Пётр Кон Эфемерида звёздного света. Часть 2

Стробоскопический кошмар

Восстановление Тамара в Академии и их с Зоей возвращение на факультет Стратегической разведки стало тихим, но радостным событием для всего взвода. Новость встретили с одобрительными улыбками и кивками – все понимали, какой ценой далось это примирение.

Влюблённые, конечно, старались не выставлять чувства напоказ, но их обновлённое состояние было очевидно всем на протяжении всего октября. Даже на лекциях они неосознанно тянулись друг к другу: их стулья стояли чуть ближе, взгляды встречались чаще, а в тихие минуты между парами их пальцы ненадолго сплетались. Зоя, обычно ярая поборница дисциплины, не могла устоять перед коротким, украдкой брошенным поцелуем в пустом коридоре – её принципы таяли, как иней на тёплом стекле.

В один из таких дней их застала врасплох подполковник Жокей. Перемена ещё не закончилась, аудитория гуляла разноголосым гомоном, но Виктория Николаевна вошла за минуту до звонка – и присутствующие курсанты мгновенно притихли, рассаживаясь по местам с той особой поспешностью, какую вызывало одно лишь её появление.

Тамар и Зоя, сидевшие за одной партой, в этот момент как раз соприкоснулись лбами – жест настолько невинный, что они даже не придали ему значения. Но взгляд преподавательницы, скользнув по аудитории, зацепился именно за них.

– Науменко, – голос Жокей прозвучал ровно, без повышения тона, но от этого особенно отрезвляюще. – Твоё зачисление обратно – великодушная поблажка, и она последняя. Исключение, сделанное ровно один раз. Я лично присутствовала, когда генерал Полуненко подписывал приказ о твоём восстановлении. Мне и следить за тем, чтобы исключение не превратилось в опасный прецедент.

Она сделала паузу, пронизывая влюблённую парочку строгим взглядом.

– На вашем с Иноземцевой месте я бы не испытывала судьбу слишком часто. Особенно в моём кабинете.

Тамар, чувствуя, как уши заливаются краской, чуть отодвинулся – ровно настолько, чтобы между ним и Зоей образовалась демонстративная, почтительная дистанция. Жокей, удовлетворённая эффектом, неторопливо прошла к своему столу, раскрывая журнал.

Но, как вскоре выяснилось, Виктория Николаевна была далеко не единственной, кого раздражало это тихое счастье. На фоне идиллии Тамара и Зои контрастом выделялось настроение Гузель Менажетдиновой.

Девушка словно сжалась, ушла в себя, её обычная энергия и дерзость сменились почти осязаемой печалью. Она ходила по коридорам, погружённая в свои мысли, и эта перемена не ускользнула от внимания сокурсников. Однако, следуя неписаному кодексу, никто не подавал виду и не лез с расспросами. Да и сама Гузель не искала сочувствия – её терзания оставались её личным, неприкосновенным островом грусти.

Не разделял всеобщего умиротворения и Вектор. Спустя несколько дней наблюдений за неразлучными Тамаром и Зоей, за счастливо улыбающимися Ромой и Василисой, в нём начало нарастать глухое раздражение, переходящее в тоску. Ему приходилось скрывать свои отношения с Наташей, превращать редкие встречи в конспиративные операции, и этот постоянный обман, эта необходимость таиться на глазах у всех давили на него. Он чувствовал себя актёром, играющим не свою роль, и с каждым днём это становилось невыносимее.

Пятничный вечер застал ребят в кают-компании, в атмосфере редкого, ничем не омрачённого отдыха. Воздух был наполнен гулом негромких разговоров и электронными звуками игр.

Рома сосредоточенно обходил голографический бильярдный стол, вращая в руках электронный кий. Виртуальные шары, переливающиеся всеми цветами радуги, лежали в идеальной пирамиде. Он долго прикидывал траекторию.

– Ну что, стратег, – усмехнулся Тамар, откинувшись на спинку дивана, – долго будешь войсками разворачивать?

– Тут спешить – только портить, – с серьёзным видом философа ответил Рома, будто решал не игровую, а боевую задачу.

Наконец он выбрал цель, прицелился. Лёгкий кий с красным лазерным наконечником лёг в привычный упор. Удар! Виртуальные шары с тихим эфирным звоном разлетелись, рассыпавшись по полю и исчезая за его пределами фейерверком цифровых искр.

