Константин Котлин 13.09. Часть 2

1

Пока поднимался, в голове не мелькнуло ни единой мысли; разум заливал клокочущий страх. Вот пятый этаж. Шестой. Здесь, кажется, кто-то живет. Здоровался ли я с соседом, знал ли его в лицо? Или выдумал только что его существование… Не помнил, не хотел вспоминать. Восьмой этаж: мусор и плесень. На десятом выбиты стекла; холода нет, окна забиты сгнившими досками, и здесь чуть темнее, чем на других этажах. Одиннадцатый, и тринадцатый…

…Почему же так страшно?

Споткнулся; мышцы забиты усталостью, болью. Присел на ступеньке, стянул перчатки, и тут же сердце стукнулось в ребра и замерло: без обычного блеска кольца, покрытые кровью и грязью, руки казались совершенно чужими. Распахнул пуговицы пальто. Пальцы ткнулись в предмет в складках — жесткий диск. На матовом серебристом металле зияла жирная трещина. Я застонал. Посмотрел вниз под ноги, в темные пролеты, взглянул на окно. Грязь прошедшего ноября застыла пятнами на стекле, отразила бледное небо снаружи. Встал, спрятал жесткий диск обратно в карман, занес над ступенью ногу для шага, побрел вверх. Миновал четырнадцатый этаж, и вдруг стал подниматься бегом, тяжело хватая ртом застоявшийся воздух. Восемь пролетов; в висках били молоты.

— София?

Все залито серым светом. Вытянутый прямоугольник окна, и в правой его части бледно-зеленое пятно — плед. Кресло, а в кресле — фигура. И тишина.

Запер дверь на засов. Взглядом окинул квартирку: пропали осколки стекла и контейнера; снова посмотрел на фигуру.

— Софи… Это я…

Здесь ли она? Стоит за углом, притаилась ли в ванной комнате? Дверь нараспашку, там — влажная темень. Прошел вглубь коридора. Пустота в ванной. Угол: белесый кирпич.

Нахмурился. И вздрогнул от голоса, звенящего счастьем:

— Здравствуй!

Я не узнал ее. Это была София, ее копия, но это была не она. София из другой жизни, совершенно забытая мной ипостась; кто-то листал каталог и от скуки, для смеха ткнул пальцем в страницу.

Приблизился. Вытянул руку, чувствуя на кончиках пальцев тяжесть ее подбородка.

— Что с тобой сделали?..

Она улыбнулась, довольная, проурчала:

— Мы играли. Нравится?

Не ответил, провел по щеке большим пальцем от уголка губ к высокой скуле линию, вдруг отпрянул. Антрацитовых волос до лопаток больше не было. Вместо плавно струящихся локонов как-то по-мальчишески коротко, наискось, полностью остриженная там, где багровела от раны кожа, волновалась черная грива, закрывая собой шею сзади до правого плеча. Ассиметричная вуаль покрывала прелестную головку, открывая левое ухо, и в мочке его чернела серьга. Сощурился: это была моя серьга — украшение, подаренное Софией давным-давно, черненое серебро с античным узором-меандром. Прокол был выполнен грубо. На мертвой коже застыло подобие сукровицы по рваным краям ранки.

Не надевал серьгу с тех пор, как устроился на гребаный склад. Такие штуки там не понимали и не любили. Кажется, что и отверстие в мочке моего левого уха давно уже заросло.

— Какого черта?..

Губы накрашены черным. Веки в пепельном контуре. Стройное тело укутано в рубашку с короткими рукавами, красно-черную, в клетку, застегнутую на все пуговицы, туго обтягивающую литые бедра и грудь; на точеных ногах пестрели белые в крупную сетку гетры до согнутых сейчас колен. Ногти на пальцах рук и ног вызывающе чернели от лака. Кто-то придал «Сиберфамму» образ бунтующего подростка. Я ухватился за кончик гетры, потянул прочь, оголяя икру, щиколотку и ступню — без всякой цели; может, желая убедиться в реальности предмета гардероба, а может, подчиняясь какому-то глубинному, необъяснимому сейчас порыву. Завертел головой, ожидая, что вот-вот появится тот, кто объяснит наконец, для чего было нужно совершать этот акт вандализма.

