Litres Baner
Будем как солнце! (сборник)

Константин Бальмонт
Будем как солнце! (сборник)

В домах

М. Горькому


 
В мучительно-тесных громадах домов
Живут некрасивые бледные люди,
Окованы памятью выцветших слов,
    Забывши о творческом чуде.
 
 
Всё скучно в их жизни. Полюбят кого,
Сейчас же наложат тяжелые цепи.
«Ну что же, ты счастлив?» – «Да что ж… Ничего…»
    О, да, ничего нет нелепей!
 
 
И чахнут, замкнувшись в гробницах своих.
А где-то по воздуху носятся птицы.
Что птицы! Мудрей привидений людских
    Жуки, пауки и мокрицы.
 
 
Всё цельно в просторах безлюдных пустынь,
Желанье свободно уходит к желанью.
Там нет заподозренных чувством святынь,
    Там нет пригвождений к преданью.
 
 
Свобода! Свобода! Кто понял тебя,
Тот знает, как вольны разливные реки.
И если лавина несется губя,
    Лавина прекрасна навеки.
 
 
Кто близок был к смерти и видел ее,
Тот знает, что жизнь глубока и прекрасна.
О люди, я вслушался в сердце свое,
    И знаю, что ваше – несчастно!
 
 
Да, если бы только могли вы понять…
Но вот предо мною захлопнулись двери,
И в клеточках гномы застыли опять,
    Лепечут: «Мы люди, не звери».
 
 
Я проклял вас, люди. Живите впотьмах.
Тоскуйте в размеренной чинной боязни.
Бледнейте в мучительных ваших домах.
    Вы к казни идете от казни!
 
‹1902›

Мститель

 
Если б вы молились на меня,
Я стоял бы ангелом пред вами,
О приходе радостного дня
Говорил бы лучшими словами.
 
 
Был бы вам – как радостный восход,
Был бы вам – как свежесть аромата,
Сделал бы вам легким переход
К грусти полумертвого заката.
 
 
Я бы пел вам, сладостно звеня,
Я б не ненавидел вас, как трупы,
Если б вы молились на меня,
Если бы вы не были так скупы.
 
 
А теперь, угрюмый и больной,
А теперь, как темный дух, гонимый,
Буду мстить вам с меткостью стальной,
Буду бич ваш, бич неумолимый.
 

Гармония слов

 
Почему в языке отошедших людей
    Были громы певучих страстей?
И намеки на звон всех времен и пиров,
    И гармония красочных слов?
 
 
Почему в языке современных людей –
    Стук ссыпаемых в яму костей?
Подражательность слов, точно эхо молвы,
    Точно ропот болотной травы?
 
 
Потому что когда, молода и горда,
    Между скал возникала вода,
Не боялась она прорываться вперед, –
    Если станешь пред ней, так убьет.
 
 
И убьет, и зальет, и прозрачно бежит,
    Только волей своей дорожит.
Так рождается звон для грядущих времен,
    Для теперешних бледных племен.
 
‹1900›

Трилистник

Дагни Кристенсен


1. Из рода королей
 
Да, тебя я знаю, знаю. Ты из рода королей.
Ты из расы гордых скальдов древней родины твоей.
 
 
Ты не чувствуешь, не знаешь многих звуков, многих слов,
Оттого что в них не слышно дуновения веков.
 
 
Ты не видишь и не знаешь многих красок и картин,
Оттого что в них не светит мощь родных морских глубин.
 
 
Но едва перед тобою молвишь беглый вещий звук,
Тотчас мы с тобою вместе, мы в один замкнуты круг.
 
 
И когда во взоре можешь силу моря отразить,
Между мною и тобою тотчас ласковая нить.
 
 
Нить признанья, ожиданья, бесконечности мечты,
Долгих песен без названья, откровений красоты.
 
 
Между мною и тобою веет возглас: «Навсегда».
«Ты забудешь?» – «Невозможно». – «Ты ко мне вернешься?» – «Да».
 
 
Да, тебя я знаю, счастье. Ты – рожденная волной.
Вот я связан царским словом. Помни. Помни!
Будь со мной!
 
2. В моем саду
 
В моем саду мерцают розы белые,
Мерцают розы белые и красные,
В моей душе дрожат мечты несмелые,
Стыдливые, но страстные.
 
