Клэр Морн Когда взойдёт Холодная Луна

Тишина.

— Один из них — Дэррил, — сказала я тише. — Сын кухарки. Тот, кто приносил мне булочки. Тот, кто улыбался мне. Тот, кто говорил, что я ему нравлюсь. Он держал кинжал и говорил, что я должна сдохнуть. Что все январские должны сдохнуть. Что он всегда меня ненавидел.

Я сделала вдох и посмотрела прямо на совет.

— Я знаю закон полубогов, — сказала я. — Я знаю, что он гласит. Человек имеет право защищать свою жизнь. Если на него напали и он, защищаясь, убил нападавшего, — он оправдан божьим судом. Не людьми, не советом, не вами, а богами. Так записано. Так подписано. Так должно быть и здесь. Я не хотела их убивать. И если вы будете судить меня за это, то вы будете судить не меня, а закон, под которым вы сами же и подписались.

Я замолчала.

Зал заохал. Люди зашептались, задвигались, загудели, как потревоженный улей. Вельд вскочил, требуя тишины, но его никто не слушал. Кто-то кричал, что я убийца, кто-то что я защищалась, кто-то что Дэррил всегда был гнилым мальчишкой. Гарен не двигался. Отец не двигался. Они оба смотрели на меня, и в их взглядах было что-то, чего я не могла прочитать.

А я стояла посреди этого шума и думала только об одном: я сказала правду. И теперь будь что будет.

И только потом я подняла глаза на отца и не увидела в его взгляде разочарования. Мне показалось, что он был мной горд. От этого стало ещё больнее: через пару минут он всё равно должен был вынести решение.

Пятеро советников высказались по очереди. Они говорили не со мной, а обо мне, будто решали судьбу вещи, а не человека.

Первым встал старейшина Хальден — грузный мужчина с тяжёлым подбородком и голосом, который заполнял зал целиком.

— Я выслушал всё, — сказал он. — Закон не допускает исключений. Если мы сделаем его для дочери наместника, значит, перед законом не все равны. Я голосую за вину.

Вторым встал старейшина Корвен — тощий, с длинными пальцами и глазами, которые никогда не моргали.

— Я хочу сказать о другом, — произнёс он тихо. — О сокрытии. Двадцать лет эта девица жила среди нас с ложной записью о рождении. Её отец лгал совету, лгал городу, лгал всем нам. И если она сама не лгала, она знала. Она знала, кто она. Она знала, что её рождение — преступление. И она молчала. Молчание — это тоже ложь. Я голосую за вину.

Третьим встал старейшина Морн — молодой, красивый, с идеальной осанкой и холодным, как лёд, взглядом. Он говорил негромко. Вельд наклонился вперёд, чтобы расслышать, и остальные притихли вместе с ним.

— Я скажу о магии, — произнёс он. — Сегодня мы услышали признание. Она заморозила трёх человек. Я не знаю, живы ли те трое, но я знаю одно: если она останется среди нас, она заморозит кого-нибудь ещё. Я голосую за вину.

Четвёртой встала старейшина Ильва — единственная женщина в совете, седая, с усталыми глазами матери, потерявшей слишком много детей.

— Я скажу о вреде, — сказала она. — Я не буду говорить о законе или магии. Я буду говорить о том, что вижу каждый день. Урожай падает. Поля сохнут. Дети болеют. Я не знаю, она ли причина, но люди верят, что она. И пока люди верят — покоя не будет. Вы можете судить её по закону, можете простить её по милости, но вы не можете заставить людей не бояться. А страх рождает ненависть. А ненависть рождает кровь. Я голосую за вину. Не потому, что верю в её вину, а потому, что не вижу другого выхода.

Пятым встал старейшина Вельд — тот самый обвинитель, сухой старик с посохом.

— Я не буду повторять то, что говорил, — сказал он. — Закон был подписан, чтобы наш город выжил. Я требую признать Варвару Клирбрук виновной и назначить высшую меру.

Пятеро. Все пятеро — за вину.

Я слушала их и чувствовала, как что-то внутри меня сжимается, твердеет, превращается в камень. Я знала, что так будет. Я готовилась к этому. Но одно дело — готовиться, и совсем другое — слышать.

Настала очередь отца.

Он встал.

Он поднялся медленно, без суеты, и зал затих так, что стало слышно, как скрипит перо писца, записывающего каждое слово. Отец обвёл совет долгим взглядом, тяжёлым, и остановил его на мне.

Я ждала, что он скажет.

Он сказал:

— Я признаю свою дочь виновной.

У меня остановилось сердце.

А затем совет удалился, чтобы принять решение.

Их не было очень долго. Мне казалось, что больше часа. Я сидела рядом с Гареном, и всё это время он был спокоен. Абсолютно спокоен. Через полчаса он просто спросил:

— Вы взяли еду?

