Кристен Леро Другая сторона Элис

От автора.

Эта книга предназначена исключительно для читателей старше восемнадцати лет.

В ней описаны сцены насилия, убийств, пыток и сексуальных отношений между персонажами. Также присутствуют упоминания жестокого обращения по отношению к детям, сцены, связанные с употреблением алкоголя, и эпизоды панических атак, в том числе с описанием физических и эмоциональных проявлений. Некоторые поступки персонажей и описанные события могут показаться неприемлемыми, жестокими или вызывающими отторжение.

Автор не поддерживает и не оправдывает насилие, жестокость и противоправные действия, описанные в книге. Всё происходящее является вымыслом и служит исключительно художественным целям.

История не несёт исторической достоверности.

Спасибо тем, кто продолжает чтение.

Если у вас есть мнение о книге или отдельных главах можете написать как отзыв к главе, так и к книге в целом.

Я читаю все комментарии.

Пролог

Я знала, что войду.

Это важно понять сразу. До Харпера, до папки, до всего остального.

Когда в семнадцать я нашла ту коробку под кроватью матери – я уже вошла. Просто понадобилось ещё восемь лет чтобы дверь открылась с той стороны.

Чикаго не спит. Притворяется.

Лежит в темноте с открытыми глазами и ждёт пока ты решишь, что он безопасен. Потом поворачивает голову.

Я выросла здесь. Знала это. И всё равно думала что невидимость моя защита.

Меня зовут Элис Грейсон. Мне двадцать пять. Бухгалтер в конторе «Миллер и сыновья» – чужие деньги, бумажная пыль и много данных. Очки с роговой оправой, юбка ниже колен, волосы убраны подальше от лица. Я умела быть мебелью. Думала, что это профессия.

Прошлой зимой я увидела кое-что лишнее.

Огромные суммы утекали по фиктивным контрактам – арматура для несуществующих строек, поставщики без адресов, подписи без лиц, фиктивные ко. Деньги растворялись. Я видела эту схему раньше. В тетрадях мёртвого человека.

Моего отца звали Джон Грейсон. Городской аудитор. Двадцать лет назад его машина слетела с дороги поздно ночью. Полиция назвала это несчастным случаем.

Его записи я нашла в семнадцать. Тетради. Убористый почерк, красные пометки, колонки цифр и дат. На последней странице схематичный рисунок. Пять растопыренных пальцев. Одно слово, обведённое красным так сильно, что карандаш прорвал бумагу.

Mano.

Я носила этот листок восемь лет. Бумага протёрлась на сгибах до прозрачности.

Начала копать когда увидела ту же схему в бухгалтерии. Тихо, методично, зная что никто не заметит. Думала, что невидимость всё ещё работает.

Она давно не работала.

Тот вторник пах мокрым асфальтом после ливня и прелыми листьями, которые начали облетать с деревьев. Неоновая вывеска аптеки напротив отражалась в лужах – красные буквы расплывались, дрожали когда проходил грузовик. С улицы долетел трамвайный звонок – один раз, коротко. Холодный кофе стоял у локтя.

Они вошли без стука.

Первый – крупный, с тяжёлым взглядом. Второй – Том Харпер. Костюм из камвольной шерсти, не новый, но с правильными складками на локтях. Вошёл как входят люди которые знают что добыча никуда не денется.

Переговорная находилась в конце коридора. Лампа под жестяным абажуром бросала жёлтый круг и оставляла углы в темноте. За единственным окном узкая полоса переулка, пожарная лестница. Где-то там Чикаго шёл по своим делам и никому не был должен.

Харпер сел напротив. От него не пахло ничем. Совсем. Я запомнила именно это.

Раскрыл папку.

Мои таблицы. Мои запросы. Мои передвижения.

На предпоследней странице – маршрут. Вторник, три недели назад, улица Кларк. Я шла туда пешком. Никому не говорила. Адрес записала на клочке бумаги и выбросила в урну на углу.

Урну которую никто не должен был проверять.

Я подняла взгляд. Харпер ждал. Я не спросила.

Некоторые вопросы опаснее ответов.

– Полпроцента, Элис. – Голос тихий, почти мягкий. – Стандартная формула амортизации для разовых контрактов. Разница ничтожная. Но именно она вывела нас на вас. – Пауза. – Вы очень умны. Не каждый аудитор увидел бы эту схему.

– Нам нужен человек внутри картеля La Mano.

La Mano.