Копия шевельнулась, рубашка на ней пошла складками, и я обомлел, увидев, что под рубашкой черным пятном пульсирует кружевное белье, что на правом предплечье багровым иероглифом застыли пять темных букв: ШЛЮХА…

— София! — громко позвал я, прекрасно понимая, что меня не услышат сквозь бетонные плиты. Сжал в кулаке гетру.

— Я здесь, — сказала она, наклоняя голову набок. Сережка блеснула серебристым узором. Надпись пульсировала багровым; кто-то вырезал ее чем-то острым, безжалостно взрыл мертвую плоть. Осознавать значение короткого слова было невыносимо; я повязал предплечье белой сеткой — копия улыбнулась мне. Я хотел что-то сказать, и в этот момент самый край солнца, наконец, вспорол низкое небо. Тени легли на лица, исказили черты.

Постукивал пальцами по карману пальто. Четыре пролета вверх — этого мало, слишком мало, чтобы собраться с мыслями, успокоиться, осознать хоть что-то. Зазвенела связка ключей в руках, придавая моменту самый обычный, самый тривиальный смысл: я вернулся домой и вот-вот войду внутрь.

Выдохнул. Дважды провернул ключ в замке. Ладони покрылись холодным потом. Толкнул дверь и вошел в полумрак коридора.

— Софи?..

Ублюдочный запах все еще здесь, как такое возможно?!

Выдохнул снова. Голова закружилась.

Темный угол — там пусто, ни единого пятнышка. Пыль в лучах солнца. Закрытая спальня.

— Софи, это я!..

Почему так гулко звучат шаги?

Кухня пуста, залита светом. Низко гудит холодильник. Пам! — падает капля из крана.

Ванна пуста. В полумраке спряталось эхо от влажности.

Дверь цвета слоновой кости, краска у нижней петли облуплена. Сбитый порожек, упершийся в старый линолеум.

Спальня пуста.

…пуста.

Рухнул на край кровати. Сделал глубокий вдох и почувствовал запах сладости. Встал, сдернул рывком покрывало. Смятые подушки, пара длинных черных волос, широкое одеяло; пустая кровать. Замотал головой, шаря по комнате взглядом: шкаф, две гитары, два стула и стол, задернутое шторой окно. Никого. Я один — стою в верхней одежде над всклокоченной мною постелью. Неслышно дышу ее запахом.

— София, София, Софи… — зашептал тихо, уставившись в одну точку. — Что происходит, Софи?..

Одернул тяжелую штору, пуская в комнату солнце. Взметнулась веселая пыль. Распахнул окно: мороз хлынул внутрь, сметая сладкую пряность. Бледное утро мерцало, переливалось ртутным сиянием. Натужно и шумно дышал черный холм. Погребенное подо льдом озеро дрожало за кладбищем в мареве, и дальний берег его был усеян высокими стройными соснами. Купола церкви укрылись среди черных деревьев. Раздалось лошадиное ржание: нелепой диковинкой замерла расписная нарядная тройка на разбитом холодном шоссе. Ни возницы, ни пассажира.

Глотнул обжигающий воздух и прокричал ее имя. Ощутил привкус крови во рту. Стая ворон поднялась над крестами, криво прошла над холмом, вновь оседая на ветках, вновь заполняя живой массой черные гнезда. Равнодушно взмывала в низкое небо заводская труба вдалеке.

Рама сомкнулась, луч солнца скользнул по стеклу. Отвернулся от внешнего мира, пошел прочь от окна, увидел вдруг свою тень. Она падала на пол коридора, заключенная в прямоугольник, лежала на холодном линолеуме и ждала неизвестно чего. Поморщился, сделал шаг, целя ногой в черную голову. Тень дернулась и пропала. Я посмотрел в дальний угол, в сторону входной двери. На вешалке одиноко висело пальто Николаса ван Люста. Ни дафлкота цвета маренго, ни ботильонов у стенки.

София исчезла.

