянулись лаборатории с панорамными окнами. В центре висела вертикальная колонна света — не лампа, а магический интерфейс, многослойная схема, постоянно меняющаяся, как дыхание станции.

Вокруг двигались люди: исследователи, техники, маги, охрана, ассистенты. Никто не бегал. Никто не суетился. Всё текло по маршрутам. Как кровь по сосудам.

Мариана была живая.

И слишком хорошо знала, куда течёт каждая капля.

— Это… — Лиза за моей спиной выдохнула. — Это невероятно.

— Угу, — сказал Тобиас. — И если тут погаснет свет, мы все умрём очень эстетично.

— Не все системы завязаны на свет, — сказал Зик, но звучал неуверенно. — Здесь должны быть резервные контуры. Очень много резервных контуров.

— “Должны” — моё новое нелюбимое слово, — сказала я.

Лиза подняла планшет, но потом опустила.

— Я не знаю, как это записать.

Тина смотрела вверх, на чёрную воду над стеклом.

— Не записывай. Иногда сначала надо посмотреть.

Я посмотрела.

За стеклом проплыла медуза. Огромная, почти прозрачная, с тонкими голубыми нитями. Она скользнула над атриумом, и на секунду её тень прошла по лицам студентов, как чья-то мягкая рука.

Я ждала зова.

Опять.

Ничего.

Тишина здесь была ещё плотнее. Не отсутствие звука — станция гудела, люди говорили, где-то звякали лифты, интерфейс тихо пульсировал. Но под всем этим лежал слой молчания. Глубинный. Неподвижный. Такой, будто Мариана построила свои стены не вокруг воды, а вокруг этого молчания.

— Кан, — тихо сказал Тимур. — Ты опять ушла.

— Я здесь.

— Физически да. Морально ты уже составила завещание и оскорбила три архитектурных решения.

— Пять.

— Вот. Возвращаешься.

Я выдохнула.

И почти сразу на запястье почувствовала холод.

Сотрудница в чёрной форме подошла к группе.

— Браслеты-модули, — сказала она. — Надеть на левое запястье. Не активировать до команды.

— А если мы уже активировали? — спросил Тобиас, и вся группа повернулась к нему.

Сотрудница посмотрела на его руку.

Браслет на запястье Тобиаса мигнул жалобным голубым.

— Вы активировали модуль до прибытия?

— Он сам.

— Браслет не может сам.

— Вот и я так думал.

Лиза закрыла глаза.

Сотрудница сделала пометку в планшете.

— Ваш модуль будет перекалиброван. Отметка о несвоевременной активации внесена в первичный профиль.

— Уже? — не выдержала я.

Сотрудница посмотрела на меня.

Я тут же вспомнила Кристиана. Не шути. Не спорь. Не злись.

— В смысле, как оперативно, — сказала я с самой невинной интонацией, на которую была способна.

Тимур издал звук, подозрительно похожий на подавленный кашель.

Я взяла свой браслет. Он был лёгкий и неприятно тёплый. Как будто его уже держали.

На секунду мне захотелось бросить его в ближайший шлюз.

Вместо этого я надела.

Браслет сомкнулся мягко. Без щелчка. Без ощущения замка.

От этого стало хуже.

На внутренней стороне запястья вспыхнула тонкая линия. Потом погасла. Рисунок на предплечье под рукавом ответил короткой волной света.

Сотрудница замерла.

— Ваш артефактный рисунок активен?

— Он не артефактный, — сказала я.

— Отметка: нестандартная реакция на модуль.

— Я даже ничего не сделала.

— Именно, — сказала сотрудница и снова что-то отметила.

Я медленно вдохнула.

Мариана, судя по всему, умела раздражать профессионально.

И только начинала.

Прежде чем вести нас в зал первичной проверки, доктор Велес решил показать маршрут первого дня.

Разумеется, не потому, что студентам нужно было хоть немного прийти в себя после вида города, ввинченного в стену бездны. Нет. По протоколу.

В Мариане всё происходило по протоколу.

И это раздражало сильнее, чем хаос.

Хаос хотя бы признавался, что он хаос. Протокол улыбался, выдавал маршрутную карту и называл себя заботой.

