Константин Кохан Кинжал во тьме

Глава VIII: И город древний ты

«Это был сон?» – подумал, уставившись в потолок, Хартинсон.

Каменные швы наверху расплывались, как линии на ладони, а копоть в углах тянулась к нему мягкими, сонными сосульками. Он не знал, да и спрашивать не стал: вопрос, едва родившись, увяз в густом, тёплом воздухе лазарета, пахнущем железом крови, уксусом, горечью трав и мокрым войлоком.

Его с трудом уговорили остаться, и время, словно почуяв его слабость, понеслось без оглядки. Дни пролетали зверски быстро: лампы догорали и зажигались вновь, миски менялись местами, бинты белели, темнели и снова белели. С момента первого пробуждения прошло меньше половины недели, но казалось, будто прожита ещё одна маленькая жизнь. На соседних кроватях лежали раненые: кто-то тихо стонал в проплешинах сна, кто-то хрипел, ловя воздух узкими межреберьями; один держал ладонью холодный компресс на лбу и считал шёпотом вдохи. Некоторым повезло меньше – над двумя уже натянули чистую материю, и по складкам проступало недвижное спокойствие. В углу стоял небольшой смрад, похожий на сгоревшее лекарство: запах гноя, смешанный с настоем мяты, не успевал покинуть помещение.

Дверь отворилась тихо, спиной, чтобы не задеть локтем косяк. В комнату вошла девушка – та самая, что стягивала ему повязку, – плечо её скользнуло вдоль двери, на руках поблёскивали влажные следы от травяной воды, на халате расплывались бурые пятна.

– Вам лучше, молодой человек? – спросила она вполголоса, чтобы не тревожить тех, кто дышит на ниточке.

– Эйлу. – сказал он уверенно, словно возвращал себе звучание собственного имени.

Она кивнула, прикрыла дверь локтем, поставила на столик поднос: металлические инструменты чуть звякнули, стеклянные флаконы тонко перелились зеленью и янтарём. Девушка склонилась к соседней койке, проверяя пульс, глядя на зрачки, и, будто вспомнив, бросила через плечо:

– Точно... Вы уже называли своё имя.

– Совсем вылетело из головы... – произнёс он и почувствовал, как голос возвращает в грудь вес. – Да, мне куда лучше, спасибо.

– Умер... – прошептала она внезапно; дыхание переменилось, и слово шершаво коснулось воздуха. Потом сорвалось: – Лоргус!

Где-то за перегородкой застучали сапоги по деревянному настилу – громко, но загробно неприятно, будто пустая бочка катится по коридору.

– Да, сестра? Чего кричишь? – врачеватель ввалился почти бегом, короткое дыхание, торопливые пальцы. Он остановился, увидел простыню, тон её складок. – О боги...

– Да, к сожалению, сир Элиорд покинул этот мир. – ответила она удивительно ровно, лишь пальцы на миг сильнее сжали край простыни. – Зови Баргоса и его помощника, нужно унести его к хоронящим.

– Я поня...

Он уже разворачивался, но её голос удержал его в дверях:

– Отправь ворона его родным, передай, что мы сделали всё, что было в наших силах. И извинись в письме перед матерью.

– Хорошо. – сказал он тише и исчез.

Девушка взяла поднос, шагнула к двери. Эйлу перевёл взгляд на неподвижное тело, затем – на неё; глаза и голос отяжелели одним и тем же вопросом.

– Кем он был при жизни? – спросил он.

Она на полшага остановилась, лишь слегка повернула голову, глубоко вздохнула – воздух вошёл и вышел как молитва.

– Сир Элиорд кураль лир’Амионид, выходец с юга и храбрый полководец Империи, пример для всех нас. Ему, как вы видите, повезло куда меньше.

Она пошла дальше, рука уже легла на кольцо двери, но на пороге ещё раз оглянулась; в голосе не было ни укора, ни жалости – только требовательная мягкость.

– У вас была серьёзная рана, но вы смогли выжить... Цените свою жизнь, Эйлу Хартинсон... Цените дар Киринфоша и волю Шора... Цените, пока можете...

Дверь втянула её шаги, и тишина снова заняла своё. Эйлу остался с мыслью, которая расправляла плечи и тут же сгибала их: стоит ли чего его жизнь? В ответ загудел лазарет – лампа щёлкнула фитилём, кто-то закашлялся, где-то капля уронила в миску круг. Размышлениям не суждено было длиться дольше положенного времени – не этого места.