 
Тебя я видел только раз, любимая,
Но только раз мечта с мечтой встречается,
В моей душе любовь непобедимая
Горит и не кончается.
 
 
Лицо твое я вижу побледневшее,
Волну волос, как пряди снов согласные,
В глазах твоих – признанье потемневшее,
И губы, губы красные.
 
 
С тобой познал я только раз, любимая,
То яркое, что счастьем называется, –
О тень моя, бесплотная, но зримая,
Любовь не забывается.
 
 
Моя любовь – пьяна, как гроздья спелые,
В моей душе – звучат призывы страстные,
В моем саду – сверкают розы белые
И ярко, ярко-красные.
 
3. Солнце удалилось
 
Солнце удалилось. Я опять один.
Солнце удалилось от земных долин.
Снежные вершины свет его хранят.
Солнце посылает свой последний взгляд.
 
 
Воздух цепенеет, властно скован мглой.
Кто-то, наклоняясь, дышит над землей.
Тайно стынут волны меркнущих морей.
– Уходи от ночи, уходи скорей.
 
 
– Где ж твой тихий угол? – Нет его нигде.
Он лишь там, где взор твой устремлен к звезде.
Он лишь там, где светит луч твоей мечты.
Только там, где солнце. Только там, где ты.
 
‹1900›

Морская душа

 
У нее глаза морского цвета,
И живет она как бы во сне.
От весны до окончанья лета
Дух ее в нездешней стороне.
 
 
Ждет она чего-то молчаливо,
Где сильней всего шумит прибой,
И в глазах глубоких в миг отлива
Холодеет сумрак голубой.
 
 
А когда высоко встанет буря,
Вся она застынет, внемля плеск,
И глядит как зверь, глаза прищуря,
И в глазах ее – зеленый блеск.
 
 
А когда настанет новолунье,
Вся изнемогая от тоски,
Бледная влюбленная колдунья
Расширяет черные зрачки.
 
 
И слова какого-то обета
Всё твердит, взволнованно дыша.
У нее глаза морского цвета,
У нее неверная душа.
 

«Жизнь проходит, – вечен сон…»

 
Жизнь проходит, – вечен сон.
Хорошо мне, – я влюблен.
 
 
Жизнь проходит, – сказка – нет.
Хорошо мне, – я поэт.
 
 
Душен мир, – в душе свежо.
Хорошо мне, хорошо.
 
‹ 17 ноября 1900›

Отпадения

 
Отпадения в мир сладострастия
Нам самою судьбой суждены.
Нам неведомо высшее счастие.
И любить и желать – мы должны.
 
 
И не любит ли жизнь настоящее?
И не светят ли звезды за мглой?
И не хочет ли солнце горящее
Сочетаться любовью с землей?
 
 
И не дышит ли влага прозрачная,
В глубину принимая лучи?
И не ждет ли земля новобрачная?
Так люби. И целуй. И молчи.
 
Весна 1900

Анита

 
Я был желанен ей. Она меня влекла,
Испанка стройная с горящими глазами.
Далеким заревом жила ночная мгла,
Любовь невнятными шептала голосами.
Созвучьем слов своих она меня зажгла,
Испанка смуглая с глубокими глазами.
 
 
Альков раздвинулся воздушно-кружевной.
Она не стала мне шептать: «Пусти… Не надо…»
Не деве Севера, не нимфе ледяной
Твердил я вкрадчиво: «Anita! Adorada![6]»
Тигрица жадная дрожала предо мной, –
И кроме глаз ее мне ничего не надо.
 

Русалка

 
Если можешь, пойми. Если хочешь, возьми.
Ты один мне понравился между людьми.
До тебя я была холодна и бледна.
Я – с глубокого, тихого, темного дна.
 
 
Нет, помедли. Сейчас загорится для нас
Молодая луна. Вот – ты видишь? Зажглась!
Дышит мрак голубой. Ну, целуй же! Ты мой?
Здесь. И здесь. Так. И здесь… Ах, как сладко с тобой!
 

«Я ласкал ее долго, ласкал до утра…»

 
Я ласкал ее долго, ласкал до утра,
Целовал ее губы и плечи.
И она наконец прошептала: «Пора!
Мой желанный, прощай же – до встречи».
 