Зоя и Василиса, наблюдавшие за игрой с соседнего дивана, тихо рассмеялись. Рома, удовлетворённо кивнув, отложил кий и оглядел уютное, тёплое пространство комнаты. И вдруг, ни с того ни с сего, его пронзила короткая, холодная мысль. Ему показалось, будто из-за чьего-то плеча на него смотрит Полярин. Тот самый, тяжёлый, ненавидящий взгляд. Он даже непроизвольно напрягся, но тут же осёкся. Нет. Алфёрова здесь не было. Его не было среди их вечера, их смеха, их общего, хрупкого покоя. Но тень от его присутствия, казалось, всё ещё витала где-то на периферии, холодным пятном на общем тепле.

***

Вектор, уставший за день, не очень хотел тусить в кают-компании, а увидев ребят и Наташу, мило беседующую с Валерой, окончательно почувствовал себя измотанным. Сочтя себя лишним в этой тусовке, он устало поплёлся к себе.

Каюта встретила его гробовой тишиной, нарушаемой лишь навязчивым гулом вентиляции. Он швырнул сумку в угол, и звук упавшей на пол ком-панели прозвучал неестественно громко. Захлопнув дверь, он прислонился к ней затылком, пытаясь вытеснить из головы чужие улыбки. И в этот момент мир поплыл.

Сначала это было просто головокружение, будто после слишком резкого подъёма. Затем в висках застучало, а по спине, словно ледяные пальцы, поползли струйки холодного пота, пропитывая рубашку. Воздух стал густым, сиропообразным, им было тяжело дышать.

И тогда погас свет.

Не выключился – а будто взорвался короткой, ослепительной вспышкой, сменившейся кромешной тьмой. Через долю секунды – снова вспышка, жёсткая, выбеливающая контуры комнаты. Мигание стало учащаться, превращая пространство в стробоскопический кошмар: чернота – резкий белый свет, выхватывающий уродливые тени, – снова чернота. В эти доли секунды, когда сетчатка выжигалась светом, в центре комнаты начал проступать силуэт.

Свет замер, залив каюту мертвенным, ровным свечением. И Вектор увидел.

Перед ним стоял он сам.

Это была не игра света и тени, не плод больного воображения. Это была плотная, материальная реальность. Двойник, но исправленный временем и страданием: лицо было жёстче, скулы острее, в уголках губ залегли непрожитые морщины. Но главное – глаза. В них горела пугающая, фанатичная решимость, смешанная с такой бездонной тоской, что Вектору захотелось закричать.

– Что… – хрип вырвался из его пересохшего горла, больше похожий на стон.

Двойник не ответил. Вместо этого воздух слева от него заволновался, задрожал, как над раскалённым асфальтом. И из этой дрожи, будто из ниоткуда, материализовался мальчик. Невысокий, щуплый, в очках с толстыми линзами, которые сползали на нос. Вектор узнал в нём себя. Десятилетнего. Беззащитного.

Ледяной ужас сковал его тело. Он инстинктивно отпрянул, прижавшись спиной к гладкой, холодной поверхности двери. Пальцы в панике заскользили по металлу, ища ручку, рычаг, хоть какую-то неровность – но дверь была абсолютно гладкой, как отполированная плита. Выхода не было. Он был заперт в этой комнате с самим собой.

Повзрослевший двойник сделал шаг вперёд. Вектор почувствовал это движение внутри себя – напряжение в мышцах ноги, смещение центра тяжести. Он с ужасом осознал: между ними существует чудовищная, невидимая связь. Он – пассивный наблюдатель в собственном теле.

В руке двойника появился нож. Не обычный, а какой-то архаичный, с широким, отливающим холодной чёрной сталью клинком. Он выглядел нелепо и абсолютно реально одновременно.

– Нож должен быть в крови, – произнёс взрослый Вектор, и его голос прозвучал как скрежет камней. В нём не было злобы. Только бесконечная, изнуряющая боль и железная решимость. – В моей крови. Это единственный способ.

Маленький Вектор замер, глядя на лезвие расширенными от ужаса глазами. Он не кричал. Он, казалось, всё понимал.

– Нет! – наконец вырвалось у настоящего Вектора. Он бросился вперёд, забыв о страхе, движимый слепым инстинктом защиты. Но его двойник, не отрывая взгляда от мальчика, просто отбросил его в сторону одним движением, будто смахнул назойливое насекомое. Удар был нефизическим – волной шока – чистого, парализующего волю.

Взрослый Вектор обрушился на ребёнка.