— В течение первых суток вы не покидаете первичный сектор, — говорил Велес, пока мы шли по прозрачной галерее вдоль внешнего стекла. — Ваши комнаты, столовая, первичные лаборатории и зона отдыха находятся на одном контуре давления. Это снижает нагрузку на организм и дар.

— Как мило, — прошептал Тимур. — Они волнуются, чтобы нас не раздавило раньше расписания.

Я не ответила, потому что смотрела наружу.

За стеклом была не вода, а ночь, которая научилась двигаться. Толстые слои чёрного пространства. Вдалеке — огни других модулей. Совсем далеко — тонкие вертикальные линии шахт. Медузы поднимались и опускались вдоль стены впадины, как мысли, которым не дали стать словами.

Стекло было таким толстым, что даже смотреть через него было странно. Оно не просто отделяло от океана. Оно напоминало: между тобой и смертью есть материал, расчёты, магические контуры и чья-то уверенность, что всё это выдержит.

Я не любила зависеть от уверенности людей, которых не знала.

Галерея вывела нас к жилому сектору. Двери открылись беззвучно. Внутри — длинный коридор, тёмный пол, матовые стены, мягкие синие линии у пола. Никаких ковров. Никаких декоративных растений. Никаких странных картин, которые могли бы сделать место хоть немного похожим на общежитие.

— Каждая группа размещается в блоке из спальных комнат и общей зоны, — сообщил Велес. — Комнаты индивидуальные. После прошлого года были внесены изменения в политику психологической безопасности.

Я почувствовала, как рядом напряглась Лиза.

После прошлого года.

Так теперь называли нашу травму в архитектуре.

— То есть теперь нас не селят в общие комнаты, потому что кто-то наконец понял, что дети после катастрофы могут хотеть закрыть дверь? — тихо спросила я.

— Возможно, — ответила Тина. — Но ещё это удобнее для наблюдения.

Я посмотрела на неё.

— Ты умеешь превращать хорошие новости в правдоподобные угрозы.

— Я не специально.

— Именно поэтому эффективно.

Общая зона группы шесть оказалась неожиданно приличной: круглый стол, мягкие кресла, стена-экран, небольшой кухонный блок, панорамное окно, за которым чернела вода. На столе уже лежали пакеты с их именами. Не подарочные. Инструкционные.

Тимур поднял свой пакет двумя пальцами.

— Если внутри брошюра “Как перестать бояться глубины за три простых шага”, я уйду в медузы.

Лиза открыла свой.

— Расписание.

— Хуже.

Я тоже взяла пакет. Внутри лежали карта первичного сектора, временный пропуск, перечень правил, список запрещённых зон и маленькая карточка с надписью: «Ваш научный куратор будет назначен после первичной диагностики».

На обороте — пустая строка: «Область интереса».

Я уставилась на неё.

— Область интереса, — прочитала я вслух. — Как будто я кружок выбираю.

— Может, туда надо писать, что тебя интересует, — сказал Тимур. — Например: “не стать экспериментом”.

— Слишком длинно. Напишу: “выживание”.

— Универсально.

Зик рассматривал карту так внимательно, будто пытался сразу найти места, которых на ней нет.

— Здесь странная нумерация уровней, — сказал он.

— Зик, мы только вошли.

— Именно. На официальных схемах обычно не видны противоречия так быстро. Смотрите: жилой сектор помечен как А-3, адаптационные лаборатории — А-4, столовая — А-2. Но лифтовая шахта уходит ниже до А-9, а дальше указан “служебный переход” без номера. Так не делают, если система проектировалась линейно.

— Перевожу для тех, кто хочет прожить счастливую жизнь без схем, — сказал Тимур. — Зик нашёл подозрительный лифт.

— Я не говорил “подозрительный”.

— Но хотел.

Зик не стал отрицать.

Я подошла к окну. Снаружи в воде висели крошечные огни. Сначала я подумала, что это существа. Потом поняла: часть огней двигалась слишком ровно. Дроны. Наблюдатели. Маленькие глаза станции.

За нашей общей зоной тоже кто-то смотрел.

Не обязательно злонамеренно.