 
И часы пронеслись. Я стоял у волны.
В ней качалась русалка нагая.
Но не бледная дева вчерашней луны,
Но не та, но не та, а другая.
 
 
И ее оттолкнув, я упал на песок,
А русалка, со смехом во взоре,
Вдруг запела: «Простор полноводный глубок.
Много дев, много раковин в море.
 
 
Тот, кто слышал напев первозданной волны,
Вечно полон мечтаний безбрежных.
Мы – с глубокого дна, и у той глубины
Много дев, много раковин нежных».
 

Играющей в игры любовные

 
Есть поцелуи – как сны свободные,
Блаженно-яркие, до исступления.
Есть поцелуи – как снег холодные.
Есть поцелуи – как оскорбление.
 
 
О, поцелуи – насильно данные,
О, поцелуи – во имя мщения!
Какие жгучие, какие странные,
С их вспышкой счастия и отвращения!
 
 
Беги же с трепетом от исступленности,
Нет меры снам моим, и нет названия.
Я силен – волею моей влюбленности,
Я силен дерзостью – негодования!
 
‹1901›

«Я больше ее не люблю…»

 
Я больше ее не люблю,
А сердце умрет без любви.
Я больше ее не люблю, –
И жизнь мою смертью зови.
 
 
Я – буря, я – пропасть, я – ночь,
Кого обнимаю – гублю.
О, счастие вольности!.. Прочь!
Я больше тебя не люблю!
 

«Она отдалась без упрека…»

 
Она отдалась без упрека,
Она целовала без слов.
– Как темное море глубоко,
Как дышат края облаков!
 
 
Она не твердила: «Не надо»,
Обетов она не ждала.
– Как сладостно дышит прохлада,
Как тает вечерняя мгла!
 
 
Она не страшилась возмездья,
Она не боялась утрат.
– Как сказочно светят созвездья,
Как звезды бессмертно горят!
 

Поэты

Ю. Балтрушайтису

 

 
Тебе известны, как и мне,
Непобедимые влечения,
И мы – в небесной вышине,
И мы – подводные течения.
 
 
Пред нами дышит череда
Явлений Силы и Недужности,
И в центре круга мы всегда,
И мы мелькаем по окружности.
 
 
Мы смотрим в зеркало Судьбы
И как на праздник наряжаемся,
Полувладыки и рабы,
Вкруг темных склепов собираемся.
 
 
И услыхав полночный бой,
Упившись музыкой железною,
Мы мчимся в пляске круговой
Над раскрывающейся бездною.
 
 
Игра кладбищенских огней
Нас манит сказочными чарами,
Везде, где смерть, мы тут же с ней,
Как тени дымные – с пожарами.
 
 
И мы, незримые, горим,
И сон чужой тревожим ласками,
И меж неопытных царим
Безумьем, ужасом и сказками.
 
‹1900›

Хочу

 
Хочу быть дерзким, хочу быть смелым,
Из сочных гроздий венки свивать.
Хочу упиться роскошным телом,
Хочу одежды с тебя сорвать!
 
 
Хочу я зноя атласной груди,
Мы два желанья в одно сольем.
Уйдите, боги! Уйдите, люди!
Мне сладко с нею побыть вдвоем!
 
 
Пусть будет завтра и мрак и холод,
Сегодня сердце отдам лучу.
Я буду счастлив! Я буду молод!
Я буду дерзок! Я так хочу!
 

Пожар

 
Я шутя ее коснулся,
Не любя ее зажег.
Но, увидев яркий пламень,
Я – всегда мертвей, чем камень, –
Ужаснулся
И хотел бежать скорее –
И не мог.
 
 
Трепеща и цепенея,
Вырастал огонь, блестя,
Он дрожал, слегка свистя,
Он сверкал проворством змея,
Всё быстрей
Он являл передо мною лики сказочных зверей.
С дымом бьющимся мешаясь,
В содержаньи умножаясь,
Он, взметаясь, красовался надо мною и над ней.
 
 
Полный вспышек и теней,
Равномерно, неотступно
Рос губительный пожар.
Мне он был блестящей рамой,
В ней возник он жгучей драмой,
И преступно
Вместе с нею я светился в быстром блеске дымных чар.
 

