Корвинус Олеандер Невеста смерти

Я знала, через неделю мои ноженьки будут как новенькие. Тогда же мои пробитые стопы буквально ломило. Боль была настолько сильна, что время от времени на глазах у меня наворачивались слезы.

Неожиданно сквозь пелену боли я услыхала какой-то звук, природу которого не понимала. Звук шёл словно издалека, заставляя меня вынырнуть из темных вод забытья, где я пребывала, и вернуться в реальность.

Открыв глаза, я увидела потолок. Тут же совсем рядом открылась дверь, и я поняла, что этот стук был стуком вежливости. Я повернула голову на звук и увидела входящую в комнату мамá. В руках она держала крохотный фарфоровый тигель, чашу с водой и кусок ткани.

Мамá подошла к постели, молча отдернула одеяло и осторожно сняла бинты.

— Ну, маленькая злючка, давай посмотрим — что тут у нас.

— Мамá, — едва слышно простонала я, — молю: дай маковой настойки!

— Нет, милая — сию чашу ты должна испить до дна.

Мамá внимательно осмотрела раны, тщательно ощупала стопы, и от каждого нажатия ее пальцев моя изувеченная плоть гудела и пульсировала новыми волнами боли.

— Какой молодец! — сказала мамá наконец. — Не зацепил ни одной косточки, не порвал ни одной связки. Ювелирная точность!

После этого моя parens обмакнула кусок материи в теплую воду и отёрла мои стопы от запекшейся крови. Затем окунула средний палец в целебный состав и стала осторожно втирать в раны.

— Хочешь знать — почему ты провалила экзамен? — произнесла она неожиданно.

— Почему?

— В тебе слишком мало железа. А железо — это способность выдержать что угодно. Выдержать и не сломаться. Тебе нужно вырастить в себе железо. Тебе нужно самой стать железной.

— Как рука Старика?

— Да, как рука Старика.

Старик…

Сказать, что я была на него зла — значит не сказать ничего. Мне хотелось его убить. Уничтожить. Разорвать его морщинистое лицо когтями. Вырвать его бесцветные зенки, бросить на пол и раздавить ногой — так, чтобы он слышал этот щелкающий звук: Раз! Два!

Старик специально придумал испытание, которое невозможно пройти. Он не хочет, чтобы я получила посвящение. Он хочет, чтобы я так и оставалась девчонкой на побегушках. Он мог придумать для меня задание попроще. Но выбрал гвозди. Два огромных ржавых гвоздя. И он причинил мне чудовищную боль. А это серьезный проступок. И однажды он мне за это ответит.

Тот факт, что Старик выполнял свою обязанность, не имел значения. Если мой рассудок что-то и говорил мне на этот счет, то его тихий вкрадчивый голос заглушали вопли моего тела, моих изуродованных, насквозь продырявленных и всё ещё кровоточащих стоп, а также вопли моего уязвленного эго, честолюбия и израненной гордыни. С нарисованного моим воображением трона из черепов и костей я рухнула в сточную яму.

Виной этому — Старик.

И Старик должен подохнуть.

3

Случилось Хэль отлучиться из дома, ибо знала, что на западной границе страны будет сражение двух армий.

Покидая дочерей, сказала:

С тяжелым сердцем покидаю вас, дочери мои, ибо там, в трех днях пути к западу, многие мужи погибнут, убивая друг друга по прихоти их царей. Вы же пока меня не будет, без дела не сидите: наберите в низине грибов истины, в лесу соберите кровоостанавливающий корень, а на склоне горы — мака, дабы делать из него сонное молоко. Постирайте одежды и рукотканные ковры. Выбейте пыль из шкур на наших постелях. Да насушите сена и замените старое на наших лежанках. Да не отходите от дома слишком далеко. А ежели приметите чужака, прячьтесь, дабы не ввести во искушение…

Поцеловав дочерей, Хэль села на коня и покинула дом…

4

Всё начинается с крохотного язычка синего пламени. Он похож на блуждающий в лесу или на кладбище огонёк.

Пламя пульсирует в том же ритме, что и удары моего сердца: пуф… пуф… пуф… пуф…

Постепенно пламя разрастается, становится всё больше, всё сильней. Оно освещает всё большее окружающее пространство.

И вот в свете пламени появляется ладонь. Это моя ладонь. Я узнаю ее по трем когтистым пальцам. Пламя дрожит на ладони, словно саламандра — крохотный и злокозненный огненный дух. Не дай бог проникнуть ему в наш Дом, но да окажется он в доме каждого простеца!

