Крис Вейл Вдовий час

Глава 1

Глава 1

Дом на краю

Они поженились в конце лета, когда дожди ещё не затопили дороги, но небо уже приобрело тот свинцовый оттенок, который в здешних краях предвещает долгую, тоскливую осень, а в последствии зиму. Брак был скоропалительным — всего три недели знакомства, три недели безумных прогулок по полям, три недели его, обещающего новую жизнь.

Они так быстро полюбили друг друга, успев привыкнуть к друг другу и не ощущать полноты жизни без присутствия второго. Еще месяца три назад Мари была уверена, хоть и без особого желания, что ей суждено выйти замуж за сына кузница и соседней деревни, он еще давно положил на неё глаз и ей оставалось смириться с этим. Будучи юной, она верила в рассуждения старого отца, любящего её всем сердцем. Он говорил, мол поживешь с ним, и сама полюбишь, главное уважай его и не перечь.

Так она и собиралась делать до встречи с Альбертом. Любить, не перечить и уважать. Пойдя как-то в один из теплых дней на ярмарку, она столкнулась с не очень высоким, светловолосым и сероглазым мужчиной. При ярком солнце он походил на жертвенного агнца, весь светленький, с большими светящимися глазами, которые всегда имели тот отдохнувший и беззаботный блеск. Сама она была полной противоположностью, темноволосая, с темными, как смоль глазами, порой кажущимися черными, тонкие, но выразительные черты лица. Волосы густые, имеющие оттенок агата при ярко солнечном освещении. Кроме родного отца и матери никто не называл её красавицей, своё детство она провела, как и остальные дети, резвясь, играя, а вечерами слушала байки и шила вместе с матерью.

С момента первой встречи с Альбертом, они почти не разлучались несколько недель. Днем они гуляли в тайне от отца и чужих глаз, прячась на лесных тропах и лугах, ночью она тайком сбегала из дома, он ждал её возле недавно построенного колодца, и они ночи напролет болтали. Спустя три недели он сделал предложение Мари, от которого она не могла отказаться, даже зная, что обещана другому. На её пальце засияло кольцо с агатом, Альберт рассказал, что заказал его у кузница из соседней деревни, что очень смутило Мари. Она говорила ему обо всем, кроме того, что уже засватана. Но не смотря на сложное положение, с этим кольцом она впервые за долгое время ощутила внутри ясность и легкость, как будто все в миг стало понятно и даже не требовало объяснений перед теперь уже мужем.

— Я обо всем позаботился, mein engel, — сказал Альберт, — нас обручат завтра ночью, собери вещи, я заберу тебя, и после клятв перед Богом мы уедем и начнем новую жизнь.

Альберт Жорес, предложил Мари уехать из родной деревни, уехать жить в доме, который достался ему по наследству от дальнего родственника, которого он видел только однажды на именинах.

Дом стоял в деревне с названием Ротенфельс — месте, о котором Мари слышала только в детских страшилках, что рассказывали у костра. Говорили, что там земля никогда не просыхает, а старый тис на площади растёт на костях ведьмы, сожжённой сотни лет назад. Но Мари не верила в сказки. Она верила в Альберта, в его голос, в его обещание, что они начнут всё заново, подальше от гнилых нравов и пересудов родных.

Они ехали в старой дребезжащей повозке около двух дней. Дорога вилась через хвойные леса, где ветви сосен смыкались над головой, образуя тёмный, непроницаемый свод, сквозь который редко пробивалось солнце. Воздух был сырым, тяжёлым, пропитанным запахом прелой хвои и гниющих грибов. Чем дальше они углублялись в лес, тем тише становились звуки — птицы умолкли, ветер стих, даже лошади перестали фыркать, словно чувствовали что-то, что могло скрываться за деревьями. На второй день они выехали на холм, и Альберт указал кнутом вперёд.

— Ротенфельс, — сказал он, и в его голосе послышалось странное торжество, которого Мари не заметила тогда.

Деревня лежала в низине, стиснутая с трёх сторон густым лесом, и казалась не поселением, а раной на теле земли — тёмной, влажной, пульсирующей каким-то больным ритмом. Дома лепились друг к другу, словно испуганные звери, тёмные, с низкими крышами, покрытыми мхом, который свисал с черепицы, как седые, гниющие волосы. Ставни домов были выкрашены в красный, но этот цвет выцвел до отвратительного оттенка запёкшейся крови, и никто из местных не мог объяснить, почему именно такой цвет был выбран. Говорили, что красный отгоняет злых духов, но духи, казалось, жили в каждой щели, в каждом скрипе половиц, в каждом колодце, где вода была не водой, а ржавым соком глубин самой земли. Улицы были пустынны, хотя стоял полдень; только несколько старух в чёрных платках сидели у своих дверей и провожали повозку взглядами, в которых не было любопытства — только знание, только ожидание чего-то, что должно случиться.