Первый удар ножом прозвучал приглушённо. Потом – второй, третий. Маленький Вектор наконец вскрикнул – пронзительно, не по-детски, звуком разрываемой души. Крики смешались с ударами стали о хлопковую ткань.

– Я должен! – рычал взрослый, теряясь в стробоскопических вспышках. – Чтобы ужасное… никогда… не произошло!

Мальчик рухнул на пол. Его очки, слетевшие с лица, покатились по пластику. Маленькое тело дёрнулось раз, другой и замерло. Взгляд стеклянных глаз был устремлён в потолок, в никуда.

Вектор лежал, прижавшись щекой к холодному полу. В его сознании что-то надломилось. Граница между реальностью и кошмаром рухнула. «Я сошёл с ума», – пронеслось в голове чистой, ясной мыслью, и в этой ясности было самое настоящее безумие.

И тогда взрослый Вектор повернулся к нему.

В его глазах не было ни ненависти, ни гнева. Только бесконечная, завершающая жалость. Он подошёл, занося сверкающий нож.

– Прости, – прошептал двойник. И это было самое ужасное.

Клинок вошёл. Вектор не почувствовал боли – лишь сокрушительный удар, выбивающий воздух из лёгких. Потом ещё один. И ещё. Он судорожно вцепился руками в грудь, ожидая хлещущей теплоты, но под пальцами была лишь целая, сухая ткань учебной формы. Крови не было.

Но сознание уже катилось в чёрную, беззвучную пустоту. Последним, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его полностью, было лицо собственного двойника, склонившееся над ним с выражением скорби и странного, непостижимого облегчения.

***

Армавир сидел в кают-компании, уткнувшись в светящийся экран ридера, но буквы упрямо расплывались перед глазами, отказываясь складываться в смысл. Тишины, необходимой для чтения, не было и в помине. Рома и Тамар вели на бильярдном столе ожесточённую, полную азартных выкриков и стука киев войну. Василиса и Зоя на соседнем диване то и дело взрывались сдержанным, звонким смехом. Валера и Наташа, сидя у иллюминатора, оживлённо обсуждали последние корабельные новости.

Это был обычный, шумный, живой вечер – тот самый фон, на котором отдыхает уставшая за неделю молодость. Но сегодня этот гул действовал Армавиру на нервы, как назойливое жужжание. Раздражение, тихое и беспричинное, копилось где-то под ложечкой. Требовать тишины здесь было бы верхом идиотизма – всё равно что прийти на стадион и просить публику замолчать, потому что захотелось вздремнуть.

«Не место для чтения», – с досадой констатировал он про себя и, извинившись перед компанией, направился в каюту, мечтая о тишине и уединении.

Он подошёл к двери, поднёс карту-ключ к считывателю. Панель мигнула зелёным, и с лёгким шипящим звуком дверь начала плавно отъезжать в сторону, скользя в специальную нишу в стене. Но, пройдя лишь сантиметров десять, она вдруг с глухим скрежетом остановилась, встретив невидимое препятствие изнутри. Армавир нахмурился, упираясь ладонью в холодный полированный композит, и с усилием помог механизму, подтолкнув створку дальше. Она с неохотой, рывками, продолжила движение, обнажая узкую щель.

И Армавир замер.

На полу, прямо под самой дверью, в неестественной, скрюченной позе лежал Вектор. Его тело, прислонившееся к створке изнутри, и мешало её ходу. Лицо было страшно бледным, глаза закрыты, одна рука закинута за голову, другая – бессильно раскинута в стороне.

Ледяная волна ужаса на секунду сковала Армавира. Потом инстинкт заставил его действовать. Он боком протиснулся в каюту, рухнул на колени рядом с другом и, дрожащими пальцами, нащупал его шею под краем воротника. Кожа была холодной и влажной, но под подушечками пальцев отдавался слабый, но отчётливый, живой ритм – пульс.

Облегчение ударило так сильно, что на мгновение потемнело в глазах. Армавир судорожно глотнул воздух, отшатнулся, вскочил на ноги и вылетел в коридор, уже крича на бегу:

– Помощь! Срочно нужен врач! Каюта 207!

***

Вектор пришёл в себя в лазарете. Сознание возвращалось медленно, тягуче, как через слой плотного желе. Он увидел белый, слишком яркий потолок, уловил запах антисептика и озона. Осознание, что он не в своей каюте, пришло не сразу.

Едва он пошевелился и попытался сфокусировать взгляд, в палату вошла дежурная медсестра.