Под столом левая рука нашла правую. Коротко, почти незаметно.

Восемь лет я носила это слово как чужой долг. Теперь оно сидело напротив в костюме с правильными складками и предлагало войти туда, откуда мой отец не вышел.

– Нет, – сказала я.

Уже знала что не поможет.

– Элис. – Моё имя без давления, почти сочувственно. – Нам нужен человек, который понимает цифры. Который уже внутри этой истории.

– Я бухгалтер. Моя мать больна. Я не…

– Знаю о вашей матери. – Просто факт. Как о погоде. – Лечение дорогое. Мы можем это решить.

– Нет.

Харпер помолчал. Встал. Застегнул пуговицу пиджака. Направился к двери. Не обернулся.

– Картель уже знает что кто-то копал под их схему. – Тот же голос, ровный. – Пока не знают кто. Это ненадолго. Но. – Пазуа. – Когда узнают, вашу мать найдут первой. Вас второй.

Ноготь нашёл заусенец на большом пальце.

– Это не угроза. Это хронология.

Обернулся. Посмотрел спокойно, почти устало.

– Сожалею, что разговор зашёл так далеко.

За грудиной поднималось что-то холодное и очень ровное. Не страх. Старше страха. Во рту появился вкус железа.

– Хорошо, – сказала я.

Не потому, что убедил. А потому, что восемь лет я ждала пока дверь откроется.

Вот она открылась.

Харпер выдохнул – едва заметно. Взял папку. Пошёл к двери.

Я сидела. Слушала как хлопает дверь в конце коридора. Потом трамвайный звонок снова с улицы, через стекло. Город шёл по своим делам.

Убрала руки в карман. Нащупала сложенный листок. Большой палец опять до крови. Провела по нижней губе языком.

Я не остановлюсь. Даже если надо бы.

Особенно если надо бы.

Глава 1 Отголоски, которые тянут назад

Дом пах яблочным пирогом и старыми духами матери. Она открывала тот флакон только по особым случаям. Я стояла в прихожей и не могла заставить себя снять пальто.

– Элис! Пирог почти готов. Решила побаловать тебя перед отъездом. Скоро заедет дядя Роберт, отвезёт к подругам.

Мать стояла у газовой плиты в старых перчатках для выпечки – конфорка шипела, синий огонь дрожал под чайником. Двигалась осторожно, будто берегла что-то внутри на потом. Я смотрела на её спину. Она не знала. Готовила, суетилась – и не знала.

– Привет, мам.

Я обняла её за плечи и постаралась запомнить – тепло, мягкость рукава, запах.

Она нахмурилась оборачиваясь.

– Что с тобой? Выглядишь ужасно.

– Много работы. – Я отпустила её, сделала шаг назад. – Мам, я уезжаю в командировку. На три месяца. Примерно.

Молчание. Она смотрела на меня долго, внимательно. Потом кивнула.

– Ладно. Позвони как доберёшься. И будь аккуратна.

Я прижалась к ней ещё раз. Она не спросила ничего.

– Иди, мам. Дядя ждёт.

Входная дверь хлопнула. Шаги стихли на лестнице. Дом замолчал.

Я всё ещё стояла в пальто.

Сняла. Повесила. Прошла в комнату, не знала зачем, но ноги знали. Привели к полке, куда я не смотрела несколько месяцев.

Там стояла фотография.

Маленькая девочка. Плюшевый медведь прижат к груди обеими руками, как держат то, без чего не выживешь. Я знала, что это я. Медведя помнила смутно, как помнят запах а не образ. Саму себя на этой фотографии не помнила. Тот кусок детства просто отсутствовал.

Я поставила фотографию обратно.

Чемодан стоял в углу – старый, с латунными застёжками. Будто ждал своего дня. Я раскрыла его на кровати и начала собирать. Стопки, слои, ничего лишнего.

Девяносто дней. Руки складывали свитера. Я продолжала считать.

Застегнула чемодан. Посмотрела на него, потом на фотографию.

Через час постучали.

Харпер вошёл без лишних слов – снял пальто, огляделся. Взгляд двигался по комнате методично: окна, выходы. Не жильё. Периметр.

– Вы же понимаете куда согласились войти?

– La Mano – картель. Понимаю.

– Нет. – Без раздражения. – Вы знаете только слово. Это другое.

Он раскрыл тонкую папку на столе. Схема в три уровня – большинство имён зачёркнуты жирными линиями, некоторые заменены цифрами. Бумага плотная, края чуть потрёпаны. Эта схема существовала давно.