«Еще необходимо любить и убивать…»

 
Еще необходимо любить и убивать,
Еще необходимо накладывать печать,
Быть внешним и жестоким, быть нежным без конца
И всех манить волненьем красивого лица.
 
 
Еще необходимо. Ты видишь, почему:
Мы все стремимся к Богу, мы тянемся к нему,
Но Бог всегда уходит, всегда к себе маня,
И хочет тьмы – за светом, и после ночи – дня.
 
 
Всегда разнообразных, он хочет новых снов,
Хотя бы безобразных, мучительных миров,
Но только полных жизни, бросающих свой крик,
И гаснущих покорно, создавши новый миг.
 
 
И маятник всемирный, незримый для очей,
Ведет по лабиринту рассветов и ночей.
И сонмы звезд несутся по страшному пути.
И Бог всегда уходит. И мы должны идти.
 
‹1901›

Освобождение

 
Закрыв глаза, я слушаю безгласно,
Как гаснет шум смолкающего дня,
В моей душе торжественно и ясно.
 
 
Последний свет закатного огня,
В окно входя цветною полосою,
Ласкательно баюкает меня.
 
 
Опустошенный творческой грозою,
Блаженно стынет нежащийся дух,
Как стебли трав, забытые косою.
 
 
Я весь преображаюсь в чуткий слух,
И внемлю чье-то дальнее рыданье,
И близкое ко мне жужжанье мух.
 
 
Я замер в сладкой дреме ожиданья.
Вот-вот кругом сольется все в одно.
Я в музыке всемирного мечтанья.
 
 
Все то, что во Вселенной рождено,
Куда-то в пропасть мчится по уклонам,
Как мертвый камень падает на дно.
 
 
Один – светло смеясь, другой – со стоном,
Все падают, как звуки с тонких струн,
И мир объят красиво скорбным звоном.
 
 
Я вижу много дальних снежных лун,
Я вижу изумрудные планеты,
По их морям не пенится бурун.
 
 
На них иные призраки и светы.
И я в безмолвном счастье сознаю,
Что для меня не все созвучья спеты.
 
 
Я радуюсь иному бытию,
Гармонию планет воспринимаю,
И сам – в дворце души своей – пою.
 
 
Просторам звезд ни грани нет, ни краю.
Пространства звонов полны торжеством,
И, все поняв, я смыслы их впиваю.
 
 
Исходный луч в сплетенье мировом,
Мой разум слит с безбрежностью блаженства,
Поющего о мертвом и живом.
 
 
Да будут пытки! В этом совершенство.
Да будет боль стремлений без конца!
От рабства мглы – до яркого главенства!
 
 
Мы звенья вкруг созвездного кольца,
Прогалины среди ветвей сплетенных,
Мы светотень разумного лица.
 
 
Лучами наших снов освобожденных
Мы тянемся к безмерной Красоте
В морях сознанья, звонких и бездонных.
 
 
Мы каждый миг – и те же и не те,
Великая расторгнута завеса,
Мы быстро мчимся к сказочной черте, –
 
 
Как наши звезды к звездам Геркулеса.
 

Убийца Бориса и Глеба

 
И умер бедный раб у ног
Непобедимого владыки.
 
А. С. Пушкин

 
Едва Владимир отошел,
Беды великие стряслися.
Обманно захватил престол
Убийца Глеба и Бориса.
 
 
Он их зарезал, жадный волк,
Услал блуждать в краях загробных,
Богопротивный Святополк,
Какому в мире нет подобных.
 
 
Но, этим дух не напитав,
Не кончил он деяний адских,
И князь древлянский Святослав
Был умерщвлен близ гор Карпатских.
 
 
Свершил он много черных дел,
Не снисходя и не прощая.
И звон над Киевом гудел,
О славе зверя возвещая.
 
 
Его ничей не тронул стон,
И крулю Польши, Болеславу,
Сестру родную отдал он
На посрамленье и забаву.
 
 
Но Бог с высот своих глядел,
В своем вниманье не скудея.
И беспощаден был удел
Бесчеловечного злодея.
 
 
Его поляки не спасли,
Не помогли и печенеги,
Его как мертвого несли,
Он позабыл свои набеги.
 
 
Не мог держаться на коне
И всюду чуял шум погони.
За ним в полночной тишине
Неслись разгневанные кони.
 