Методично обошел квартиру еще раз. Никакого послания, ни намека — совсем ничего. Взял телефонную трубку, услышал монотонный сигнал. Кнопка повтора — вдавил ее в хлипкий корпус. Прозвучала мелодия из двенадцати нот. Щелкнуло:

— Абонент недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже. Абонент…

Бросил трубку на рычаг. Во рту пересохло. Чей это номер? Кому София звонила?

Снова нажал кнопку повтора. Первая нота. Вторая. Черт, слишком быстро!..

— Абонент недоступен…

Перевел набор в тональный режим. Что за звук? От единицы вниз, не то, нет, не то! Вот оно, «плюс». Вторая нота — семерка.

— Пожалуйста, перезвоните позже…

Семь, три девятки… Следующая цифра — четверка. Потом, конечно же, двойка; твою мать!..

Зачем ей звонить мертвецу?

Я затравленно озирался. Из кухни бил солнечный свет, освещая тот самый угол. Снова снял трубку, снова набрал его номер.

— Абонент недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже.

Не в сети? Выключен? Где вообще может быть телефон мертвеца?..

Застыл. Увидел на стене кляксу. Как в бреду положил трубку и подошел к вешалке. Нежная ткань, терпкий запах. Два кармана снаружи и два внутри: пусто. Стоп. Нагрудный карман, под которым когда-то стучало его сердце. Здесь что-то маленькое, темно-синее: флешка. Нахмурился, вызывая в памяти беседу на берегу Охты.

…«Да ты сам почитай, у меня тут все характеристики, все инструкции и гарантии!..»

Документация на гиноида?

Ничего больше. Только этот флеш-накопитель. Сунул его в карман джинсов, и тут же ударил телефонный звонок, и стена задрожала, и линолеум на полу будто вспух. Медленно, боясь вспугнуть само это явление — звонок телефона, — я прокрался обратно и горячими пальцами обхватил серый пластик. Не дыша, закрыв мембраны ладонью, приставил трубку к правому уху и услышал скрежет помех — будто наждачкой ожесточенно терли туда-сюда по стеклу. Что-то пыталось пробиться ко мне сквозь высокочастотный шум. И вдруг различил голос: обычный мужской голос, каких в мире миллиард миллиардов, немного гнусавый и гулкий, и он говорил, но только вот обращался совсем не ко мне — и кто-то ему отвечал:

— …давешняя бабенка названивает. Ох, я вчера от ее голоса сам не свой был, а руки-то, как назло, в машинном масле, хер отмывал часа два потом. Мы точно глушилку поставили? Назойливая она какая-то; она да тот старикан. Невозможно работать!

— Поставили сразу, как начали, обижаешь. А ты зачем ей ответил?

— Не отвечал я. Голосовую почту врубил, чтоб не переживали.

— Ну да, это ты правильно. А на старичка тоже передернул?

— Да пошел ты!

— А чего? Бабенке той, наверное, лет сто, бывают такие старушки: им уже помирать, а голосок, как у целки. Ты прошивку добьешь сегодня?

— Как только — так сразу. Мне еще коленвал у «Ауруса» щупать, я ж за двоих: твой в запое опять, говнюк мелкий. Говорил ведь ему, важный день будет, так нет же, паскудник!

— Ты моего брата не тронь. Он парень рукастый. А чего там наш друг, таксисты по нему не звонили?

Что-то упало, лязгая. Раздался вздох.

— Давай, круши-ломай, чего уж там!..

— Ой, завали. Так чего — звонили, нет? Отличный же кандидат, даром что мужичок. Кожа гладенькая, молодая. Генераторы пашут, но долго ждать — сам ведь знаешь.

Глаза мои перестали моргать. Струйки холодного пота медленно стекали по ребрам. Сердце колотилось в груди, и в шее вместо горла был один мерзкий сгусток грязной пульсирующей каши.

— Да непростой он, мутный. Ярик его пробивает. Когда все поймет, тогда и таксисты подъедут.

— Ой, ну как маленькие — пальчики лазером, а глазки уже и так сами гулять пошли, первый раз, что ли; простой-непростой. Звонки отследили?