В центре площади возвышался старый тис. Его ветви были так толсты, что под ними могли укрыться десяток человек, но никто не садился под тис, потому что старики шептали: под ним закопана ведьма, самая первая, та, что дала деревне имя. Её настоящее имя стёрлось из памяти, осталось лишь прозвище — Rot, Красная. Говорили, когда её волокли к костру, она оставляла на снегу алые следы, и снег не таял под ними, а впитывал их, становясь багряным навеки. С тех пор холмы зовут Красными, хотя в их глине нет ни капли крови.

Но легенда жила, пульсировала в воздухе, как та самая нить, о которой никто не говорил вслух.

Дом дяди Альберта стоял на самой окраине, почти у кромки леса, отделённый от остальных построек широкой полосой грязи, которую никто не удосуживался вымостить камнем. Он был выше и мрачнее соседних, с остроконечной крышей, напоминающей костяной палец, указующий в серое небо. Стены, сложенные из тёмно-красного кирпича, покрылись трещинами, которые в сырую погоду казались вспоротыми венами, из которых сочилась влага. Окна были узкими, глубоко посаженными, и в них не отражалось небо — только глухая чернота, как будто внутри дома не было ни единого источника света, даже днём. Вокруг дома рос старый плющ, но его стебли были не зелёными, а бурыми, почти чёрными, и они не вились по стенам — они впивались в них, как паразитические корни, пуская отростки в трещины кирпича, словно пытались проникнуть внутрь и стать их частью.

Мари вошла внутрь первой, и запах ударил ей в лицо — сладковатый, приторный, смесь старого дерева, плесени и чего-то ещё, неуловимого, что висело в воздухе, как туман. Половицы скрипели под ногами, но звук был необычным — не резким, а каким-то приглушённым, словно под ними была пустота, зияющая бездна, готовая разверзнуться. Комнаты были довольно низкими, потолки давили на плечи, а углы тонули в полумраке, который не могли рассеять даже самые яркие свечи. Альберт прошёлся по дому, открывая ставни, но свет не проникал внутрь — он словно упирался в стёкла и отступал, оставляя комнаты в том же сером сумраке. Воздух был тяжёлым, неподвижным, как в склепе, и казалось, что он никогда не обновлялся — что тот же воздух висел здесь десятилетиями, впитывая в себя голоса, стоны и шёпот тех, кто жил в этих стенах ранее.

— Уютно, правда? — спросил он, но голос его прозвучал неестественно бодро, и Мари заметила, что он избегает смотреть в углы. Он старался не подавать вид и не показывать отвращение и тревогу в новом доме, он ведь обещал жене новую, лучшую жизнь, и как она начинается ему уже не нравилось.

Она не ответила. Мари подошла к старому буфету, стоявшему в углу кухни, и провела пальцем по его поверхности. Палец остался чистым — пыли не было, словно кто-то регулярно протирал мебель, хотя дом простоял пустым несколько лет. Она хотела спросить об этом Альберта, но он уже ушёл в спальню, и оттуда донёсся его голос, тихий, почти шепчущий:

— Здесь так темно... но это пройдёт. Мы привыкнем.

Первая ночь была тихой. Лёжа в постели, Мари слышала, как ветер гуляет по трубам, но его завывания казались ей не просто шумом — в них можно было услышать слоги, слова, которые складывались в предложения на языке, которого она не знала, но который пульсировал у неё в висках. Она повернулась к Альберту, чтобы сказать ему об этом, но он лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, и его губы беззвучно шевелились. Она окликнула его — он не ответил. Она коснулась его плеча — он вздрогнул, как от удара молнией, и повернул к ней голову. Его глаза были чёрными в темноте, и в них не было узнавания. Прошла секунда, и он моргнул, улыбнулся привычной улыбкой и сказал, что просто не может уснуть на новом месте.

Но Мари видела: его зрачки были расширены так сильно, что занимали почти всю радужку, и в них отражался не свет луны, а что-то другое — тёмное, текучее. Она решила, что это просто усталость — долгая дорога, волнение, переезд. Она сама чувствовала, как её тело ноет от напряжения, как гудит голова от непривычного запаха и сырости. Она приписала его странное поведение обычному недомоганию и, успокоив себя, повернулась на бок, пытаясь заснуть. Но сон не шёл. В стенах что-то скреблось — не мыши, нет, этот звук был слишком ритмичным, слишком осмысленным, как будто кто-то водил ногтём по дереву, вырисовывая невидимые знаки.

На второй день она обнаружила в подвале старый сундук. Он стоял в самом дальнем углу, присыпанный слоем земли и песка, будто его закопали и забыли. Мари с трудом открыла крышку — петли заржавели, и дерево противно заскрипело, как живое существо, издавшее предсмертный хрип. Внутри лежали папки с бумагами, старые письма, перевязанные бечёвкой, и несколько тетрадей с пожелтевшими страницами, исписанными мелким, извилистым почерком. Она взяла одну тетрадь и прочитала несколько строк. Текст был на немецком, но старом, архаичном, с буквами, которые она едва разбирала. Одно слово повторялось часто: Rot. И ещё — Bindung, связь, узы. Она перелистнула страницу и увидела рисунок — грубый, набросанный углём: женская фигура с длинными распущенными волосами, стоящая между двумя зеркалами, и от её рук тянутся красные нити к нескольким мужским силуэтам, которые лежат у её ног, с закрытыми глазами. У каждого на запястье была нарисована нить, перерезанная ножницами.