Вот это и было неприятно.

— Здесь красиво, — сообщила я, осторожно касаясь стекла пальцами.

— Не трогать внешние стеклянные секции во время смены давления, — автоматически произнесла Лиза.

Я сразу отдёрнула руку.

— Сейчас смены нет, — сказал Тимур. — Но Лиза уже интегрировалась в систему и готова заменить голосовые оповещения.

Лиза покраснела.

— Я просто запомнила правило.

— Мы любим тебя именно за это. И боимся.

Доктор Велес дал нам десять минут. Десять минут, чтобы оставить лишние вещи, осмотреть комнаты, выпить воды и “привести эмоциональный фон к базовому уровню”.

Я чуть не спросила, где именно у меня хранится базовый уровень и можно ли заказать новый, потому что старый, кажется, остался в первом классе обычной школы. Но Кристиан стоял в коридоре у входа в блок, и я прямо кожей почувствовала его предупреждение.

Не шути в протоколе.

Я пошла в свою комнату.

Комната была небольшой, но не клеткой. Узкая кровать, стол, шкаф, санитарный блок, окно во внешнюю темноту. На столе — встроенная панель связи. На стене — мягкая линия света. Всё чисто, дорого, функционально. Нигде не было ничего лишнего. Даже пыли.

Я поставила сумку на кровать.

Плюшевая акула выглянула из бокового кармана с видом существа, которое явно не подписывалось на глубоководную исследовательскую практику.

— Не смотри на меня так, — сказала ей я. — Ты сама решила быть эмоциональной поддержкой.

Акула молчала. У неё были сильные позиции в переговорах.

Я подошла к окну.

За стеклом — вода. Не пейзаж. Не вид. Среда. То, что было везде. Я попробовала представить, что открою окно, и сразу отступила на шаг. Глупая мысль. Невозможная. Но тело отреагировало раньше разума.

На подоконнике лежала тонкая полоска металла.

Я нахмурилась. Взяла.

Это был не предмет Марианы. Отец дал мне аварийный артефакт, и он сейчас лежал в кармане сумки. Этот металл был другой: маленькая пластина с едва заметным знаком волны, перечёркнутой вертикальной линией.

Я не успела понять, что это, потому что за дверью постучали.

Я быстро спрятала пластину в карман куртки.

— Да?

Вошёл Кристиан.

Один.

Без копья.

От этого комната сразу стала меньше.

— Я не знал, что тебя поселят сюда, — сказал он.

— Утешительно. А то я уже подумала, что ты начал оставлять загадочные металлические сюрпризы на подоконниках.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Что?

Я замерла.

Ошибка.

— Ничего.

— Кира.

Я достала пластину.

Кристиан взял её, и лицо у него почти не изменилось. Почти.

Но я уже научилась читать это “почти”.

— Что это? — спросила я.

— Метка старого внутреннего допуска.

— Старого — это насколько старого?

— До моего второго курса.

— Прекрасно. А почему она на моём подоконнике?

Кристиан провёл пальцем по знаку.

— Не знаю.

— Ты говоришь “не знаю” так, будто знаешь достаточно, чтобы не радоваться.

— Это знак технического перехода, которого не должно быть в жилом секторе.

— Конечно. Я только приехала, а у меня уже в комнате предмет, которого не должно быть. Быстро работаю.

Я вернула пластину.

— Никому не показывай пока. Даже Рею.

— Даже Рею?

— Сначала я должен понять, к какому уровню она относится.

— Ты забываешь, что “никому не показывай” после первого курса звучит как начало плохого решения.

Он встретил мой взгляд.

— Не забываю.

Между нами повисла тишина. Не глубинная. Наша собственная. Та, в которой было слишком много того, что мы не проговорили после Бермудского корпуса.

— Ты в порядке? — спросила я.

Кристиан чуть усмехнулся. Без радости.

— Мы уже в Мариане. Здесь это вопрос с подвохом.

— Тогда сформулирую иначе. Тебе плохо?

— Не больше, чем ожидалось.

— Это отвратительный ответ.

— У меня есть хуже.

— Верю.

Он посмотрел в окно, на чёрную воду.