Пора было выдвигаться. Впервые с момента прибытия он сел, затем уверенно встал: мир слегка качнулся и тут же выровнялся. Он наклонился, начал собирать вещи из-под кровати: ремни, ножны, свёрток с травами, заплечный мешок с тяжёлым анайрагским доспехом, что звякнул низко и устало. Всё улеглось на свои места; кожаные ремни зажили привычной, спокойной жизнью. Он похлопал себя по заживающей ране – не из бравады, а чтобы убедиться, что повязка лежит как надо, что узел держит.

– Умею же я... выжигать время зря...

Кошель и карманы оказались пусты. Плут вывернул подкладку, пальцы прошлись по швам, по тайному кармашку под пряжкой – пусто; всё либо выпало в дороге, либо ловко ушло в чьи-то чужие ладони. На дне сумки шуршал одинокий серебряник, слипшийся с пылью и нитками – последний, упрямый. Оставить в лазарете в знак благодарности было нечего: этот один он решил спрятать. Серебро звякнуло глухо и исчезло под складкой холста.

Он направился к двери. За порогом была узкая лестница в два пролёта; шаги его расплескались по камню и вывели на скромную, но полную людей площадь. Воздух ударил в лицо свежестью севера: дым очагов с привкусом смолы, ухнувшая из проходов сырость, кислый дух кваса, пряная сладость жареного мяса. Он вдохнул глубже, чем следовало, и в груди заскрипели бинты. Всё вокруг было незнакомым – камень и голоса, вывески с острыми буквами, чужие цвета на капюшонах. Он вздохнул снова, уже от тяжёлой, вязкой грусти, и огляделся.

У колодца, в центре, одиноко стоял мужчина в толстой шерстяной накидке. Эйлу подошёл, коротко и без лишних слов спросил дорогу. Тот, не снимая руки с ворота, показал пальцем, обводя воздух, как карту:

...

– Да, вот туда. – показывал пальцем. – Трактир здесь, а торговцы... туда. Не заблудитесь, ориентируйтесь по вывескам.

Эйлу кивнул.

– Спасибо. – сказал он и, похлопав его по плечу, пошёл.

Оказалось, „Горный Баран“ стоит до смешного близко – прямо напротив лазарета, будто всё время подталкивал тёплым светом в узких окнах. До кузни же нужно пройти дальше по улице, к павильонам крепости, где камень пахнет углём и нагретым железом. Эйлу шагнул на мостовую, поднял взгляд налево, ввысь – и мир, как туго натянутая струна, отозвался тихим звоном.

Перед ним вырастал Чёрный замок Юстиана. Не рисунок из книги и не шёпот охотничьего костра – живая тьма базальта. Это было не здание, а выведенная в камне воля. Чёрный замок стоял на собственной тени, спаянный с базальтовым уступом так прочно, будто его не строили – его вырастили из остывшей лавы и ветра. Базальт здесь не был глухим пятном: при свете Суур в нём мерцали едва уловимые искорки – бледные зёрна, как замёрзшие звёзды, затерянные в ночи камня. Плиты стен ложились уступами и швами, каждый шов – как выученная строка, каждый выступ – как запятая, где остановился и набрал силу следующий виток высоты.

– Посмею сказать, что даже Ваорунский не столь... огромный. – прошептал он себе в ворот.

Стены вздымались слоями, нависая друг над другом, тяжёлыми, как волны, у самой кромки шторма. На верхних ярусах тянулись зубцы, попеременно высокие и низкие – бойцам и их тени; между зубцов чёрными глазницами глядели бойницы, одни были узкие, стянутые, для стрел, другие же широкие, с косыми щеками, для арбалетов. Под карнизами шли нависные машикули – каменные лотки с прорезями; через них когда-то выливали кипь и камни, и теперь их гладкие борта блестели, как давно вылизанные дождём желобки. Из углов стен вырастали контрфорсы – диагональные, крепкие, как корни; на их гранях виднелись глубокие борозды, будто чья-то гигантская лапа когда-то пыталась сорвать камень со своих мест. Там, где борозды переходили в подплавленные наплывы, базальт стекал чёрными слезами – следы драконьего дыхания и тех времён, когда небо было ближе к земле.