Я уставилась на него.

— Что?

— Еду. Вы взяли еду с собой?

Я не понимала. Как он может быть так уверен? Зачем мне еда, если меня ведут на плаху? Я молчала. Сердце стучало так, что я слышала его в ушах. Секунды длились часами.

Гарен больше ничего не спросил. Я смотрела на дверь совещательной комнаты и ждала, когда он наконец объяснит, почему заговорил о еде.

И тут подошёл торговец.

Тот самый Ральд, краснолицый, с бегающими глазами, который рассказывал про мои ночные прогулки по полям. Он подошёл неслышно, встал надо мной и наклонился так близко, что я почувствовала запах перегара и лука.

— Ну что, госпожа, — сказал он тихо, чтобы не слышали остальные, — дождалась?

Я промолчала.

— Думала, отец тебя вытащит? Думала, полубог за тебя заступится? — Он усмехнулся. — А он взял и признал. Собственный отец. Признал тебя виновной. Как тебе такое, а?

Я стиснула зубы.

— Я уезжал с рынка до рассвета, чтобы успеть купить зерно для своих детей, — сказал он. — Твой отец приносит весну, а поля всё равно пустеют. Ты хоть раз думала, чем мы кормим семьи, пока тебе накрывают стол?

Он ткнул пальцем мне в грудь.

— Ты.

Я не двинулась.

— Знаешь, что бы я с тобой сделал, если бы мог? — Он наклонился ещё ближе. — Я бы тебя... — Он не договорил, только ухмыльнулся, и от этой ухмылки мне стало тошно.

Я смотрела в пол. Я считала вдохи. Я говорила себе: не поддавайся. Не поддавайся. Он хочет, чтобы ты сорвалась. Он хочет, чтобы ты применила силу здесь, на глазах у суда, и тогда тебя точно казнят.

— Скоро тебе запретят говорить другим способом, — сказал он. — Когда совет выберет смерть, я приведу детей смотреть. Пусть знают, что бывает с зимними.

Он замолчал. Потом наклонился снова и сказал уже другим тоном — вкрадчивым, почти ласковым:

— А знаешь, что? Есть выход.

Я подняла на него глаза.

— Разморозь куб, — сказал он. — Тот самый, с мальчишками. Разморозь их, и я походатайствую. Я скажу совету, что ты не безнадёжна, что ты можешь исправиться, что ты готова служить городу. Тебя не убьют. Может, даже оставят здесь. Может, даже под домашним присмотром. Но ты должна это сделать. Прямо сейчас. При всех. Покажи, что ты умеешь не только убивать, но и возвращать.

Я смотрела на него.

Разморозить куб. Как смешно. Как будто я знала, как это делается. Я даже не знала, как я его заморозила. Я не контролировала свою магию, она выходила сама, когда я теряла себя. Я не умела вызывать её по команде. Я не умела ничего. Он рассчитывал, что я смогу? Или только хотел заставить меня снова применить магию перед советом? Чтобы все увидели, что я зимняя колдунья. Чтобы все увидели, что я ничтожество.

— Ну? — поторопил он. — Чего ждёшь?

Я открыла рот, чтобы сказать, что не могу, но не успела.

— Если ты подойдёшь ещё на шаг, — сказал Гарен тихо, — я вскрою тебе брюхо.

Торговец замер.

Он обернулся. Гарен сидел на своём месте, не двигаясь, и смотрел на него тем самым взглядом. Затем он отодвинул ногу из-под скамьи и поставил подошву на пол. Торговец заметил это движение и отступил.

— Ты слышал, — сказал Гарен. — Шаг. Ещё один шаг.

Торговец отступил.

Он отступил на два шага, потом на три, потом развернулся и быстро пошёл к другой стороне зала, где стояли свидетели обвинения. Я слышала, как он что-то бормочет себе под нос, но слов было не разобрать.

Я посмотрела на Гарена.

Он не смотрел на меня. Он смотрел прямо перед собой, и на его лице не было ни тени улыбки, ни тени торжества. Только спокойствие. То самое спокойствие, которое я знала все эти годы.

Я не сказала ему спасибо. Я не могла. Горло сжало так, что я едва дышала.

Мы сидели и ждали дальше. За дверью спорили. Я узнала голос отца, но не разобрала слов. Потом всё стихло.

Советники вернулись вместе с отцом. Вельд вошёл последним и остался у стены.

Человек в мантии, тот самый, что забирал меня из дома, развернул свиток. В зале стало тихо. Так тихо, что я слышала, как потрескивает свеча в дальнем углу.

— Совет старейшин, выслушав обвинение и защиту, свидетелей с обеих сторон и последнее слово обвиняемой, — начал он ровным, официальным голосом, — постановил: признать Варвару Клирбрук виновной по всем пунктам обвинения. Однако, принимая во внимание её происхождение, а также отсутствие прямых доказательств умысла в нанесении вреда жителям города, совет постановил заменить высшую меру наказания на изгнание.