Вытянув руку перед собой, раздвигая плотную тьму дрожащим на ладони огоньком, я иду к сараю, что стоит за Домом. В сарае есть одна вещица, которая мне позарез нужна. Она поможет мне кое-что осуществить.

Вот я подхожу к сараю и осторожно, чтоб не звякнула, отодвигаю ржавую задвижку. Затем медленно приоткрываю дверь и вхожу внутрь.

Здесь я позволяю синему огоньку на моей ладони стать больше — дабы осветить помещение.

Осматриваюсь.

Древний убитый комод с разных хламом. Тряпки, железки, пустые бутыли… ивовые корзины… рыбацкие сети… веревки… ровные стопки колотых дров (работа Деревяшки) … колун… колода для колки дров… А вот и то, ради чего я сюда пришла — топор. Да-да, тот самый. Я обхватываю рукоять правой ладонью. Моя ладонь помнит каждый изгиб, каждую впадину и каждый выступ этого древка. Хорошо! Очень хорошо!

Я выхожу из сарая, поднимаюсь над землей и медленно плыву по воздуху к дому…

Пересекаю гостиную…

Проплываю над лестницей…

Миную коридор и приближаюсь к покою Старика…

Тихо, словно тень, подлетаю к моему спящему обидчику, раздвигаю ноги и опускаюсь на его постель так, что теперь он лежит аккурат меж моих стоп…

Медленно поднимаю топор над головой…

И вот с громким чавкающим звуком вонзаю железо в ненавистную морщинистую рожу…

Снова и снова я прокручивала в голове эти картины.

Сарай… топор… дверь… лестница… коридор… спящий Старик… чавкающий звук… и кровища… она пропитывает подушку насквозь… она — на моём лице и на руках… я облизываю пальцы… я размазываю кровь по лицу, по шее, по груди, по бедрам, по моей горячей вульве…

Старый козлина! Я же сказала, что ты заплатишь!

И снова: сарай… топор… лестница… коридор… замах… удар… чавкающий звук…

И с каждым разом моё внутреннее кино уплотнялось, делалось всё более и более достоверным.

И вот уже я сажусь на постели, свешиваю ноги, встаю и, преодолевая боль, выхожу в коридор и направляюсь в сарай…

Медленное затемнение.

5

Когда войско было собрано, Тиран вышел к нему и сказал:

— Богов, коим поклонятся люди в Исихии, несчетное множество. Но все эти боги — ложные. Есть только один истинный Бог. И щедрость Его для преданных Ему, не знает предела. Имя этого Бога — Амэн!

Прямо сейчас, стоя перед вами, я объявляю всем богам Исихии войну!

Вас же нареку Преданными!

С этой минуты все вы — воины Бога. И Бога вашего имя — Амэн!

Идите же во все стороны и убейте всех калду, коих найдете, и всех жрецов иных богов, кроме нашего Бога! Отсеките их главы и принесите, и Амен щедро отблагодарит вас. И за каждую главу получите серебряник!

Сожгите кости всех калду и всех жрецов на алтарях их!

Обратите в руины храмы их!

Уничтожьте святыни и святилища их!

Сотрите с лица земли могилы их и гробницы их!

Сожгите книги и разбейте скрижали их!

И когда кто-то из вас пощадит жреца любого бога кроме бога по имени Амэн, когда он пощадит калду, жену его, родню его или детей его, того прокляну тем же днем и нареку врагом меня и Нашего Бога!

И началась война на уничтожение калду и жрецов всех богов, кто не звался именем Амэн.

Впрочем, то была не война, но бойня. Кровавая и страшная.

Пылали храмы.

Кровь текла ручьями по пыльным дорогам.

Рушились капища.

Разбивались святыни и скрижали.

И воины Тирана, коих сам Тиран назвал Воины Бога, сжигали и обезглавливали калду и жрецов всех богов, кроме бога по имени Амэн, и сжигали тела их на алтарях их. А над жрицами и калду женского полу надругались, как хотели…

6

Мы долго стоим над телом Старика. Безмолвные. Неподвижные. Я и ты, мамá. Мы стоим, словно под гипнозом, не в силах отвести взора от этого ставшего кровавым месивом лица.

— Жаль, что у нас нет фотографической машины, — говоришь ты, — такой кадр!

— Мамá, — говорю я, — ты ведь не станешь возражать?..

— Против чего?

— Ну… он ведь всё равно умер…

— И-и-и?

— Его рука…

— Даже не думай об этом!

— Но, мамá!

— Я сказала: нет!

— Но почему?