— Я думал, когда вернусь сюда, будет проще. Потому что я уже знаю маршруты, уровни, правила. А оказалось, тело помнит быстрее головы.

— Что именно?

Кристиан молчал так долго, что я почти решила, что он не ответит.

— Что здесь лучше быть удобным, — сказал он наконец.

У меня сжалось горло.

— А ты не будь.

— Очень простая рекомендация.

— Я вообще полна простых рекомендаций. Не становись инструментом. Не слушай отца. Не позволяй станции делать вид, что она умнее твоего страха. Не умирай. Могу оформить списком.

На этот раз он почти улыбнулся.

— Оформи. Лиза проверит.

Я тоже почти улыбнулась.

В коридоре прозвучал сигнал сбора.

Кристиан сразу стал ровнее. Не сильнее. Не спокойнее. Именно ровнее — как поверхность, которую пригладили ладонью.

Я это увидела и возненавидела Мариану ещё чуть-чуть.

— Пойдём, — сказал он.

— В зал первичной проверки?

— Да.

— Где мне активируют браслет и назовут чем-нибудь оскорбительно научным?

— Скорее всего.

— Отлично. Люблю, когда день держит темп.

Мы вышли в коридор. Кристиан шёл на полшага впереди, как проводник. Я — рядом, как человек, который не собирался признавать, что мне нужен проводник.

Но когда мы вернулись в общую зону, Тимур посмотрел на меня и сразу понял, что что-то случилось.

Он ничего не спросил.

Просто встал рядом.

И я впервые за всё время в Мариане почувствовала не наблюдение.

Присутствие.

После активации браслетов нас провели в зону первичного сканирования. Не в лабораторию — нет, слово “лаборатория” было бы слишком честным. Это называлось «зал первичной проверки». Просторная комната с полукруглыми креслами, прозрачными экранами и мягким синим светом. В стене — огромное окно в чёрную воду. За ним что-то светилось и двигалось, но слишком далеко, чтобы понять форму.

Каждого студента просили по очереди встать на круг в полу. Свет поднимался снизу, браслет мигал, экран выдавал краткий профиль: имя, группа, основной дар, уровень допуска, дополнительные отметки.

Лиза первой прошла сканирование. Экран отобразил:

ЛИЗА ВОРОНЦОВА.

ВТОРОЙ КУРС. ГРУППА ШЕСТЬ.

ПРОФИЛЬ: ФИКСАЦИЯ / ИМЕННОЙ КОНТУР / ДОКУМЕНТАЦИОННАЯ УСТОЙЧИВОСТЬ.

ДОПУСК: БАЗОВЫЙ РАСШИРЕННЫЙ.

— Документационная устойчивость, — прошептал Тимур. — Лиза, тебя признали канцелярским ботом.

— Это не смешно, — сказала Лиза, но глаза у неё блеснули.

Тимур прошёл следом.

ТИМУР САФИН.

ВТОРОЙ КУРС. ГРУППА ШЕСТЬ.

ПРОФИЛЬ: ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ СТАБИЛИЗАЦИЯ / ГРУППОВОЙ РЕЗОНАНС.

ДОПУСК: БАЗОВЫЙ.

Тимур застыл.

— Простите, — сказал он, — эмоциональная что?

Сотрудник у панели даже не поднял головы.

— Базовое определение предварительного профиля. Уточняется куратором.

— Я думал, мой профиль — плохие шутки и выживание на харизме.

— Возможно, это и есть проявление, — сказал Зик.

— Зик, я сейчас не готов к тому, что ты научно объяснишь мою личность.

Я смотрела на строку «групповой резонанс» и чувствовала неприятное узнавание. Вот так начиналось. С красивого названия. С аккуратного определения. С того, что живого человека превращали в полезную функцию.

Тимур поймал мой взгляд.

И улыбнулся.

Не так широко, как обычно. Чуть напряжённо.

Мол, всё нормально.

Я не поверила.

Тина получила профиль «границы влияния / эмоционально-ментальная чувствительность». Тобиас — «силовая реакция / защитный импульс / высокая первичная отдача». Зик — «системный анализ / техномагическая восприимчивость / повышенная когнитивная нагрузка».