Башни – разные по возрасту и гордости – венчали стены. Круглые барабаны с венцами зубцов, шестигранные призмы, рёбра которых ловили холодный свет; игольчатые дозорные, вытянутые вверх, так что их шпили, казалось, шили облака. Одним башням достались сдвоенные кровли с узкими слухами, другим – высокие острия с коваными флюгерами, дрожащими в ветре жестяным шёпотом. Меж башен лежали каменные мосты – не ажурные, а жилистые, тяжёлые; они скакали через разрывы, связывая отдельно стоящие дозоры с основным телом крепости, и каждый такой пролёт был как натянутая жила, по которой бежит пульс города.

Главные ворота скрывались в глубине базальтовой пасти: двойные створы – дуб и железо – утыканы шляпками гвоздей; над ними висела решётчатая герса, тяжёлая, прожилками перекладин замеченная ржавчиной. Барбакан, вынесенный вперёд, делал вход ломаной линией; перед ним, на откосе, камень был словно вычесан поперёк, чтобы копыта срывались и теряли силу. По обе стороны ворот стояли башенные подпорки с резными притолоками: драконьи пасти, откуда в дождь стекала вода – длинными языками-водостоками; клыки, сточенные ветром, всё ещё держали вид хищного оскала. На щитовых плитах у проходов вились рельефы – дубовые венки, молоты, узлы, древние геометрии северян; кое-где по бордюрам проступали печати Империи, выбитые глубоко и заполированные тысячами взглядов.

Высоко на стенах застыли тёмные полотнища – не столько знамёна, сколько тяжёлые штандарты, пропитанные ветрами; на морозе они не полоскались – они висели, налившись льдом, и только кромки едва качались. Меж стен и башен гулял колокольный ветер: то выл тонко, ныряя в пустые трубы водостоков, то выдувал из бойниц глухой органный звук, и от этого звука хотелось тише ставить шаг.

Чем дольше он смотрел, тем явственнее проступала внутренняя анатомия крепости. За вторым кольцом стены угадывался нижний двор, более строгий прямоугольник, в который выходили чёрные арки конюшен и оружейных; дальше, на террасе выше, – Большой двор: там, вероятно, были вымощенные плитами парады, колодезная будка с медным воротом, два ряда ступеней – широкие для церемоний и узкие потайные, которыми пользуются, когда церемоний не хотят. Выше всех – само сердце Чёрного замка: Главная башня с прорезанными в глубине стен галереями, где при свете ламп могли бы мерцать златошитные росписи или, наоборот, строгие каменные фрески – резкие, как резец. Под шпилем, похоже, обетовый зал: окна узкие, но высокие, затянуты решетами из кованой стали с узором, похожим на переплетение рунических линий.

Где-то в кладке обнаруживались вставки другого камня – светлее, с белыми прожилками: будто в рану вшили костяную шину, чтобы удержать гиганта на ногах. Где-то кровли, крытые чёрной черепицей, уже сдвинулись, и под ними торчали деревянные стропила – темнее ночи, покрытые инеем, похожим на седину. В этих „шрамах“ замок только укреплял впечатление силы: как у старого бойца, на лице которого каждая трещина – о ранге.

У подножия стен кипела жизнь и меркнула перед высотой, как костёр перед скалой. Потоки людей огибали Эйлу, не задерживаясь: шинели, меха, кожаные куртки, попытливые глаза купцов, усталые плечи мастеровых. Сани скрежетали по камню, колёса тележек глухо стучали на швах мостовой; где-то на дворовой стороне загремела кузница – сухо, певуче, в такт дыханию мехов. Запахи накладывались, как слои кладки: уголь, конский пар, жареный лук, мокрый сукно, чёрный камень после снега.

И всё же главное в Замке Юстиана было не в деталях, а в том, как он заставлял тишину работать на себя. Стоило задержать взгляд на его линиях, и время сгибалось: прошлое срасталось с настоящим, шрамы с доблестью, а страх с безопасностью. Он был помпезен не роскошью, а тяжестью и размером, нечеловеческой уверенностью формы. Не просто крепость, а доведённая до камня идея того, что продолжит стоять, когда люди устанут.

У двери трактира голоса клубились паром и тут же белели в морозном воздухе.

– Ты представляешь, лорда будут судить! – проголосил вышедший горожанин, держа кружку двумя руками, будто это было доказательство.

– Постой-постой, это, случаем, не лорд Фарка’ас?

– Да-да-да, тот самый, что убил свою семью, пытаясь принести их в жертву! Ты представляешь, даже эскорт Гаврильсуса Неогранённого прибыл в столицу! Тот то вообще в броне! Величественный!

«Ну и ужас...» – сухо отметил про себя плут, отряхивая с плеча снежную крупу.