— Старичок серьезный, из Суоранды1, звонит постоянно и лает, а бабенка всего разик вчера, чего париться?

Кто-то присвистнул.

— Суоранда? Тогда пускай Яр не отлынивает. Проблем нам не надо.

— Вот — опять долбит, ну как тут, сука, работать?

— Это же исходящий, дурень! Хер отмыл, а ручонки…

Треснуло, повисло странное, долгое до жути безмолвие. Отчетливо слышал лишь собственное сердцебиение.

— Блядь! Обрывай!

Щелкнуло хлестко, грохнуло. Протяжный монотонный гудок выедал тишину. Я медленно сполз спиной вниз по стене, не выпуская трубку. Уронил голову на грудь, широко распахнув веки. Сжал крепко предмет в руке.

…Николас. Они о нем говорили сейчас.

За окнами ударил одинокий колокольный раскат. Звуковая волна растворилась среди высоток, поглощая в себе гвалт сотен птиц. Я поднялся. Подхватил с вешалки кашемировое пальто, перекинул его через локоть и вышел прочь из квартиры. Трубка осталась свисать на витом проводе.

Я как будто уже и забыл о косой этой стрижке, о нелепом наряде, о кровавом клейме под тряпицей. Увидел фигуру в горчичном кресле и устремился прямиком к ней, чтобы накинуть на узкие плечи ненавистное пальто — по какой-то иррациональной причине я не мог принять этот образ, воссозданный ею самой.

Неживые глаза заблестели, фокусируя на мне взгляд.

— Ты вернулся.

— София, та девушка, — произнес я негромко, чувствуя дрожь в уголках рта. — Когда ты видела ее в последний раз?

Что-то вспыхнуло на мгновение в глубине черных зрачков. Кончики тонких пальцев еле заметно вздрогнули.

— Девятнадцать часов семь минут назад, — бесстрастно уведомила «Сиберфамм».

Вчерашние три часа дня. Прошло два часа, как мы ушли вместе с панком. Она позвонила ван Люсту, оставила мертвецу сообщение. Одела гиноида… Нет, надругалась над ним! Оделась сама и… Что же произошло?

Отчетливо услышал дыхание — вздымалась грудь под пальто. В грязно-розовой мочке тускло блеснула серьга. На правом предплечье сквозь сетку багровела рваная надпись. Услышал вдруг ее голос:

— Эпидермис твоего лица поврежден. Рекомендуется хролгексидиновый…

— Заткнись! — рявкнул я; в голосе смешалась тоска и отчаяние, опустошенность, злость на себя за то, что ни черта не знаю, не вижу и не понимаю. Затрясся от осознания: эпидермис — внешний слой кожи, а кожа гладенькая, молодая, даром что мужичок…

Рваным движением стянул с себя пальто, пихнул — как украл — флеш-накопитель к жесткому диску в карман, накрыл дешевым полиэстером спинку горчичного кресла; сквозь бежевый хлопковый свитер пробрался вдруг влажный холод. Почувствовал взгляд: она смотрит. Ничуть не задетая грубостью, светилась будто бы изнутри, ожидая чего-то — кроткая и счастливая. Полные губы, вымазанные черным, застыли, опустив уголки, и они тоже ждали. Ждали и тонкие руки, и стройные ноги, и укрытые его пальто плечи, живот и все остальное… Ждали меня. Она поедала глазами. Хотела — грязного, избитого, злого.

Шумно сглотнул. Отвернулся. Это бред. Фантазия уставшего мозга. Да пошла она к черту!..

Импульсивно вдруг сдернул с нее кашемир, скомкал, бросил под балконную дверь на осколки. Осторожно, как драгоценность, положил ей на плечи дешевый полиэстер.

Ритуал ревности был повторен.

