Клеменс Мишальон Последнее убежище

Clémence Michallon

OUR LAST RESORT

OUR LAST RESORT by Clémence Michallon (c) 2025. This edition published by arrangement with InkWell Management LLC and Synopsis Literary Agency

© Тулаев В., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2026

Глава 1

Эскаланте, Юта

Порой мной овладевает радость, хотя много лет назад мир вокруг меня чудовищно изменился, и с тех пор мой мозг сосредоточился на главной задаче: личной безопасности.

Проверь замок входной двери, прежде чем пойти спать.

Не успокаивайся на этом, перепроверь.

Открой дверь, иначе не убедишься, что она была заперта, и снова поверни ключ.

Выгляни в глазок.

Посмотри, выключена ли плита.

Все ли хорошо с собакой? Точно дышит? Уже подходила к ней? Неважно. Подойди еще раз.

Я живу в постоянной тревоге, и мир мой напоминает кукольный домик. Я точно знаю, где что лежит и как работает, сюрпризам здесь места нет.

Потому меня ошеломляют любые исключения из правил. Иной раз счастье является там, где не ждешь, прорастая зелеными побегами плюща сквозь забор из колючей проволоки, распускаясь цветами на покрытом травой могильном холмике.

Совсем как сейчас… Габриэль спит, а я гуляю в индивидуальном дворике при нашем номере на двоих и смотрю в небо над пустыней.

Через несколько часов наступит рассвет. Отель – сплошь прямые углы и современная архитектура – наполнится солнечным светом. На территорию просочатся утренние запахи: насыщенный аромат кофе, нотки парфюма, сладковатое амбре солнцезащитного крема. Миражом засверкает золотисто-голубая гладь бассейна, и сонные гости потянутся на завтрак.

Но сейчас все тихо – эти часы мои. Спасибо бессоннице.

Достаю из кармана толстовки пачку сигарет и щелкаю зажигалкой. Черт, не работает! Поколебавшись, прикуриваю от большой, предназначенной для розжига газового камина.

Делаю затяжку. Ветер треплет мои широкие шорты, задирает их вверх.

Стоп.

Кажется, я здесь не одна.

Меня пронзает страх.

Ночную тишину разрывают два уже знакомых мне голоса. За последние четыре дня я слышала их не раз. Порой их обладатели тихо разговаривают в спа-центре, порой за обеденным столом, обмениваясь короткими фразами.

Молодая женщина и ее пожилой муж.

Я их узнала в первый же день, около бассейна – не зря уже год смотрю программу «Шестьдесят минут»[1]. Представление об окружающем мире я получаю в основном из телевизора.

«Смотри-ка, – подтолкнула я тогда локтем Габриэля, – видишь, Уильям Бреннер? – Он промолчал, и я решила объяснить: – Журналист, сотрудничает с крутыми таблоидами. При деньгах, конечно. По-моему, женат третий раз».

Та еще парочка! Сабрине Бреннер нет и тридцати, а она уже колет ботокс. У нее длинные блестящие волосы с платиновым оттенком, вся она нежная и воздушная, окутанная облаком сладковатых запахов. Так обычно пахнет на ярмарке – сахаром и ванилью.

Ее муж Уильям Бреннер – человек грубоватый, излучающий тупую бычью уверенность всем своим существом, от сияющей проплешины на макушке до тщательно начищенных лоферов. И улыбочка у него самодовольная, как у плейбоя, которому женское внимание обеспечено при любом раскладе. Не красив, в чем отдает себе отчет, однако обаятелен и прекрасно понимает, что за счет обаяния способен добиться чего угодно.

Помню, в одной программе рассказывали о культуре желтой прессы эпохи начала двухтысячных, о том, как она разрушала людские судьбы. «Люди любят хорошие истории, – рассуждал Бреннер из своих апартаментов в Верхнем Ист-Сайде, вальяжно развалившись в кресле с богатой обивкой, – и мы работаем для того, чтобы удовлетворять их страсть».

Я тушу сигарету о подошву сандалии, и она с тихим шипением гаснет. В отеле «Ара» само понятие табака под запретом, и пепельниц здесь, естественно, нет. Пройдя в ванную, на всякий случай сую окурок под тонкую струйку воды, заворачиваю в туалетную бумагу и хороню на дне мусорной корзины.

Габриэль все еще спит в позе эмбриона. Так же он сворачивался во сне и в детстве: переплетал руки и ноги перед собой, словно защищался от всего мира.

Я хватаю с тумбочки карточку-ключ и выскальзываю из номера.