– Где… – прохрипел он чужим голосом. – Где…

– Вы в лазарете, курсант, – спокойно ответила девушка, приближаясь к койке и пристально изучая его лицо.

– Нет, – он с усилием помотал головой, пытаясь отогнать остатки кошмара, который ещё цеплялся за сознание. – Где они… мои двойники? Взрослый и… маленький?

Медсестра замерла. Её профессионально-нейтральное выражение сменилось настороженностью. Она автоматически приложила ладонь к его лбу – кожа была прохладной, жара не было. Это исключило обычную инфекцию. Но бред, галлюцинации… В их реалиях это могло означать нечто куда более опасное, чем простое отравление. В памяти сразу всплыли жёсткие инструкции: любой случай психического расстройства непонятной этиологии – потенциальный симптом эстерайского биологического оружия.

– У вас были видения? – спросила она уже совсем другим, сдержанно-холодным тоном.

И Вектор, всё ещё находящийся во власти остаточного ужаса, коротко, обрывочно рассказал ей о том, что видел. Этого было достаточно.

Через двадцать минут его, вместе с медсестрой, которая с ним контактировала, уже поместили в герметичный карантинный бокс. Подозрение на высококонтагиозный, возможно, инопланетный патоген. Диверсанты могли действовать где угодно.

Дальнейшие распоряжения пришли через сутки. Вектора в биозащитном костюме доставили на специализированный корабль-больницу и поместили в изолятор высшего уровня опасности. Анализы крови, взятые в автоматическом режиме через шлюзы, дали результат только через несколько долгих часов. Отрицательный. Эстерайского вируса не обнаружено.

Как и в случае с матерью Зои, речь шла о химической атаке – высокотехнологичном аэрозольном токсине, вызвавшем мощнейшие, сенсорно достоверные галлюцинации. Механизм иной, сила воздействия чуть меньше, но цель та же: устрашение, дезорганизация или ликвидация. Ещё через сутки, после контрольных тестов, Вектора перевели в обычную палату.

К нему пришёл следователь. Вопросы были чёткими, безэмоциональными: подозрительные лица, странные разговоры, необычные происшествия. Вектор, всё ещё чувствуя себя разбитым и опустошённым, мог лишь отрицательно качать головой. Он ничего не видел. Ничего не слышал. Кошмар пришёл из ниоткуда. Следователь, сделав пометку в ком-панели, заключил, что, вероятно, в недрах Королёва или на подступах к нему орудует группа диверсантов, и убыл.

Первыми навестили его, разумеется, родители и двоюродный брат Женя Дубров. Затем, уже на следующий день, примчались ребята. Их лица были бледными от беспокойства. Лечащий врач, допуская их к палате, заверил, что токсин выведен, организм курсанта Лесова восстанавливается, опасности нет. Убедившись, что друг действительно в порядке – бодрится, шутит, хотя тень в глазах ещё оставалась – компания с облегчением улетела обратно.

И только когда они ушли, в опустевшей палате Вектора накрыла тихая, но горькая волна печали. Среди всех этих взволнованных лиц не было одного. Он ждал, почти не дыша, когда дверь откроется и появится она. Но Наташа так и не пришла вместе со всеми.

Она навестила его одна. Только через два дня.

Наташа вошла в палату на цыпочках, застав его спящим. Лицо его, обычно такое живое и насмешливое, в забытьи казалось юным и беззащитным. На мгновение её охватила волна такой острой нежности, что перехватило дыхание. Она бесшумно поставила на тумбочку пакет с фруктами, сменила в вазе увядшие цветы на свежие ирисы и, не в силах сдержаться, нежно провела ладонью по его взъерошенным волосам.

Вектор вздрогнул и открыл глаза. Мир медленно собирался в фокус, и в его центре оказалось её лицо.

– Привет, – прошептала она, садясь на край кровати. Лёгкий запах её духов – что-то свежее, цветочное – смешался с больничным запахом антисептика. – Не могла прийти раньше. Нужно было ждать, пока твои родители уедут. И проверяющие.

– Привет, – хрипло от сна сказал он, но губы сами потянулись в улыбку. Парень нащупал на тумбочке очки и водрузил их на нос, как щит между собой и уязвимостью только что пережитого пробуждения.

Девушка наклонилась, чтобы поцеловать его, но Вектор инстинктивно прикрылся, мягко взяв её за запястье.

– Эй, осторожно. Я же, можно сказать, пациент биоопасного отделения. Только проснулся.