– Наверху легальный бизнес. Лица в торговых палатах, банках, городском совете. В середине логистика. Люди которые перемещают деньги и не знают чьи они. Внизу всё остальное.

Я смотрела на зачёркнутые имена. Видела промежутки между ними – интервалы, в которые утекают деньги прежде, чем кто-то успевает спросить куда. Это я умела читать.

– Вы будете работать на стыке первого и второго уровня. Видеть достаточно, чтобы быть полезной нам. Достаточно мало, чтобы они доверяли.

– Меня могут раскрыть.

– Да. – Не смягчил. – Поэтому ваша легенда должна держаться изнутри, не снаружи. Думайте как Алисия – не как Элис Грейсон. Разные люди, разная история, разные привычки. Алисия не боится денег. Она к ним равнодушна. Это важно.

– Алисия. – Попробовала имя на вкус. – А Грейсон?

Он посмотрел на меня.

– Грейсон оставите здесь.

Я хотела что-то сказать. Не нашла.

– Если вас раскроют – у нас будет очень короткий промежуток чтобы вытащить вас. Очень короткий, это значит можем не успеть. Я говорю это не чтобы напугать. Каждое решение там должно быть взвешенным. Не быстрым. Взвешенным.

За окном шумел город. Ровно. Никому не интересный.

– Вы боитесь?

– Да.

– Хорошо. – Он закрыл папку. – Страх говорит где край. Слушайте его.

Достал из кармана бархатный футляр. Положил на стол. Рядом – конверт.

– Откройте.

Изумруды в золоте – тяжёлые, старые.

– Легенда требует статуса. Не нового. Унаследованного. Носите их так, будто они перешли от прабабушки. Алисия Валенсиано из состоятельной семьи, это часть того, почему Корелли её примет. – Кивнул на конверт. – Здесь деньги на первые расходы. Отдельно для вашей матери. За лечение уже внесена оплата от вашего имени.

Я смотрела на конверт. Не притрагивалась.

– Это давление.

Он помолчал.

– Да. Давление. И единственный способ гарантировать, что вы не исчезнете через неделю, когда вам нужно будет вернуться к ней. Теперь не нужно. – Посмотрел прямо. – Я не буду делать вид, что это чистая сделка. Она не чистая. Но условия вы знаете.

Это было хуже, чем если бы солгал.

Я взяла конверт.

Он кивнул – коротко, без торжества.

– Едем. Покажу квартиру.

Харпер вёл сам. Мы выехали на Мичиган. Трамвай шёл навстречу – объявление на борту обещало мыло «Палмолив». Я смотрела пока не исчез за поворотом.

Луп. Девятый этаж. Тяжёлый известняковый фасад, внизу река блестела как разлитое масло.

В лифте – старом, с решётчатыми воротами которые нужно закрывать вручную – я держала изумруды в кулаке. Холодные.

Квартира была больше, чем я ожидала. Высокие потолки, лепнина, паркет тёмного дерева. Мебель добротная, без лишнего. Харпер шёл впереди – не объяснял, ждал пока я сама пройду.

Шаги звучали иначе, чем дома. Паркет здесь был плотнее – звук не уходил в пол, возвращался.

На подоконнике стояла пепельница – чистая, но с тонкой желтоватой каймой внутри. Кто-то жил здесь до меня. Курил и смотрел на реку.

За стеной кто-то включил радио – джаз, приглушённый, как через подушку.

У двери Харпер протянул ключи.

– Здесь будете жить. В блокноте на столе всё, что нужно знать об Алисии Валенсиано. Выучите до завтра. В семь вечера начнём работать с легендой.

Я взяла ключи. Он уже повернулся к лифту когда я сказала:

– Том.

Остановился. Я впервые назвала его по имени, мы оба это заметили. Он не обернулся. Стоял спиной, лицом к закрытым воротам лифта.

– Если я не справлюсь…

Не закончила.

Пауза. Потом ответ в стену:

– Справитесь.

Вы не знаете этого.

Нет, – согласился он. – Не знаю.

Он помолчал. Потом добавил, не оборачиваясь, в закрытые ворота лифта:

– У меня была сестра. Младшая. Она умела читать людей по рукам, не хиромантия, просто смотрела, как человек держит вещи и говорила, что это значит. – Пауза. – Вы держите ключи так же, как она держала книги.

Он не объяснил, что это значило. Ворота лязгнули.

