Андрей Кононов Паром

— Завтра поеду к пастору.

— Вместе с Бауэром? — спросила Анна.

— Там уже собираются люди. Послушаю, что знают они.

— А потом?

— Потом вернусь домой.

Она посмотрела на него поверх стола, но больше ничего не спросила.

* * *

Утром мороз окреп. За ночь колеи затянуло тонкой коркой, и полозья скрипели по снегу так громко, будто рядом шла ещё одна невидимая повозка.

Иоганн выехал затемно. Бауэр сидел рядом, придерживая варежкой разбитую губу. Лошадь после вчерашнего прихрамывала, поэтому взяли кобылу Шмидтов. Она шла ровно и время от времени фыркала, выбрасывая облака пара.

— Марта ночью спала? — спросил Иоганн.

— Спала. Девочка тоже. Утром уже просила есть.

— Значит, обошлось.

— Обошлось.

Бауэр помолчал, затем потрогал языком рассечённую губу.

— Повозке хуже.

— Борт заменишь.

— Заменю. Если понадобится.

Иоганн повернул голову:

— Уже решил?

— Я вчера чуть жену с ребёнком не утопил возле собственного дома. Какие уж тут решения.

— Одно с другим не связано.

— Знаю. А всё равно кажется, будто связано.

На крыльце пасторского дома стояло шесть пар сапог, оставивших на досках мокрые следы. В сенях пахло овчиной и растаявшим снегом. Из комнаты доносились голоса; кто-то говорил громко и сердито, не давая другим вставить слово.

Пастор Клаус посадил Иоганна и Бауэра возле печи. На столе лежали письма, карта и несколько исписанных листов. Вокруг сидели знакомые хозяева из деревни и соседних селений.

Крюгер, сухой человек с длинной шеей, уже продал часть скота и доказывал, что ждать больше нечего. Вагнер, державший лучшие поля у восточной дороги, отвечал, что Крюгер торопится из-за долгов и хочет выдать нужду за убеждение. Гофман рассказывал о русской земле так уверенно, словно вчера вернулся оттуда, но при вопросах о собственном отъезде сразу вспоминал о больной матери.

— Земля и здесь есть, — сказал Вагнер.

— Здесь она не твоя.

— А там уже твоя?

— Брат договорился через колонию, — вмешался Крюгер.

— Купил землю? — спросил пастор.

— Взял.

— В аренду?

Крюгер помедлил.

— Наверное.

Клаус отложил письмо. Он выглядел усталым; судя по всему, этот разговор шёл уже не первый день.

— Никто не выдаёт вам готовых хозяйств, — сказал он. — Никто не обещает оплатить дорогу. В старых письмах встречаются рассказы о помощи первым переселенцам, но вы едете теперь и на других условиях. Родственники и земляки могут найти место, помочь с жильём, свести с человеком, который сдаёт землю. Остальное зависит от денег, рук и удачи.

— Удача нужна и здесь, — сказал Бауэр.

— Здесь хотя бы известно, какая.

Крюгер постучал пальцем по столу:

— Я знаю одно: ещё один такой урожай — и хозяин заберёт всё сам. Вместе с моим знанием местной удачи.

Вагнер нахмурился:

— А в России неурожаев не бывает?

— Бывают.

— Болезней?

— Бывают.

— Тогда зачем тащить детей через море?

— Затем, что там у них хотя бы будет возможность начать.

— Начать что?

Крюгер открыл рот, но ответа не нашёл. Пастор пододвинул ему письмо.

— Вот твой брат. Читай то место, где он пишет о первой зиме.

Крюгер не взял лист.

— Я читал.

— Тогда не пропускай его, когда рассказываешь остальным.

Разговор снова распался на несколько голосов. Спрашивали, сколько стоит место на судне и можно ли продать хозяйство после начала весенних работ. Гофман уверял, что дорога через Любек самая надёжная, хотя сам никогда не видел моря. Иоганн слушал и лишь изредка задавал вопросы.

Бауэр долго молчал. Наконец спросил пастора:

— Если я напишу Мюллеру, он ответит?

— Ответит, если письмо дойдёт.

— А если мы приедем, он поможет?

— Иоганну обещал помочь.

Все посмотрели на Иоганна. Ему это не понравилось.

— Обещал встретить, — уточнил он. — И поискать место. Дома у него для нас нет.

— Значит, хоть один человек там будет знакомый, — сказал Бауэр.

Вагнер усмехнулся:

— Через две тысячи вёрст один знакомый человек. Богатство.

— Вчера и одного не было.