— Повышенная когнитивная нагрузка, — сказал Тимур. — Зик, твой мозг официально страдает от самого себя.

— Это не новость, — сказал Зик, бледный, но почти довольный.

Потом настала моя очередь.

Я встала на круг.

Свет поднялся снизу. Браслет на запястье стал холодным. Рисунок на предплечье вспыхнул под рукавом, и ткань на секунду стала прозрачной от света.

В зале стало тише.

Я почувствовала взгляды. Сотрудников. Студентов. Группы. Рея у двери. Кристиана, стоящего чуть позади него.

Экран моргнул.

Появилась первая строка:

КИРА КАН

Потом задержка.

Слишком длинная.

Вторая строка:

ВТОРОЙ КУРС. ГРУППА ШЕСТЬ.

Снова задержка.

Браслет на руке нагрелся.

Экран вспыхнул и выдал:

ПРОФИЛЬ: НЕСТАНДАРТНЫЙ БЕРЕГОВОЙ КОНТУР.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ МАРКЕРЫ: ПОЗДНЕЕ ПРОБУЖДЕНИЕ / СИРЕННЫЙ СЛЕД / РЕАКЦИЯ НА ХОРОВОЙ КОНТУР / НЕИДЕНТИФИЦИРОВАННАЯ ГЛУБИННАЯ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ.

ДОПУСК: РАСШИРЕННОЕ НАБЛЮДЕНИЕ.

Я смотрела на экран.

Не студентка.

Не девочка.

Не Кира.

Нестандартный береговой контур.

Расширенное наблюдение.

Вот так быстро человек становился строкой.

— Ну, — сказала я в полной тишине, — хотя бы “неидентифицированная” звучит загадочно. Всегда мечтала быть проблемой, которую не успели нормально назвать.

Никто не засмеялся.

Даже Тимур.

Доктор Велес подошёл ближе. Не слишком близко — на расстояние, которое вежливые люди считали уважительным, а люди с опытом Бермудского корпуса — расчётливым.

— Кира, твой профиль действительно требует расширенного внимания, — сказал он. — Это не наказание и не ограничение. Мы обязаны учитывать обстоятельства позднего пробуждения, контакт с сиренным контуром и участие в событиях прошлого года.

— Участие, — повторила я. — Как будто я записалась на кружок.

Велес не моргнул. Только большой палец снова скользнул по краю манжеты: миллиметр вправо, миллиметр обратно. Он отметил реакцию так аккуратно, что почти сделал вид, будто ничего не произошло.

— Я понимаю, что формулировки могут казаться холодными.

— Нет, что вы. “Сиренный след” звучит очень уютно. Почти как название духов.

Тимур за моей спиной тихо вдохнул, будто собирался рассмеяться и умереть одновременно.

Кристиан у двери не двигался. Но я знала: он сейчас мысленно пишет мне на лбу большими буквами «НЕ ШУТИ».

Поздно.

Велес не повысил голос.

— Ирония — естественная защитная реакция, — сказал он.

Вот.

Вот как это работало.

Ты говоришь фразу, а они забирают у неё зубы, кладут на стекло и подписывают: защитная реакция.

Я почувствовала, как злость поднимается к горлу.

Браслет на запястье мигнул.

На ближайшем экране появилась маленькая строка:

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ВСПЛЕСК. УРОВЕНЬ НИЗКИЙ.

— Ой, — сказал Тимур. — Он ябеда.

— Ваш браслет не оценивает вас, — сказал Велес.

— Правда? А выглядит как маленький доносчик.

— Он фиксирует изменения состояния, чтобы куратор мог вовремя предложить помощь.

— В таком случае передайте моему будущему куратору, что помощь можно начать с удаления доносчика.

На этот раз Велес посмотрел уже не только на меня. На Рея.

Рей стоял у двери, скрестив руки на груди, и с таким выражением наблюдал за сценой, будто давно хотел проверить, сколько секунд понадобится Мариане, чтобы начать раздражать меня официально.

— Профессор Рей, — сказал Велес, — возможно, студентке Кан потребуется предварительная беседа до распределения.

— Разумеется, — ответил Рей. — С человеком или с браслетом?