Я вонял страхом, пах сумасшествием. Между ребер тянула боль. И безумно, до одурения, хотелось есть. Тело брало свое, извечное, равнодушное — вынь да положь, и пусть хоть Луна упадет на Землю. В желудке тянуло от пустоты, резало в диафрагме там, куда угодил сапожищем ражий детина. Пальцы в грязи, бурых подтеках; на безымянном — бледная тонкая полоса. Сжал кулаки: ободранные костяшки налились темно-розовым. Тело разрезано пополам чуть выше пупка багровым подобием шрама. Он тянется неровной линией по животу, бокам и спине. Под напором горячей воды шрам распухает, горит. Горят темно-синие пятна под ребрами. Ноги дрожат, норовя подкоситься. Подставляю лицо потоку воды, отзываются жжением ссадины и царапины. Вода шумит, валит пар. Запотевшее зеркало скрывает в себе не отражение, но будто другую, потаенную реальность. Напор слабеет, меняет характер. Тепло, и вдруг — ледяная протока, плевки талой воды. Это дом решил поиграться со мной. Но я стою, как стоял. Лишь спина прямее и тверже. Лейка шипит, плюется, слабеет, превращается в струйку только что мощный поток. Но вот и она исчезает.

На сегодня до вечера все. С легким паром.

Ставлю ступни на холодную плитку. Провожу ладонью по зеркалу — узкая полоса этой реальности. Видно только глаза. Цвет радужки не различить; я и сам позабыл их оттенок — кажется, болотная серость. И рядом с глазами — ртутная надпись, проявившаяся на запотевшем стекле: «Прости»…

Пальцы сжались, давя желтоватый мякиш. Пар поднимался над сизой тарелкой; не чувствовал вкуса, забыл, что готовил. Стена кухни маячила совсем рядом и одновременно нигде. Тихонько звякнула ложка. Голод требовал пищи. Остатки еды исчезали во мне; я не запомнил, что брал в холодильнике, что осталось на полках, есть ли вообще еще в доме припасы.

…У кого она просит прощения? У меня? У ван Люста? А может, сама у себя?

Обжегся. Что это, лук? Мерзкий запах. Заплесневел или уже и был таковым, зараженный этой пепельной новой жизнью. И я не заметил, нарезал и бросил в бурлящий бульон, испортил суть пищи.

Проглотил. Выдержал спазм отвращения. Надо поесть. Подумаешь, плесень…

…Ушла. В три часа дня, вчера. А что, если она еще здесь, в этой многоэтажке, в одном из соседних домов, в такой же пустой квартире, укрылась там от безумия, спряталась, затаилась?

Я вскочил.

Это возможно?!

Нет, нет, нет. Погоди. Зачем это ей? Она не такая. София не прячется, она действует, пробует, ищет; живет.

Ощутил вдруг: жутко хочется выпить.

В навесном шкафчике — «Неро д'Авола»; суррогат, мутная жижа цвета перебродившей крови. В бутылке чуть больше четверти, и еще одна не почата. Налил в стакан. Не чувствуя вкуса, опрокинул в себя половину — багровая струйка потекла из уголка рта. Утер ладонью, налил еще. Уставился в одну точку.

…Но почему я уперся в эти вчерашние три часа? Может, она покинула дом лишь недавно. Провела здесь день, вечер и ночь, и утром что-то случилось.

…Ягодные тона, привкус свежей земли. Это зависит от почвы, от года, от количества солнечных дней и осадков — так говорила сестра. Однажды она привезла со стажировки пару бутылок орегонского «Пино нуара» из долины Уилламетт2. Урожай хорошего года — так она тогда нам сказала. Я уже был старшеклассником, и мне разрешили попробовать — всего лишь один глоток. Этот вкус, глубокий и терпкий, густой, показался мне прихотью взрослых, неясно отчего причмокивающих губами и с наслаждением щурящихся. Аромат ежевики, лакрицы, черт знает чего еще; испортившийся сок. Сейчас же я чувствовал чью-то как будто бы рвоту. И невыразимую горечь.

…Суррогат. Мимикрия. Подделка.

Долгим глотком прикончил остатки. Вкус стал совсем нестерпимым. В голове зашумела тяжесть. Рот забило невидимой плесенью.