– Под ковриком найдёте револьвер. Тридцать восьмой калибр. К концу недели научитесь разбирать вслепую.

– Зачем бухгалтеру?

– Потому что бухгалтер, это то кем вы будете выглядеть. Не то, кем придётся быть.

Ворота закрылись.

Я смотрела на ключи в своей руке ещё долго после того как он ушёл.

Зашла в квартиру и открыла блокнот на столе.

Убористые строчки, чернила свежие. Алисия Валенсиано. Двадцать восемь лет. Майами, Флорида. Отец – Рикардо Валенсиано, умер в двадцать четвёртом. Мать – Розария, урождённая Де Лука, живёт в Неаполе. Собака в детстве. Рыжая.

Прочитала дважды. Закрыла глаза, повторила про себя: Алисия. Двадцать восемь.

Имя не ложилось. Слишком много гласных, язык спотыкался на втором слоге.

Произнесла вслух – тихо, в пустую комнату:

– Алисия Валенсиано.

Стены не ответили. Город за окном не обратил внимания.

Я открыла блокнот снова. Читала, как читают финансовый отчёт, строка за строкой, без пропусков. Запоминала не слова. Запоминала интервалы между словами – места, где история могла дать трещину, если её потянуть.

Собака.

Я никогда не держала собак. Мать была против шерсти на мебели.

Алисия держала. Алисия любила.

Я повторила это себе и почувствовала что-то странное. Ближе к любопытству. Как примеряешь чужое пальто и обнаруживаешь, что оно почти по размеру.

Это было неприятнее всего остального за сегодня.

Закрыла блокнот. Нашла под ковриком то, что обещал Харпер – завёрнутый в тряпицу револьвер, холодный и тяжелее чем я ожидала. Положила на стол рядом с блокнотом. Смотрела на них.

Чужая жизнь и оружие для неё.

Легла поздно. Лепнина по периметру – листья, завитки, что-то похожее на виноград. Считала. Двадцать три. Потом ещё раз.

Повернулась на бок. Нашла взглядом револьвер на столе – тёмный силуэт в темноте. Лежит там, где оставила.

Девяносто дней. Три месяца.

Утром проснулась раньше будильника.

Лежала не двигаясь. Слушала незнакомые звуки, незнакомый запах, давление чужого матраса под лопатками и тяжесть одеяла. Потом вспомнила где нахожусь. Не испугалась. Просто вспомнила как задачу оставленную с вечера.

Встала. Умылась холодной водой. Кран скрипел, горячая шла медленно.

Открыла чемодан. Достала платье, которое никогда не носила на работу – тёмно-синее, с низким воротом, купленное год назад. Оделась. Надела изумруды.

Подошла к зеркалу.

Элис Грейсон смотрела на меня – привычное лицо, волосы ещё не убраны. Я стояла дольше чем обычно. Потом сняла очки.

Без них лицо становилось другим. Мягче по краям. Алисия Валенсиано не прятала бы лицо.

Я убрала очки в футляр. Лицо в зеркале было почти чужим.

Взяла блокнот. Села у окна. За стеклом Чикаго просыпался. Я слышала, как молочник оставил бутылки у соседнего подъезда, звяканье стекла долетело на девятый этаж.

Начала читать.

Страх никуда не делся. Но что-то под ним уже не ждало.

Оно начало считать.

Глава 2 Кузница легенды

Первое, что он сделал – переставил мебель.

Я не сразу заметила. Вернулась из душа, и что-то было не так. Стол стоял на полметра левее, кресло развёрнуто к окну. Потом поняла: он выстраивал пространство под задачу. Никакого уюта. Никаких случайных углов где можно спрятаться. Учебный класс. Арена.

– Садись, – сказал он, не оборачиваясь.

Раскладывал что-то на столе – папки, карточки, фотографии лицом вниз. Я заметила, что он перешёл на «ты» без предупреждения. Так же просто, как переставил мебель. Потому что так нужно. Решила, что это тоже часть урока.

Я села. Молча.

– Имя.

– Алисия Валенсиано.

– Возраст.

– Двадцать восемь.

– Где родилась.

– Майами. Район Корал-Гейблс.

– Улица.

Я запнулась – одну секунду, крохотную, почти незаметную. Он обернулся.

– Вот здесь тебя убьют. – Без интонации. – Не на улице с оружием. За столом, на ужине, когда кто-нибудь спросит: «О, Корал-Гейблс? Я там вырос – какая улица?» – и ты сделаешь вот это. – Он скопировал мою паузу с пугающей точностью. – Повтори.