 
Пред ним в полночной тишине
Вставали тени позабытых.
Он с криком вскакивал во сне,
И дальше, дальше от убитых.
 
 
Но от убитых не уйти,
Они врага везде нагонят,
Они – как тени на пути,
Ничьи их силы не схоронят.
 
 
И тщетно мчался он от них,
Тоской терзался несказанной.
И умер он в степях чужих,
Оставив кличку: Окаянный.
 

Великое Ничто[7]

1
 
Моя душа – глухой всебожный храм,
Там дышат тени, смутно нарастая.
Отраднее всего моим мечтам
Прекрасные чудовища Китая.
Дракон – владыка солнца и весны,
Единорог – эмблема совершенства,
И феникс – образ царственной жены,
Слиянье власти, блеска и блаженства.
Люблю однообразную мечту
В созданиях художников Китая,
Застывшую, как иней, красоту,
Как иней снов, что искрится, не тая.
Симметрия – их основной закон.
Они рисуют даль – как восхожденье,
И сладко мне, что страшный их дракон –
Не адский дух, а символ наслажденья.
А дивная утонченность тонов,
Дробящихся в различии согласном,
Проникновенье в таинство основ,
Лазурь в лазури, красное на красном!
А равнодушье к образу людей,
Пристрастье к разновидностям звериным,
Сплетенье в строгий узел всех страстей,
Огонь ума, скользящий по картинам!
 
 
Но более, чем это всё, у них
Люблю пробел лирического зноя.
Люблю постичь сквозь легкий нежный стих
Безбрежное отчаянье покоя.
 
 
К старинным манускриптам в поздний час
Почувствовав обычное призванье,
Я рылся между свитков – и как раз
Чванг-Санга прочитал повествованье.
Там смутный кто-то, – я не знаю кто, –
Ронял слова печали и забвенья:
«Бесчувственно Великое Ничто,
В нем я и ты – мелькаем на мгновенье.
Проходит ночь – и в роще дышит свет,
Две птички, тесно сжавшись, спали рядом,
Но с блеском дня той дружбы больше нет,
И каждая летит к своим усладам.
За тьмою – жизнь, за холодом – апрель,
И снова темный холод ожиданья.
Я разобью певучую свирель,
Иду на Запад, умерли мечтанья.
Бесчувственно Великое Ничто,
Земля и небо – свод немого храма.
Я тихо сплю, – я тот же и никто,
Моя душа – воздушность фимиама».
 
‹Февраль 1900›

Из книги «Только любовь»
1903

Семицветник

Я всему молюсь.

Достоевский

Гимн Солнцу

1
 
Жизни податель,
Светлый создатель,
Солнце, тебя я пою!
Пусть хоть несчастной
Сделай, но страстной,
Жаркой и властной
Душу мою!
 
 
Жизни податель,
Бог и создатель,
Страшный сжигающий свет!
Дай мне – на пире
Звуком быть в лире, –
Лучшего в мире
Счастия нет!
 
2
 
О, как, должно быть, было это утро
Единственно в величии своем,
Когда в рубинах, в неге перламутра
Зажглось ты первым творческим лучом.
 
 
Над хаосом, где каждая возможность
Предчувствовала первый свой расцвет,
Во всем была живая полносложность,
Всё было «Да», не возникало «Нет».
 
 
В ликующем и пьяном океане
Тьмы тем очей глубоких ты зажгло,
И не было нигде для счастья грани,
Любились все так жадно и светло.
 
 
Действительность была равна с мечтою,
И так же близь была светла, как даль.
Чтоб песни трепетали красотою,
Не надо было в них влагать печаль.
 
 
Всё было многолико и едино,
Всё нежило и чаровало взгляд,
Когда из перламутра и рубина
В то утро ты соткало свой наряд.
 
 
Потом, вспоив столетья, миллионы
Горячих, огнецветных, страстных дней,
Ты жизнь вело чрез выси и уклоны,
Но в каждый взор вливало блеск огней.
 
 
И много раз лик мира изменялся,
И много протекло могучих рек,
Но громко голос Солнца раздавался –
И песню крови слышал человек.
 
 
«О, дети Солнца, как они прекрасны!» –
Тот возглас перешел из уст в уста.
В те дни лобзанья вечно были страстны,
В лице красива каждая черта.
 