Наташа проигнорировала его слабый протест. Её губы коснулись его губ коротко, но твёрдо – это был не вопрос, а утверждение, печать, снимающая клеймо карантина.

– Как ты? – спросила она, не отдаляясь, её взгляд выискивал в его глазах тени пережитого кошмара.

– В порядке. Живой, – он сделал легкомысленную попытку отшутиться, но она не сработала. Напряжение всё ещё читалось в уголках его рта.

– Больше… этого… не было? – она боялась произносить слово «галлюцинации» вслух, как будто это могло вызвать их снова.

– Нет. Только во сне. И то не так… ярко.

Она взяла его руку в свои, переплетая пальцы. Молчание между ними было не неловким, а тяжёлым, наполненным невысказанным.

– Наташ… он был я, – наконец сорвалось у Вектора, голос его стал тихим и надтреснутым. – Взрослый. И он говорил… что должен это сделать. Чтобы ужасное никогда не произошло. Что это я когда-то совершу… – он замолчал, глотая ком в горле, и отвернулся к окну, за которым мерцали бесстрастные звёзды. – Это был не просто бред. Это было… пророчество. Приговор. Как будто мне уже в десять лет вынесли вердикт: «Этот человек опасен. Его нужно остановить».

– Ветя, замолчи, – прозвучало не как просьба, а как приказ, хоть и тревожный. Она обеими руками повернула его лицо к себе, заставляя встретиться взглядом. – Это был токсин. Химическая атака. Она играет с самым тёмным, чего мы боимся. Это не ты. Ты не способен на такое.

– Но он был так уверен! – в глазах Вектора вспыхнула настоящая паника, та, что он тщательно скрывал даже от себя. – Он смотрел на того мальчика с… с ненавистью и жалостью одновременно. Как на ошибку, которую нужно исправить. Что, если во мне и правда есть эта… червоточина?

– Хватит! – Наташа вскочила, её терпение лопнуло. Она стояла над ним, сжав кулаки, и в её позе была не злость, а яростная, бескомпромиссная защита. – Я тебя знаю. Знаю твои подлые шутки, твоё вечное недовольство Жокей, твою преданность друзьям, даже когда ты ворчишь. Знаю, как ты боишься показаться сентиментальным. Знаю человека, который ради моей сестры придумал целую операцию с голограммой, лишь бы не допустить ссоры. Тот призрак – это не ты. Это ложь. И я не позволю тебе в неё верить. Понял?

Она снова села, сражённая собственной вспышкой, и добавила уже тише, но также твёрдо.

– И я тебя люблю. Вот и вся правда.

Эти слова, сказанные не в порыве страсти, а как последний, неопровержимый аргумент, обезоружили его. Вектор не нашёл, что ответить. Он просто потянулся к ней и притянул к себе, прижавшись лицом к её шее, в пространство между воротником куртки и запахом её волос. Это был жест полного доверия и капитуляции.

– Спасибо, – выдохнул он ей в кожу.

Они так сидели минуту, пока волнение не отступило, оставив после себя лишь усталость и облегчение. Вектор оторвался и, уже с возвращающейся искоркой в глазах, с преувеличенным страданием в голосе пожаловался:

– А кормят здесь, между прочим, так же отвратительно, как в столовой Королёва. Думал, в больнице хоть паёк получше.

Наташа рассмеялась – счастливым, лёгким смехом, который звучал как музыка после тяжёлого разговора. Она вручила ему пакет.

– Держи. Возмещение морального ущерба.

Вектор заглянул внутрь и ахнул с подлинным, детским восторгом:

– Ого! «Шоко-Хруст»? Да ты волшебница! – Он звучно чмокнул её в щёку, оставив влажный след, от которого она скривилась, но глаза её светились.

– Ты, кстати, очень мило выглядишь в этой больничной робе, – прошептала она, дразняще проводя пальцем по краю его хлопкового халата. – Такой… беззащитный.

– Остроумие – моя монополия! – фальшиво возмутился он, но не смог скрыть довольную улыбку.

– Со мной-то тебе не потягаться, – парировала она, и в её тоне вновь зазвучали те нотки дерзкого, интимного заигрывания, которые он обожал и которые появлялись, только когда они были наедине.

– С этим я полностью согласен, – глухо сказал Вектор, и его взгляд стал тёмным и сосредоточенным. Он потянул её за собой в поцелуй, который уже не был ни благодарностью, ни утешением. В нём была вся тоска этих разлучных дней и жадное утверждение жизни.