– Авенида Сегунда, двенадцать.

– Цвет дома.

– Белый. С синими ставнями.

– Собака была? Какой породы?

Я открыла рот. Этого не было в блокноте.

– Думай быстро. Вспоминай. В таких домах держат собак.

Я видела его лицо – он ждал. Не проверял легенду. Смотрел как я реагирую на пустоту.

– Лабрадор, – сказал он сам, не дав мне утонуть. – Рыжий. Звали Манго. – Короткая пауза. – Запомни. Это теперь твоё.

Что-то в этом жесте – в том как он заполнил пустоту прежде, чем я упала – было другим. Не холодным. Я убрала эту мысль и кивнула.

– Манго. Рыжий лабрадор.

Он перевернул первую фотографию.

Немолодой мужчина. Широкое лицо, седые виски, взгляд человека привыкшего ждать. Снимок сделан на улице – он не знал о камере.

– Луис Мартинес. Запомни лицо. Он единственный человек в этой операции который может тебя уничтожить не желая этого.

Легенда строилась слоями – каждый закрывал следующий. Снизу факты, которые можно проверить: колледж в Майами-Бич, диплом по финансам, адрес, налоговые записи. Том открыл папку – документы были настоящими. Не поддельными. Выписанными на имя человека которого не существовало. Почти.

– Эти документы реальны. Не легализованные копии. Оригиналы.

– Как?

Он посмотрел на меня – долго, оценивающе.

– Алисия Валенсиано существовала.

Пауза легла между нами как третий человек в комнате.

– Существовала, – повторила я.

– Да. – Он закрыл папку. – Двадцать восемь лет. Финансовый аналитик. Дочь Рикардо Валенсиано – издателя, который умер от сердечного приступа четыре года назад. – Пауза. – Почти год назад она пропала. Тело нашли в заливе. Официально – несчастный случай. Мы знаем, что нет.

Я молчала.

– Её убили, – сказала я. Не вопрос.

– Да.

– Кто?

– Пока неизвестно. Не наш приоритет. – Ровно, опять. – Наш приоритет то, что её смерть даёт нам идеальную легенду. Документы настоящие. История настоящая. Мартинес помнит её живой и это делает рекомендацию железной.

Я смотрела на папку. Где-то там была фотография – настоящая Алисия Валенсиано. Я не просила её показать. Он не предложил.

– Ты надеваешь её имя, – сказал Том. – Не её жизнь. Помни разницу.

– А если Мартинес заметит?

– Он видел её последний раз когда ей было восемнадцать. На выпускном. Рикардо позвал его. – Он взял следующую фотографию, перевернул. – Он помнит девочку. Ты – женщина. Люди видят то, что хотят видеть. Особенно когда хотят сделать доброе дело для старого друга.

Я подумала о старике с фотографии. Как он будет смотреть на меня и видеть дочь человека которого любил. Как не будет знать.

– Он не знает, что она мертва.

Том помолчал – секунду, едва заметную.

– Нет.

Он перевернул следующий снимок. Положил рядом ещё один – схему, не фотографию. Три прямоугольника, сверху вниз. Большинство имён закрыты, верхний прямоугольник почти пустой – одна строчка, без лица.

– La Mano устроена просто. Три уровня. – Он указал на верхний. – Карло Моретти. Дон. Публично не существует – нет офиса, нет вывески, нет интервью о нём. Есть люди, которые говорят от его имени и дома которые на него не записаны. Мы знаем о нём достаточно, чтобы понимать: он там есть. Недостаточно, чтобы до него добраться.

Я смотрела на пустой прямоугольник. Имя без лица. Отец копал под них. Под всю структуру. Может под него тоже. Я убрала эту мысль.

– Ты туда не идёшь, – сказал Том. – Моретти тебе не нужен. – Он переместил палец на средний прямоугольник. – Тебе нужен он.

Второй снимок был другим.

Мужчина лет тридцати пяти., ближе к сорока. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад. Костюм дорогой, но без показной роскоши. Человек, которому не нужно доказывать. Серые глаза смотрели прямо в камеру. Спокойно, абсолютно пусто. Едва заметный шрам рассекал левую бровь. Старый. Давно заросший.

Он улыбался на фотографии. Улыбка не достигала глаз.