 
То в Мексике, где в таинствах жестоких
Цвели так страшно красные цветы,
То в Индии, где в душах светлооких
Сложился блеск ума и красоты, –
 
 
То там, где Апис, весь согретый кровью,
Склонив чело, на нем являл звезду,
И с ним любя бесстрашною любовью,
Лобзались люди в храмах, как в бреду, –
 
 
То между снов пластической Эллады,
Где Дионис царил и Аполлон, –
Везде ты лило блеск в людские взгляды,
И разум мира в Солнце был влюблен.
 
 
Как не любить светило золотое,
Надежду запредельную Земли.
О вечное, высокое, святое,
Созвучью нежных строк моих внемли!
 
3
 
Я всё в тебе люблю. Ты нам даешь цветы –
Гвоздики алые, и губы роз, и маки,
Из безразличья темноты
Выводишь мир, томившийся во мраке,
В красивой цельности отдельной красоты,
И в слитном хаосе являются черты,
Во мгле, что пред тобой, вдруг дрогнув, подается,
Встают – они и мы, глядят – и я и ты,
Растет, поет, сверкает и смеется,
Ликует празднично всё то,
В чем луч горячей крови бьется,
Что ночью было как ничто.
 
 
Без Солнца были бы мы темными рабами,
Вне понимания, что есть лучистый день,
Но самоцветными камнями
Теперь мечты горят, – нам зримы свет и тень.
 
 
Без Солнца облака – тяжелые, густые,
Недвижно-мрачные, как тягостный утес,
Но только ты взойдешь – воздушно-золотые,
Они воздушней детских грез,
Нежней, чем мысли молодые.
 
 
Ты не взойдешь еще, а мир уже поет,
Над соснами гудит звенящий ветер мая,
И влагой синею поишь ты небосвод,
Всю мглу безбрежности лучами обнимая.
 
 
И вот твой яркий диск на небеса взошел,
Превыше вечных гор – горишь ты над богами,
И люди Солнце пьют, ты льешь вино струями,
Но страшно ты для глаз, привыкших видеть дол, –
На Солнце лишь глядит орел,
Когда летит над облаками.
 
 
Но, не глядя на лик, что ослепляет всех,
Мы чувствуем тебя в громах, в немой былинке,
Когда желанный нам услышим звонкий смех,
Когда увидим луч средь чащи, на тропинке.
 
 
Мы чувствуем тебя в реке полночных звезд
И в глыбах темных туч, разорванных грозою,
Когда меж них горит манящей полосою
Воздушный семицветный мост.
 
 
Тебя мы чувствуем во всем, в чем блеск алмазный,
В чем свет коралловый, жемчужный иль иной.
Без Солнца наша жизнь была б однообразной, –
Теперь же мы живем мечтою вечно-разной,
Но более всего ласкаешь ты – весной.
 
4
 
Свежей весной
Всеозаряющее,
Нас опьяняющее
Цветом, лучом, новизной,
Слабые стебли для жизни прямой укрепляющее,
Ты, пребывающее
С ним, неизвестным, с тобою, любовь, и со мной!
Ты теплое в радостно-грустном апреле,
Когда на заре
Играют свирели,
Горячее в летней поре,
В палящем июле,
Родящем зернистый и сочный прилив
В колосьях желтеющих нив,
Что в свете лучей утонули.
Ты жгучее в Африке; свет твой горит
Смертельно – в час полдня – вблизи пирамид
И в зыбях песчаных Сахары.
Ты страшное в нашей России лесной,
Когда, воспринявши палящий твой зной,
Рокочут лесные пожары.
Ты в отблесках мертвых – в пределах тех стран,
Где белою смертью одет океан,
Что люди зовут Ледовитым,
Где стелются версты и версты воды
И вечно звенят и ломаются льды,
Белея под ветром сердитым.
В Норвегии бледной – полночное ты;
Сияньем полярным глядишь с высоты,
Горишь в сочетаньях нежданных.
Ты тусклое там, где взрастают лишь мхи,
Цепляются в тундрах, глядят как грехи
В краях для тебя нежеланных.
Но Солнцу и в тундрах предельности нет,
Они получают зловещий твой свет,
И если есть черные страны,
Где люди в бреду и в виденьях весь год, –
Там день есть меж днями, когда небосвод
Миг правды дает за обманы.
И тот, кто томился весь год без лучей,
В миг правды – богаче избранников дней.
 