Наташа ответила с такой же силой, перекинув ногу через его торс и устроившись на его бёдрах, полностью игнорируя хлипкую больничную койку. Её пальцы впились в его волосы, его ладони скользнули на куртку, нащупывая застёжку молнии. Больница, кошмары, токсины – всё это отступило, растворилось в тепле другого тела, в тихом шелесте ткани и учащённом дыхании, заглушавшем монотонный гул систем корабля.

***

Чтобы навестить Вектора, Наташа прогуляла занятия. Вместо учебных аудиторий – космолёт, вместо лекций – больничная палата. Тогда она не думала о последствиях.

На следующий день краснеть пришлось перед всем взводом.

Сначала комвзвода устроил ей выволочку, затем подтянулась Жокей и потребовала объяснений.

– Итак, курсант Перова, вы без уважительной причины пропустили занятия, – ледяным тоном произнесла подполковник.

– У меня была уважительная причина, – возразила Наташа.

– Какая же? – Виктория Николаевна приподняла бровь.

– Я плохо себя чувствовала.

– В таком случае вы, должно быть, обращались за медицинской помощью? И, разумеется, в электронном журнале есть соответствующая запись?

– Нет, товарищ подполковник, – Наташа опустила взгляд.

– То есть вы чувствовали себя достаточно плохо, чтобы не явиться на занятия, но недостаточно плохо, чтобы обратиться за медицинской помощью? А, может, вы были не в состоянии добраться до медотсека?

Подполковник кипела от злости. Она не скрывала, что издевается, и каждое слово звучало как пощёчина.

Объяснениям Наташи поверили немногие. Поскольку подтверждающей справки она не предоставила, курсанта Перову отправили вне очереди в наряд на кухню.

***

Прошло несколько дней и Вектора навестил почти весь взвод, пусть и не в полном составе: не было только Наташи, Валеры и Полярина. Общее посещение было коротким – стандартные пожелания выздоровления, шутки, которые звучали немного натянуто. Когда основная группа улетела обратно в Академию, в палате остались четверо: Рома, Тамар, Армавир и Зоя.

Было видно, что Вектору тесно в четырёх стенах. Он сидел на кровати, неловко подоткнув больничный халат, и его пальцы нервно теребили край простыни – тело жаждало действия, а не этого вынужденного покоя.

– ЭнДжи сегодня нас просто взорвал, – начал Тамар, стараясь развеять унылую атмосферу. Он уселся на подоконник, за которым мерцали огни пристыкованных кораблей. – Анонсировал спецкурс: тактика антитеррористического штурмового подразделения. Каждому роль: стрелок-санитар, разведчик, радист, химик, инженер, сапёр…

– Химик – это не только газы, – мягко вставила Зоя, устроившись в кресле рядом с кроватью. – Он ещё и радиационный контроль ведёт. Первым входит в зону заражения.

– А сапёр с ним в паре, – подхватил Рома, прислонившись к стене. Он стоял чуть в стороне, его взгляд был рассеянным, будто часть мыслей витала где-то далеко. – Один ищет «сюрпризы», другой оценивает угрозу. У всех – автоматы и штык-ножи, полный джентльменский набор.

– Руководить учениями будут Евкуров и сам Горный, – добавил Армавир, невозмутимо разглядывая график дежурств на стене. – Говорят, будут водить в лабиринте, который возведут в спортзале. Там атмосферу специально сгущают, свет моргает…

– Звучит как рай, – с горьковатой усмешкой пробормотал Вектор, невольно вспомнив свой стробоскопический кошмар. Но ребята ничего такого не имели ввиду. И Вектор уже с завистью посмотрел на друзей, на их живые, уставшие после учёбы и тренировок лица. – Главное – попасть бы на эти учения. А то я тут как овощ.

– Да, но это, что касается ЭнДжи. Плохо и другое, – с искренней досадой в голосе сказал Тамар. – Ты матч пропустишь.

– Да, без тебя в команде будет не то, – тише, без намёка на шутку, сказал Рома. – Хотя Евкуров, конечно, уже замену нашёл. Какого-то парня из первого отделения.

Фраза Ромы повисла в воздухе. «Парень из первого отделения» – ничего не значащие для других слова, но для Вектора они сработали как ключ, щёлкнувший в сознании. Новость, озвученная другом, напрямую отослала мысли Вектора именно к самому Роме. К тому разговору в полутьме коридора, свидетелем которого он невольно стал.