— Потому, что не нужно к ней прикасаться. Вообще. Я чувствую, что эта вещица не из нашего мира. Ты не сможешь завладеть ею. Она завладеет тобой. Она уже владеет тобой. Неужели ты не чувствуешь, как тебя тянет к ней? Пока я жива, я тебе не позволю этого сделать. Лучше иди и выкопай яму — ты же его порешила, в конце концов.

— Чёрт? Дьявол? Дерьмо! Ааааааааааа!

Психонув, я пулей вылетаю из комнаты.

Как же меня это бесит! Всё бесит! Этот патологически солнечный день! Эта земля, в которой корней больше чем самой земли! Эта лопата, неудобная как собака! Любая коряга, наверное, в тысячу раз удобней! Эти руки! Не руки, а крюки! Но больше всего меня бесишь ты, мамá! Меня бесит твоя трусость! Ты — не колдунья! Ты — безмозглая курица! Нам выпал уникальный шанс: завладеть такой потрясающей штукой, а ты боишься не пойми чего! Какая же ты, мамá, тварь дрожащая!

Проходит пара часов и могила для Старика готова. Я выкапываю ее у дуба: просто выбрасываю рыхлую землю из ямы, которую сама же и выкопала несколько дней назад.

Хорошенько прооравшись, вдоволь наматерившись, выпустив пар, я успокаиваюсь.

Мы не отмываем Старика от крови, кала и мочи, но заворачиваем его в пару ветхих простыней, обвязываем верёвкой, забрасываем на тележку и везём к яме.

Мы закапываем его как собаку. Как злого, до предела всем осточертевшего кусачего пса. Сдох? Ну и слава Матери!

Ну? Что ты скажешь теперь, проклятый мертвый старикашка?!

7

Ночь.

Сон бежит от меня как от прокаженной.

Я смотрю на тени на стене, и все думаю, думаю, думаю, ду…

Ты не права, мамá, шепчу я. Зря ты не разрешила мне отрезать у Старика руку. Очень зря. Если в твоей жизни и была ошибка, то это она.

Теперь между мной и железной рукой, о которой я тайно мечтала всю жизнь, есть лишь одна преграда — ты…

8

Вернувшись домой с мешком честно заработанного серебра, Хэль долго обнимала дочерей, и долго расспрашивала о том, как провели эти дни.

Удалось ли вам, доченьки, собрать указанные травы, грибы и коренья?

Да, матушка, мы все собрали, как ты сказала.

Не появлялся ли кто чужой в наших краях?

Нет, матушка, никого вашими молитвами не было.

Не голодали?

Нет, припасов хватило сполна.

Не ссорились?

Как можно нам ссориться, матушка, мы ведь из одной утробы, и одна мать у нас…

Так расспрашивала Хэль.

Так сама же отвечала на свои вопросы, ибо дочери ответить ей не могли.

Все три дочери Хэль были мертвы.

Мертвы, обезглавлены и поруганы.

Соорудив волокуши, Хэль перевезла тела дочерей в горы, туда, где во множестве обитали грифы.

Там избавила от одеяний.

Сказала:

Так вы, дочери мои, скорее окажетесь в лоне Царицы Небесной.

И ушла.

Когда же вернулась через несколько дней, нашла только кости. Обглоданные кости трех возлюбленных дочерей.

Взяв камень, стала дробить оставшееся — дабы грифы склевали и это.

Когда же закончила разбивать кости, взяла горсть окровавленных осколков в ладони и прижала к своим глазам с такой силой, что едва не ослепила себя.

Сказала:

Пред лицом Царицы Неба клянусь отомстить за вас!

И если нарушу клятву, пусть Мать превратит меня в вечно гниющий, пожирающий испражнения труп!

Пусть на веки заключит мою душу в эту смердящую оболочку!

И да буду я до скончания времен бродить по земле, мучаясь и наводя ужас на живущих, если не исполню клятвы!

9

Белый как саван день.

В Доме тихо.

Только часы и постукивание ложек и вилок и ножей о тарелки нарушают этот silentium.

Мы сидим за столом в гостиной, обедаем.

— Милая, говоришь ты, будь добра, подай соль.

Я беру солонку и протягиваю тебе. Ты солишь кусочки обжаренного в масле картофеля. Насаживаешь несколько ломтиков на вилку, подносишь ко рту, кладешь в рот, на миг закатывая глаза от блаженства.

Я не смотрю на тебя, я жду.

И вот ты икнула.