Клаус собрал письма в стопку, перевязал бечёвкой и убрал карту. Это подействовало лучше всяких просьб о тишине.

— Решения за вас здесь никто не примет, — сказал он. — Хотите знать моё мнение — не верьте человеку, который обещает лёгкую жизнь. Ни здесь, ни в России. Всё остальное проверяйте сами.

На обратном пути Бауэр говорил мало. У поворота к его дому он попросил остановить сани.

— Марте пока ничего не скажу, — признался он, слезая.

— Она спросит.

— Тогда скажу, что ничего не узнал.

— Это будет почти правдой.

Бауэр усмехнулся разбитой губой и пошёл к воротам.

Иоганн поехал дальше один. Мороз ослаб, с веток падал мелкий снег. Возле кузницы стучал молот, у школы бегали дети, на мостике через ручей двое мужчин меняли расшатавшуюся доску. Деревня занималась своими делами и не требовала от него никакого решения. Весной нужно было пахать, летом косить, осенью снова считать зерно. Всё было известно заранее, кроме того, хватит ли следующего урожая расплатиться за предыдущий.

Он вернулся домой перед сумерками.

* * *

Анна сидела у окна и штопала рубаху Фридриха. Генрих с Вильгельмом спорили возле печи, кому первому сушить промокшие рукавицы. Карл пытался вытолкнуть обоих локтем и одновременно поджаривал на железной лопатке кусок хлеба. Фридрих за столом чинил ремень. Адольф, устроившись возле стены, строгал узкую дощечку одной рукой. Доска выскальзывала, нож шёл поперёк волокон и оставлял рваный край.

Анна первой заметила мужа.

— Ну?

Иоганн снял тулуп.

— Нож положи, — сказала она Адольфу.

— Я почти закончил.

— Поэтому положи сейчас, пока не начал сначала с другой рукой.

Адольф нехотя убрал нож. Иоганн подошёл, взял дощечку и посмотрел на неровный паз.

— Что это?

— Хотел сделать защёлку для ящика.

— Для какого?

— Для своего.

— Ящик пока никуда не уходит.

— Я знаю.

Иоганн вернул ему дощечку. Карл подал отцу поджаренный хлеб, но тот оказался чёрным с одной стороны.

— Себе оставь.

— Я для тебя старался.

— Тем более жалко отнимать.

Фридрих усмехнулся, не поднимая головы. Карл соскоблил ножом горелую корку и съел хлеб сам.

За ужином Иоганн рассказал только главное. Готового дома никто не обещал. Дорогу семья оплачивает сама. Мюллер может встретить и помочь найти жильё и землю. Первые годы у переселенцев выходили тяжёлыми, иногда хуже, чем здесь.

— Тогда Крюгер всё равно едет? — спросил Фридрих.

— Говорит, что едет.

— А Бауэр?

— Сегодня не решил.

— А ты? — спросил Карл.

Иоганн посмотрел на Анну.

— После ужина поговорим.

Дети ещё некоторое время сидели за столом, ожидая продолжения. Его не последовало. Анна велела Генриху принести воды, Вильгельму — убрать сапоги от печи. Фридрих закончил ремень и проверил пряжку. Карл несколько раз принимался что-то говорить, но каждый раз находилось дело, которым мать прерывала его раньше первого слова.

Когда младшие ушли наверх, старшие тоже разошлись. Адольф забрал дощечку и нож.

— Нож оставь, — напомнила Анна.

— Я только покажу Генриху.

— Покажешь утром.

Он положил нож на полку и поднялся по лестнице. Через минуту наверху заскрипела кровать, кто-то шикнул, потом Вильгельм засмеялся. Анна прислушалась, но вмешиваться не стала.

Иоганн сел за стол. Анна закончила штопать рубаху, откусила нитку и разгладила ткань на коленях.

— Значит, Мюллер не солгал, — сказала она.

— Не солгал.

— Но и жить за нас не станет.

— Не станет.

Она сложила рубаху и положила на край стола.

— Сколько будет стоить дорога?

Иоганн назвал сумму, которую услышал у пастора. Анна переспросила. Он повторил.

— Если продадим дом?

— Хватит на дорогу и останется на первое время.

— Если продадим хорошо.

— Да.

— А если плохо?

— Тогда продадим ещё одну лошадь.

Анна посмотрела в сторону конюшни, словно могла увидеть её сквозь стену.

— До Любека на чём поедем?

— Одну продадим перед самым отъездом. Вторую вместе с телегой — в порту или раньше, если найдётся покупатель.

— А дети?

— В телеге.