Велес выдержал паузу.

— С научным сотрудником.

— Хорошо. Научному сотруднику стоит начать с того, что Кира после прошлого года не любит, когда её реакцию классифицируют раньше, чем ей отвечают.

В зале стало ещё тише.

Я почувствовала почти неприличное удовольствие.

Рей был взрослым. Это плохо.

Но иногда он был взрослым, который умел направить нож не в ребёнка, а в систему.

Велес улыбнулся. Тонко.

— Именно для этого и существуют кураторы. Чтобы переводить индивидуальные реакции в безопасный образовательный процесс.

— Формулировка записана, — сказала Лиза автоматически.

Все посмотрели на неё.

Лиза покраснела, но планшет подняла.

— Что? Он действительно это сказал.

— Лиза, — прошептал Тимур, — ты наше страшное оружие.

Велес сделал вид, что его не смутила студентка, документирующая его собственную гладкость.

Я шагнула с круга. Браслет снова мигнул, но экран уже погас. Мне хотелось сорвать его. Очень хотелось. Но это было бы слишком красиво, слишком предсказуемо и слишком удобно для строки «импульсивное сопротивление адаптационному модулю».

Я не сорвала.

Просто опустила рукав ниже.

Тимур сразу оказался рядом.

— Нестандартный береговой контур, — сказал он тихо. — Звучит как группа, которую слушают только очень печальные люди в чёрном.

— Я уже ненавижу название.

— Можно переименовать. Например, “Кира и административные кошмары”.

— Слишком документально.

— “Кира и бездна, которая не попросила разрешения”.

Я посмотрела на него.

— Это уже лучше.

Он улыбнулся.

— Я стараюсь.

Кристиан подошёл не сразу. Сначала дождался, пока Велес отвернётся к следующей группе. Потом встал рядом со мной так, чтобы не закрывать меня от остальных, но перекрыть прямой взгляд сотрудников у панели.

— Ты справилась, — сказал он.

— Я чуть не сказала научному координатору, что его браслет ябеда.

— Ты сказала.

— Значит, справилась плохо.

— Ты не сняла браслет.

— Планка низкая.

— В Мариане иногда это уже победа.

Я посмотрела на него.

— У тебя тоже была такая строка?

— Какая?

— Не “студент”. Что-то вместо тебя.

Он ответил не сразу.

— У меня было: “стабилизационная совместимость”.

Я почувствовала, как всё внутри неприятно опустилось вниз.

Стабилизационная совместимость.

Даже не человек, который умеет держаться. Не мальчик, которому страшно. Не сын, которого отец учит быть идеальным.

Совместимость.

— Звучит как деталь, — сказала я.

— Так и было задумано.

Я хотела что-то сказать. Что-то хорошее. Что-то, что не будет жалостью, потому что Кристиан на жалость реагировал, как глубоководная станция на трещину в стекле: сразу закрывал все шлюзы.

Но в этот момент свет в адаптационном зале мигнул.

Не сильно. Раз.

И тишина под гулом станции вдруг стала плотнее.

Я обернулась к окну.

За стеклом что-то двигалось.

Сначала я решила, что это медуза. Большая, слишком тёмная, с длинными нитями. Потом поняла: нет. Форма была не такой. Она не плыла. Она будто висела в воде вертикально и поворачивалась очень медленно, как огромная мысль, которой стало интересно.

Существо — если это было существо — не имело лица.

Но я почувствовала взгляд.

Не зов.

Не песню.

Не просьбу.

Внимание.

Браслет на запястье стал ледяным.

На экране рядом с окном сам собой вспыхнул символ: круг, перечёркнутый вертикальной линией.

Тот же знак, что на пластине в моей комнате.

Кристиан увидел.

Рей тоже.

Доктор Велес обернулся последним.

— Технический сбой, — сказал он слишком быстро.

Я не отводила взгляд от тёмной формы за стеклом.

— Конечно, — сказала я тихо. — В этой школе всё самое живое сначала называют сбоем.

А потом в глубине, за огромным окном зала первичной проверки, тень очень медленно повернулась к свету.

И я впервые поняла: Мариана смотрит не только через людей.