Я отрываю глаза от тарелки и вижу, как ты меняешься в лице. Как хватаешься за горло. Ты уже понимаешь, что это конец. Что ты ничего не успеешь предпринять. Ты отравила меня! — говорят твои глаза. Да, мама! — отвечают мои. — Я сделала это! Как видишь, у меня хватило духу!

И вот твои глаза вылазят из орбит. Лицо становится багровым, как зрелый баклажан, а изо рта течет кровавая пена. Ты хрипишь, цепляешься пальцами за воздух, пускаешь горлом пузыри, но вот с громким стуком падаешь лицом на стол…

Яд действительно оказался самым быстрым на свете. Кстати, спасибо, что показала — где он стоит, и рассказала — как им пользоваться. И знаешь, мамá, я ничего не чувствую. Вообще ничего — ни жалости, ни страха, не гнева, ни сомнений. Словно это не я, но кто-то другой. Кто-то с моим лицом, с моим телом, даже с моим именем. Самозванец или допельгангер. Он действует сам, без моего волевого усилия. Механическая обтянутая плотью кукла.

Мне нужна эта чёртова рука, мамá! А ты мне мешала. Ты не оставила мне выбора.

Ну да ладно — дело сделано. Чертова рука никуда не денется. Я поднимаюсь из-за стола, подхожу к тебе и пристраиваюсь сзади. Обнимаю тебя. Прижимаюсь лбом к твоей шее.

Мамá, ты была… я бы хотела сказать «добра», но вряд ли это слово применимо к нам — колдунам. Ты была ласкова и мудра. Но ты была служанкой Старика. И ты была его «давалкой», его вечной безотказной давалкой, и это меня бесило.

Всё это очень странно, мамá, ты не находишь? Сначала — еще до моего рождения — в Доме жили только вы со Стариком. Теперь Дом принадлежит мне. Только мне. Одно мгновение решило всё: я была никем, а стала всем. Отныне в этом Доме я — хозяйка и госпожа.

Я протираю твое лицо салфеткой, стираю с него остатки соуса и кровавую пену, обхватываю тебя руками и тащу по лестнице наверх, в твой покой — я уже достаточно сильная, чтобы справиться с этой задачей.

Когда спустя минут двадцать я выхожу из Дома, то смотрю на твоё окно и вижу в нём тебя: ты сидишь, прислонившись лицом к холодному стеклу, и смотришь куда-то в сторону. Я поднимаю руку и слегка шевелю пальцами. До скорого.

Я должна! Должна! Должна заполучить эту чёртову руку! Даже если она просто будет лежать на камине в моей комнате, она будет моя. Моя! Моя! Моя!

Откопав Старика, мне приходится повозиться. Рука никак не хочет отсоединяться от его плеча. Я иду в Дом и беру на кухне здоровенный разделочный нож…

Спустя час я вхожу в твой покой, мамá, и сбрасываю тяжеленную железную руку с плеча. Жуткий грохот сотрясает весь дом. Я думала, доски не выдержат и проломятся, но они выдержали.

— Видишь? — говорю я тебе, она всё равно стала моей.

Я опускаюсь рядом с тобой на пол и кладу голову тебе на колени. Вот так…

10

Гнев Хэль не был гневом обыкновенного человека. Ее гнев был гневом калду — холодным, расчетливым, долгоиграющим, ибо только истинный калду способен носить в себе гнев не только до самой смерти, но даже после нее.

Если к моменту своего ухода в обитель мертвых калду не растратил свой гнев, он будет возвращаться снова и снова в виде озлобленной тени, призрака, бесформенной злокозненной сущности — дабы мстить.

А способов, коими тень калду может вредить живущим — великое множество:

подтолкнуть стоящего на обрыве…

ослепить или оглушить в опасный момент…

нашептать голосом совести убийственное решение…

наслав черную меланхолию, вложить в руку оружие, вервие или яд…

столкнуть с обрыва на голову ненадежно лежащий булыжник…

пристрастить к вину или маку…

проникнув в нутро, прорасти раком-опухолью…

наслать такое умопомрачение, что объект мести своими собственными руками изрубит жену и детей…

извратить природное влечение так, что тот станет вожделеть полусгнившие трупы, шамкающих старух или дитяти… или полюбит вкус своих испражнений…

Много, очень много есть способов, коими тень колдуна может вредить живущим.

Если же того, кто разгневал калду, нет среди живых, он будет мстить его потомкам или потомкам потомков: убивать младенцев в утробе матери или портить их, дабы те рождались уродами или идиотами. И тень калду будет мстить снова и снова, покуда чаша его гнева не истощится до дна.

Таков гнев колдуна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.