…Она скоро вернется — как и всегда. Разве ей нельзя выйти из дома? Она взрослая девочка…

Поставил тарелку в раковину. Собрался захлопнуть дверцу шкафчика — там, в глубине, застыл силуэт. В зеленом стекле корчился серый призрак с провалами черных глазниц. Отпрянул прочь. Мелькнула стена. Имена, лица и голоса перемешались в гудящей моей голове, посыпались вдруг отовсюду в сознание. Дернулся в ярком свете угол коридора; я перекрыл собой лучи солнца. Реальность собралась перед глазами. До болезненной рези выкрутила четкость и явила грузную фигуру: Бушлат. Насилующий. Оскопленный. Добитый. Сгорбленный в промерзлой земле.

Как он заставил ее это сделать?

…Как я заставил?

Сделалось страшно. Обронил стакан на столешницу; прозрачное полое тело откатилось к стене. Багровые капли лениво дрожали на дне, слившись в единый узор безнадеги. Эту кляксу расщепил солнечный свет.

…Где-то внизу подо мной… Где-то одна без меня… В этом холодном городе, для чего-то вдруг разлученные…

Развернулся и выхватил из шкафа бутылку. Громыхнул вилками-ложками, различая в кухонной мелочи штопор. Срезал с горлышка этикетку, впился острием в пробку. Глухо, с сопротивлением та вышла из чернеющей зелени. Густо пахнуло землей.

…Она скоро придет. Улыбнется мне, и я расскажу ей тихонько какую-нибудь ерунду. Она потреплет по голове, смешливо сощурится. И я вновь буду счастлив — с ней.

Стакан до краев принял в себя струйку насыщенно-алой жижи. И тут же выпита половина. Отвратительно. Жжение в горле, боль в ребрах. На нёбе склизкая пленка. И тут же, без паузы, еще половина. Мерзко. Инь и Ян. Скрутились в спазме на дне желудка.

Я осознал вдруг простую мысль: София ушла…

Ушла.

2

Мир шатался. Щеки горели, дрожали уголки рта, знакомые стены ощерились невиданными доселе трещинами. Тускло блестели струны гитар. Шкаф распахнут: ее запах ударил в меня из хлопково-синтетической затхлости. Светлые джинсы в обтяжку, свитер кобальтового цвета, черные сникерсы. Еще куртка; Софии она никогда не нравилась: цветастое хаки напоминало ей о военных, а те — смерть и войну.

Сгреб одежду в охапку, глянул в окно: там Солнце играло с Землей. И горел крест, ослепляя; золотом стекая на купол, бил во все стороны фантастическими лучами. Деревья замерли; ни единого порыва ветра. Белое и черное, синее и оранжево-желтое: так сохнет акварель на рисунке вдохновленного ребенка. Сквозь серое марево дрожала линия горизонта. Залив дышал холодом.

И я тоже дышал — ее запахом. Жадно, как в последний раз.

Что-то насвистываю — мелодию для идиотов. Прекрасный выбор, прекрасные обстоятельства — так почему бы и нет? Для недолгого пути в четыре лестничных пролета вполне подойдет. Эхо весело скачет — вверх и вниз по серым холодным ступеням, по закопченному потолку, по стенам, по бесцветным дверям. В руках целый гардероб; сменяется акт; антракт, время перевоплощений. В буфете кончилась выпивка, единственный актер — пьян. Зрителей нет, драма пестрит аллюзиями; с балконов ломится солнце; я один; я спускаюсь к тебе; мы встретимся скоро; мне страшно подумать, мне трудно дышать; тело болит и пусто от боли!..

Шумно сплюнул на лестницу. Заставил умолкнуть несвязные мысли. Нашел взглядом цифры: один, три и девять. Вставил в скважину ключ. Дверь подалась навстречу, ткнулся в лицо холодный сквозняк. Как вор втиснулся в дрожащую от солнечного света щель. Громыхнул засовом. Увидел ее, промычал околесицу под нос. Тут же забыл сказанное.

Здесь все заливало солнцем, пахло выстуженным бетоном, висела холодная тишина, и, как на палитре, перемешались краски: антрацит въелся в желтое, превращаясь в мед, шафран и дижон; чья-то изощренная рвота. И в ней — она. Копия.