Мари почувствовала, как холодок пробежал по спине, но она отогнала страх, решив, что это просто старые записи сумасшедшего старика. Она закрыла тетрадь и поднялась наверх, но ничего не сказала Альберту. Он стоял у окна и смотрел на лес, и его поза была неестественно прямой, как у манекена, который забыли отодвинуть от стекла. Она окликнула его, показывая находку, но он лишь отмахнулся, сказав, что его дядя был чудаком и коллекционировал всякий хлам. Однако Мари заметила, как его пальцы сжались в кулаки, а голос стал жёстче, когда он велел ей больше не лазить по подвалу. Она удивилась такой резкости, но подумала, что он просто устал и раздражён неустроенностью. Она предложила ему отдохнуть, прилечь, но он отказался, продолжая стоять у окна, и его взгляд был устремлён в лес, где ветви деревьев сплетались в тёмные, непроницаемые арки.

На третью ночь Альберт проснулся с криком. Мари вскочила, зажгла свечу — он сидел на кровати, схватившись за голову, и его лицо было мокрым от пота, хотя в комнате было холодно, настолько, что пар шёл изо рта.

— Что с тобой? — спросила она, касаясь его лба. Он был горячим, как печная стенка, и она почувствовала, как под её пальцами пульсирует жилка на виске — слишком быстро, слишком неровно.

— Она шепчет, — прохрипел он. — Всё время шепчет. Я не могу понять, но она зовёт меня. Она говорит, что я должен прийти к ней.

— Кто? — спросила Мари, но он не ответил. Он смотрел на неё, и его глаза были мутными, с жёлтыми белками, как у больного желтухой. Она подумала о лихорадке — в этих краях часто болели из-за сырости, и она слышала от старожилов, что здесь свирепствует какая-то болотная горячка, от которой люди бредят и видят странные сны. Она решила, что Альберт просто заболел, что переезд и холод подорвали его здоровье, и завтра же она сходит за лекарствами.

Она уложила его, укрыла двумя одеялами, но он продолжал дрожать, и его зубы стучали так громко, что этот звук отдавался в стенах эхом. Она просидела рядом с ним до утра, и когда серый свет начал просачиваться сквозь щели в ставнях, она увидела, что на его запястье появилась тонкая неровная красная линия, похожая на нить, вплетённую в кожу. Она провела по ней пальцем, но нить была не поверхностной — она шла изнутри, как будто её вплели под кожу давным-давно, и теперь она стала видна. Она подумала, что это просто след от простыни, что кожа натёрлась, но линия была слишком ровной, слишком яркой, чтобы быть случайностью. Она решила не тревожить мужа и просто обработать запястье мазью, которую ей дала травница Грета на прощание.

Мазь не помогла. На следующий день линия стала толще, и теперь она пульсировала, как живая вена, в такт биению сердца. Альберт стал жаловаться на боль в груди, на тяжесть, которая давит на рёбра, словно кто-то невидимый сидит у него на груди и не даёт дышать. Он кашлял по утрам, и в мокроте была кровь — алые прожилки, которые сворачивались на ткани, как маленькие кровавые цветы.

Мари вызвала местного знахаря, но тот лишь покачал головой и сказал, что это "здешняя лихорадка", что многие приезжие болеют ею, что нужно пить отвары из коры ивы и ждать, пока пройдёт.

Но она не проходила. Альберт становился всё слабее, его тело теряло вес с пугающей быстротой — за неделю он похудел так, что ключицы выпирали, как острые камни, а кожа натянулась на лице, обрисовывая череп. Он почти не ел, отказывался от супов и хлеба, и только пил воду, но вода тоже была странной — она пахла металлом, и на её поверхности иногда появлялись маслянистые разводы, которые исчезали, стоило ей посмотреть на них пристально. Мари продолжала верить, что это болезнь, что она пройдёт, что они справятся. Она не хотела замечать, как он шепчет по ночам — теперь его шёпот стал громче, отчётливее, и она различала слова: «Rot», «Bindung», «Seele». Она не хотела слышать, как стены отвечают ему — тихим, скребущим звуком, который повторял его слова, как эхо в подземелье.

Она не хотела смотреть на его запястье, где красная нить стала почти чёрной, как засохшая кровь, и пульсировала так сильно, что он сам иногда смотрел на неё с ужасом, как на змею, обвившую его руку. Она отводила взгляд, убеждая себя, что это просто игра света, что это натёртость, что это ничего не значит. Она любила его — она не могла признать, что теряет его не из-за болезни.