— Все?

— По очереди. Старшие пойдут рядом.

Анна стала складывать со стола деревянные ложки. Одну положила поверх другой, потом снова разъединила.

— Мать ты возьмёшь с кладбища? — спросила она.

Иоганн поднял глаза.

— Что?

— Ты говоришь: дом продадим, лошадь продадим, детей посадим в телегу. А родители останутся здесь.

— Останутся.

— И мои тоже.

Иоганн кивнул. Анна провела пальцем по краю ложки и положила её рядом с остальными.

Иоганн положил ладони на стол. Доски были тёплыми возле печи и прохладными у самого края. Этот стол они купили вскоре после свадьбы. Фридрих, ещё маленький, однажды вырезал на нижней перекладине две косые полосы. Анна тогда рассердилась; теперь полосы давно потемнели и почти слились с деревом.

— Если не получится, вернёмся, — сказал он.

Анна посмотрела прямо на него:

— Куда?

Ответа не было. После продажи дома возвращаться пришлось бы к чужому порогу. Землю отдадут другому арендатору. Долги останутся, даже если дорога съест последние деньги.

— Значит, вернуться не получится, — сказал Иоганн.

Анна положила ложку на стол. Больше они об этом не говорили.

Сверху донёсся глухой удар, затем возмущённый голос Карла. Похоже, кто-то бросил сапог через комнату. Анна подняла голову.

— Если сломают кровать до отъезда, оставим её хозяину бесплатно.

Иоганн улыбнулся. Она тоже, но ненадолго.

— А если останемся? — спросила Анна.

Он знал этот расчёт. Если весна окажется удачной, они протянут ещё год и отдадут часть долга. Если урожай снова подведёт, придётся занять зерно, продать вторую лошадь или отправить старших в наём. Дом пока останется, только жить в нём будут всё теснее.

— Тогда весной снова займём на посев, — сказал он.

— Если дадут.

— Дадут под будущий урожай.

— А будущий урожай уже будет не наш.

Иоганн провёл ладонью по лицу. За день щетина стала жёсткой, на висках ныла усталость.

— Я не хочу увозить вас из дома ради письма.

— Тогда не ради письма.

— А ради чего?

Анна встала, отнесла ложки к полке и вернулась.

— Ради того, чтобы через год не пришлось ехать уже без денег и без лошади.

Он посмотрел на неё. В комнате было тихо, только ветер иногда прижимал к стеклу сухую ветку яблони. Наверху дети наконец угомонились.

— Ты хочешь ехать? — спросил Иоганн.

— Я хочу остаться.

Он опустил глаза.

— Но оставаться нельзя только потому, что я этого хочу, — продолжила Анна. — Так же как ехать нельзя только потому, что Мюллеру повезло.

— Тогда что остаётся?

— Посчитать, что у нас есть здесь. Ты уже посчитал.

Иоганн повернул письмо на столе. Оно лежало рядом с рубахой Фридриха, на которой Анна только что заштопала прореху.

— Весной надо будет начинать с нуля, — сказал он.

— Здесь мы тоже начинаем каждую весну с долга.

Анна потянулась к свече и поправила фитиль. Свет стал ярче, на стене качнулась тень.

— Поедем, — сказал Иоганн.

Слово прозвучало тише, чем он ожидал. Дом никак на него не ответил. В печи потрескивали дрова, на полке стояли миски, наверху кто-то ворочался во сне.

Анна села напротив.

— Весной?

— Как только дорога подсохнет.

— Сначала напишешь Мюллеру.

— Завтра.

— И пастору. Пусть узнает про судно.

— Хорошо.

Она взяла рубаху Фридриха и ещё раз проверила шов, хотя проверять было нечего.

— Иоганн.

— Что?

— Детям скажем утром.

Он кивнул.

Они погасили свечу и поднялись наверх. В темноте Иоганн задел плечом дверной косяк, который сам поставил много лет назад. Раньше он никогда его не замечал.

Утром дети проснулись от стука во дворе.

Иоганн вывел телегу из-под навеса, снял со стены скобель и осматривал рассохшийся задний борт. Один из поперечных брусьев треснул возле железной скобы. До весенней пахоты телега ещё могла стоять, но долгой дороги такой брус не выдержал бы.

Адольф вышел на крыльцо, придерживая перевязанную руку у груди. Волосы у него торчали после сна.

— Зачем чинишь? — спросил он. — До весенних работ ещё далеко.

Иоганн провёл пальцем по трещине, примерил лезвие и ответил:

— До весенних — далеко. До дороги — нет.