5
 
Я тебя воспеваю, о яркое, жаркое Солнце,
Но хоть знаю, что я и красиво и нежно пою,
И хоть струны поэта звончей золотого червонца,
Я не в силах исчерпать всю властность, всю чару твою.
 
 
Если б я родился не певцом, истомленным тоскою,
Если б был я звенящей, блестящей, свободной волной,
Я украсил бы берег жемчужиной – искрой морскою,
Но не знал бы я, сколько сокрыто их всех глубиной.
 
 
Если б я родился не стремящимся жадным поэтом,
Я расцвел бы, как ландыш, как белый влюбленный цветок,
Но не знал бы я, сколько цветов раскрывается летом,
И душистые сны сосчитать я никак бы не мог.
 
 
Так, тебя воспевая, о счастье, о Солнце святое,
Я лишь частию слышу ликующий жизненный смех,
Всё люблю я в тебе, ты во всем и всегда – молодое,
Но сильнее всего то, что в жизни горишь ты – для всех.
 
6
 
Люблю в тебе, что ты, согрев Франциска,
Воспевшего тебя, как я пою,
Ласкаешь тем же светом василиска,
Лелеешь нежных птичек и змею.
 
 
Меняешь бесконечно сочетанья
Людей, зверей, планет, ночей и дней,
И нас ведешь дорогами страданья,
Но нас ведешь к Бессмертию Огней.
 
 
Люблю, что тот же самый свет могучий,
Что нас ведет к немеркнущему Дню,
Струит дожди, порвавши сумрак тучи,
И приобщает нежных дев к огню.
 
 
Но если, озаряя и целуя,
Касаешься ты мыслей, губ и плеч,
В тебе всего сильнее то люблю я,
Что можешь ты своим сияньем – сжечь.
 
 
Ты явственно на стоны отвечаешь,
Что выбор есть меж сумраком и днем,
И ты невесту с пламенем венчаешь,
Когда в душе горишь своим огнем.
 
 
В тот яркий день, когда владыки Рима
В последний раз вступили в Карфаген,
Они на пире пламени и дыма
Разрушили оплот высоких стен.
 
 
Но гордая супруга Газдрубала
Наперекор победному врагу,
Взглянув на Солнце, про себя сказала:
«Еще теперь я победить могу!»
 
 
И окружив себя людьми, конями,
Как на престол, взошедши на костер,
Она слилась с блестящими огнями,
И был триумф – несбывшийся позор.
 
 
И вспыхнуло не то же ли сиянье
Для двух, чья страсть была сильней, чем мир, –
В любовниках, чьи жаркие лобзанья
Через века почувствовал Шекспир.
 
 
Пленительна, как солнечная сила,
Та Клеопатра, с пламенем в крови;
Пленителен пред этой Змейкой Нила
Антоний, сжегший ум в огне любви.
 
 
Полубогам великого Заката
Ты вспыхнуло в веках пурпурным днем,
Как нам теперь, закатностью богато,
Сияешь алым красочным огнем.
 
 
Ты их сожгло. Но в светлой мгле забвенья
Земле сказало: «Снова жизнь готовь!»
Над их могилой – легкий звон мгновенья,
Пылают маки красные, как кровь.
 
 
И как в великой грезе Македонца
Царил над всей землею ум один,
Так ты одно царишь над миром, Солнце,
О мировой закатный наш рубин!
 
 
И в этот час, когда я в нежном звоне
Слагаю песнь высокому Царю,
Ты жжешь костры в глубоком небосклоне,
И я светло, сжигая жизнь, горю!
 
7
 
О мироздатель,
Жизнеподатель,
Солнце, тебя я пою!
Ты в полногласной
Сказке прекрасной
Сделало страстной
Душу мою!
 
 
Жизни податель,
Бог и создатель,
Мудро сжигающий – свет!
Рад я на пире
Звуком быть в лире, –
Лучшего в мире
Счастия нет!
 
6Анита! Обожаю! (исп.)
7Великое Ничто (тайсуй, Великая Пустота) – понятие китайской философии эпохи Сун (960–1279).
Рейтинг@Mail.ru