– Винсент Корелли. Второй после Моретти. Публично – наследник дядиного дела. Официально владеет логистической компанией, двумя складами в порту, рестораном в центре. Всё чисто на бумаге. Реально – управляет операциями. Деньгами. Людьми. Моретти держит имя. Корелли держит всё остальное.

– Моретти знает, что происходит внутри?

– Знает то, что Корелли ему говорит. – Пауза короткая, взвешенная. – Именно поэтому Корелли и нужен нам. Он достаточно высоко, чтобы видеть всю схему.

Я не отрывала взгляда от фотографии. В нём не было ничего очевидно страшного. Никакой демонстративной угрозы. Просто мужчина с пустыми глазами.

Тридцать пять лет. Моложе чем я ожидала.

– Давно на этом месте?

– Семь лет. – Том помолчал ровно столько, чтобы я почувствовала: дальше будет что-то, что он взвешивает. – До этого Моретти держал всё сам. Корелли был у него правой рукой.

– Добровольно?

– Это сложный вопрос. – Не стал разворачивать. – Его отец умер рано. Корелли был ребёнком. Моретти взял его под опеку. – Коротко. – Что происходило в следующие тринадцать лет мы не знаем точно. Он не оставлял следов.

Я снова посмотрела на снимок. Мёртвый отец. Тринадцать лет рядом с человеком который взял тебя под опеку и которого боится весь город.

Шрам на брови был старым.Откуда.

Не моё дело.

– Он параноик, – сказал Том. – Не в клиническом смысле. В практическом. Не доверяет по умолчанию. Доверие нужно заработать – и он проверяет не словами, а наблюдением. Смотрит долго. Ждёт.

– Как узнаёт, что можно доверять?

– Пока не знаем. Никто из наших не заходил достаточно близко. – Он взял следующий лист – таблицу, цифры. – Вот почему ты.

Я пробежала взглядом по цифрам. Поняла сразу: кто-то внутри воровал. Аккуратно. Небольшими суммами. Системно.

– Его люди подворовывают. Он это чувствует, но не может поймать. Все свои. Мартинес придёт к нему с рекомендацией: молодой специалист, дочь старого друга, умеет находить дыры. – Пауза. – Корелли возьмёт её. Ему нужен кто-то чужой, тот, у кого нет своих внутри. Тот кому нечего красть.

– И я нахожу воров.

– Да. Реальная работа это лучшее прикрытие. И пока ищешь воров, смотришь на всё остальное.

Я снова посмотрела на фотографию. Пустые глаза. Шрам который давно перестал болеть. Улыбка которая ничего не обещает. Человек, который не оставлял следов и семь держит в руках то, что убило моего отца.

– Он давит на людей, – сказал Том тихо. – Методично. Тихо. Пока они не начнут сомневаться в себе. Это его инструмент контроля. Ты должна быть к этому готова.

– Как выглядит готовность?

– Ты не реагируешь. – Он встал, отошёл к окну. – Не на молчание. Не на взгляд. Не на паузу которая длится на три секунды дольше, чем должна. Алисия Валенсиано выросла с отцом, который умел давить. Она знает: это просто воздух. Никакого веса.

– А если начнёт проверять легенду напрямую?

– Мартинес подтвердит всё. Документы подтвердят всё. Твоя задача подтвердить себя. – Обернулся. – Именно поэтому ты здесь месяц а не три дня.

Легенда строилась медленно. Поверх фактов – история. Отец-издатель. Мать в пансионе. Никаких братьев и сестёр. Скандал с деканом – история с диктофоном, с тихой местью, с уходом без объяснений. Я повторяла её снова и снова, пока слова не перестали жечь и не начали звучать как воспоминание.

– Повтори про декана. Без запинок.

– Декан Фишер пытался склонить меня к близости. Когда отказала – пригрозил. Я собрала записи. Пригрозила в ответ. Он отступил. Среди студентов пошли слухи.

– Слышишь разницу?

– Да. Во втором варианте я не оправдываюсь.

– Именно. Констатируешь. Каждая фраза – факт.

На семнадцатый день на стол лёг свёрток. Тридцать восьмой калибр. Шесть патронов.

К концу третьего дня работы с оружием руки не слушались. Детали падали. Я опускалась на колени, собирала, начинала снова. На третий раз за час что-то внутри начало подниматься. Что-то хуже злости. И ощущение, что руки уже не мои.

Дверь открылась. Том оценил ситуацию одним взглядом и сел рядом. Просто опустился на пол, и я отметила краем сознания, что он делает это слишком легко для человека, который всегда держит дистанцию.