– Да ну! Не думал, что Великий мейстер Восьмерых в третий раз за год покинет Обитель Мегали Октоколлис, оставив служение Всевышним.

Голоса их угасли и утонули в гуле улицы. Эйлу толкнул створку и вошёл, как будто нырнул в карман тёплого камня.

„Горный Баран“ врезан в толщу крепостной стены, будто тёплый карман в холодном камне. Снаружи только дубовая дверь с крупными коваными гвоздями, вытертая притолока, небольшая вывеска с резным бараном и латунной подвеской. От порога тянет жаром очага, дымком яблоневых поленьев, хлебной коркой и хвойной горчинкой эля.

Внутри низкий потолок, балки закопчены до матовой черноты. Каменные стены прогреты и отдают тепло, свет вязнет медовым слоем в роговых светильниках. По залу стоят тяжёлые столы, вокруг двух массивных колонн. Стойка собрана из базальтовых плит и толстой доски, на полках за трактирщиком теснятся бочонки с разными сортами, рядом стеклянные настойки на клюкве, зверобое и смоле.

Очаг дышит ровно. На жару шипит лук, на вертеле медленно румянится мясо, запахи сменяют друг друга, как страницы. Пол каменный и сухой, шаги глушатся, зато слышно, как щёлкают костяшки в углу, как глухо звонит оловянная кружка о край стола, как струны у молодого менестреля тянут старые песни о северных героях.

Окна узкие, в рамах слюда и стеклянные вставки. За ними медленно падает крупный снег, белые хлопья липнут к решёткам. У входа висит поблёкшая листовка городского совета с предупреждением о канализационных гномах. В углах пахнет мокрыми плащами и конским потом, у стойки хлещет аромат дрожжей и солода, возле очага держится тепло мяса и перца.

Публика пёстрая. Стражники с помятыми налокотниками, мастеровые с чёрными от угля пальцами, купчиха в плотной накидке, пара обозников, пара молчунов за дальним столом. Разговоры негромкие, смех короткий, хозяин движется быстро и бесшумно, время от времени бросает на порог пригоршню золы. На лестнице табличка с правилами, наверху несколько низких, но тёплых кельй для ночлега.

Это место кормит, греет и слушает. Садишься к колонне, прикасаешься плечом к тёплому камню, и кажется, что зима остаётся по ту сторону двери.

Завсегдатаи притушенными глазами окинули чужака и тут же вернулись к своим глоткам и костяшкам. У дальней стены нелепо усатый менестрель, ещё юный, перебирал струны; его песнь-сказание о северных героях шла волнами – то звонче, то тише – и пахла полевыми травами на последней ноте.

Хартинсон разбил серебряник: монета щёлкнула о доску, и трактирщик ловко превратил её в два десятка медяков. За хлебом с говядиной пошёл тёплый пар – соль, жир и щепоть перца; неполная кружка нордского эля отдавала хмелём и хвойной горчинкой. Эйлу сделал глоток, тут же чихнул, вытер глаза тыльной стороной ладони и улыбнулся незаметно: жив.

Камень здесь держал холод даже в тепле, и это странно успокаивало. За узкими оконцами сгущался снег: сперва редкие хлопья липли к решёткам, затем косая белая кромка повисла плотной сеткой. На мгновение показалось, будто весь мир за окнами – это подвал сугроба.

«Нужно купить что-нибудь тёплое, иначе я помру от холода... Плащ с мехом или утеплённый поддоспешник вполне должны подойти.» – подумал он, провожая взглядом, как снег у окна тянется косой белой сеткой и намертво прилипает к решёткам.

В Авортуре снег лежит почти круглый год. Город сидит в седле северных ветров и не спешит слезать. Допив с донышка бодрящий эль, на редкость похожий послевкусием на ваорунское вино, он поднялся и потянулся за мешком. На стене возле двери висела листовка на грубой серой бумаге: жирные буквы предупреждали путников о мерзких, опасных гномах, что плодятся в канализации, нападают стаями и тянут добычу в чёрные ходы. В углу листа стояла печать Совета, а ниже мелкая приписка о награде и отметка сборщика.

«Бред... сказочный бред сказочного города.» – хмыкнул он, но пальцы всё равно задержались на печати.

Награда – звук монет уже звенел где-то под рёбрами. Прежде чем лезть в чёрные трубы, следовало вооружиться, избавиться от лишнего металла в мешке и показаться ко двору. Мысли тянули в разные стороны, как канаты на колодезном вороте.