Он опустил свиток.

— Суд принял решение об изгнании.

На мгновение в зале повисла тишина такая плотная, что, казалось, её можно было потрогать руками. А потом обвинение взорвалось.

Ральд вскочил первым.

— Что?! — закричал он, и голос его сорвался на визг. — Изгнание?! Вы шутите?! «Это» — зимнее проклятие! Она заморозила трёх человек! Трёх живых людей! И вы отпускаете её с миром?!

К нему присоединились остальные. Женщина и старик вскочили со своих мест, закричали, замахали руками. Стэллен тоже поднялся, но не кричал. Он что-то сказал отцу; тот ответил, не отводя глаз от совета.

— Смерть! — орал торговец. — Смерть зимней твари!

— Вы не имеете права! — вторила ему женщина. — Она убийца! Она заморозила моего соседа!

— Совет предал нас! — кричал старик. — Совет предал закон!

Вельд поднял руку, призывая к тишине, но его никто не слушал. Он повернулся к отцу, и в его глазах была чистая, ничем не разбавленная ненависть.

— Ты, — прошипел он. — Ты это подстроил. Ты купил их. Ты всегда покупал всех.

Отец не ответил. Он сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, и на его лице не было ни торжества, ни злорадства, ни даже удовлетворения. Только усталость. После совещания он сел, опираясь обеими руками на подлокотники. Я уже видела его таким ночью у погасшего камина. Тогда ещё надеялась, что к утру всё изменится.

Я посмотрела на него.

Он не смотрел на меня.

Снова подступили слёзы.

Человек в мантии поднял руку, и постепенно, шаг за шагом, крики начали стихать. Он дождался, пока в зале снова станет тихо, и продолжил всё тем же ровным, официальным голосом, будто ничего и не произошло.

— Решение вступает в силу немедленно, — объявил он. — Обвиняемая должна быть подвергнута клеймению.

Клеймение.

Я никогда не знала, как это происходит. Я читала об этом только в старых книгах, в тех, что отец запрещал мне читать, и даже там об этом говорилось вскользь, нехотя, будто авторы сами боялись этих страниц. Изгнание почти никогда не применялось, на всех судах, которые я видела, приговаривали к смерти. К смерти прибегали всегда. Смерть была простой, понятной, окончательной. Смерть закрывала вопрос.

За всю историю города, за все века, о которых помнили книги, изгнание применялось дважды. И оба раза изгнанные умирали в течение месяца, от голода, от холода и от рук тех, кто считал своим долгом очистить мир от проклятых.

Но теперь прибегли.

Ко мне.

Я стояла посреди зала и смотрела, как люди расходятся, как гаснут свечи, как пустеют скамьи. Я смотрела на отца, который так и не повернулся ко мне. Я смотрела на Гарена, который сидел неподвижно, и в его лице не было ни удивления, ни страха, ни радости.

И я ждала, когда меня заклеймят.

Отец встал и направился ко мне.

Сердце запрыгало от радости. Я надеялась, что он обнимет меня на прощание, пока меня не заклеймили, что скажет мне хоть слово, что посмотрит на меня так, как смотрел всю жизнь.

Но он шёл твёрдо. И всё ещё не смотрел мне в глаза.

Он встал напротив меня.

Он был так близко, что я видела каждую морщину на его лице, каждую седую прядь в бороде, каждую трещинку в его глазах. Он смотрел не на меня, он смотрел куда-то мне в грудь, туда, где под рубахой лежали два кулона, старый и новый.

Он поднял руку.

Он произнёс заклинание — длинное, гортанное, чужое, на языке, которого я никогда не слышала. Незнакомые звуки отдавались у меня в зубах. Отец произносил их медленно, не глядя мне в лицо. Я чувствовала, как эта тёплая и беспощадная сила собирается в его ладони.

А потом он заговорил на нашем языке. Медленно, раздельно, так, чтобы каждое слово врезалось в меня и осталось там навсегда.

— Именем народа Марта, — произнёс он, — именем девяти полубогов, именем земли, которая нас носит, и неба, которое нас видит, я объявляю тебя, Варвара Клирбрук, изгнанницей для этого мира. Отныне и до конца твоих дней ты лишена дома. Ты лишена имени. Ты лишена права говорить и права быть услышанной. Никто, ни друг, ни враг, ни близкий, ни чужой не имеет права обратиться к тебе. Никто не имеет права помочь тебе. Никто не имеет права принять тебя под свой кров. Кто нарушит слово моё, тот навлечёт на себя гнев девяти и будет проклят вместе с тобой. Ты будешь идти, пока идётся. Ты будешь молчать, пока молчится. Ты будешь одна, пока не закончится всё.

Он замол