Голоса раздаются на краю территории отеля, дальше уже расстилается голая пустыня.

Ага, вот и Бреннеры.

Сабрина в том же наряде, который надевала на ужин, – белое атласное платье, высокие каблуки. В лунном луче она светится, как декоративная рыбка, даже текучие складки платья колышутся, словно плавники.

Сабрина как будто хочет отойти от мужа, однако тот спешит за ней. Тоже до сих пор не переоделся. Наверное, жарковато ему в пустыне в застегнутой на все пуговицы рубашке и вечернем костюме из плотного материала.

Затаившись футах в двадцати[2], я пригибаюсь, надеясь превратиться в невидимку.

– Прости, – вздыхает Сабрина. Голос у нее такой, словно извиняется она далеко не первый раз, но все без толку.

Интересно, заметил ли кто-нибудь, как она старается держаться от Уильяма на некотором расстоянии, как настороженно поднимает взгляд, когда муж встает из-за стола? Сабрина явно следит за любыми его движениями, гадает, с какой ноги он встал.

– О! – восклицает Уильям. – Значит, теперь ты просишь прощения, да, черт возьми? – Он пытается схватить жену за руку, промахивается и на миг теряет равновесие. – Прекрати мне врать!

Она выставляет вперед ладони и повторяет:

– Прости, Уильям, но я не вру. Давай лучше вернемся…

Он ловит ее за тонкие запястья, и у меня возникает фантомная боль в правом плече: много лет назад по милости одного человека я получила вывих и рука потом долго висела плетью.

– Ты тупая потаскуха! – рычит Уильям.

Я стою затаив дыхание.

Уйди от нее, ублюдок! Оставь ее в покое!

Сабрина резко поворачивается к нему лицом и бросает:

– Я не тупая!

Теперь в ее голосе нет и капли раскаяния. Это новая Сабрина – сильная, волевая и негодующая.

Уильям останавливается.

– Что ты сказала?

– Что слышал!

Она обходит мужа по дуге и, вдруг заметив меня, ощутимо напрягается. Наверняка думала, что на территории никого нет. Ну да, все гости отеля спят в своих люксах, за толстыми каменными стенами и надежными звуконепроницаемыми окнами.

Пространство в «Аре» поделено на уединенные индивидуальные зоны для постояльцев. Корпусов здесь нет – гостей заселяют в отдельные домики, к каждому из которых ведет своя дорожка. Столики в ресторане расположены далеко друг от друга, и разговоров не слышно – так, тихий гул. Отель всеми силами создает иллюзию: вы здесь сами по себе, никто вас не побеспокоит.

На долю секунды Сабрина останавливает на мне взгляд, затем незаметно качает головой: не вмешивайся…

А я что, я понимаю. Когда я была ребенком, матери приходили в ярость, если мы вдруг звали на помощь. Начинали кричать: «Ты что здесь вытворяешь?» Если были не в духе, могли и ударить. Делали все, чтобы мы не рассчитывали на других.

Уильям оборачивается.

Вот черт…

Я ныряю за огромную кадку овальной формы величиной с хорошую ванну. Их здесь натыкано несколько десятков, и в каждой растет дерево. Земля внутри скрыта под слоем декоративного камня. «В пустыне деревья умудряются прорастать сквозь трещины в скалах, – объясняла нам менеджер отеля Каталина, проводя в первый день ознакомительный тур по территории. – Наш архитектор черпал вдохновение в их силе».

Сам камень в кадушках необычный. Впрочем, в «Аре» вообще все сделано с большой претензией. «Это белый мрамор из Италии, – рассказала Каталина. – Такого больше в наших местах нигде не найдешь».

Я пригибаюсь как можно ниже за кадушкой с дорогущим мрамором. Сердце колотится так, что стук отдается в ушах.

– Что там? Куда ты смотришь? – резко спрашивает Уильям.

– Да никуда, – пожимает плечами Сабрина.

Согнувшись в три погибели, я переползаю за угол.

Струсила. Нет, врешь, ничего я не боюсь!

Просто Сабрина не хочет, чтобы я вмешивалась.

– Оставь меня наконец в покое, – говорит она мужу.

– И чем ты тогда займешься, интересно?

Я медленно отступаю в сторону своего номера, поэтому полностью ответа Сабрины не слышу – лишь отрывок фразы:

– …прекрасно без тебя проживу!

Говорит она четко и уверенно – тоном женщины, у которой есть что предъявить миру, которой надоело подавлять свои желания.

Надо будет завтра с ней пообщаться.

Нет, я не буду ничего выведывать о ее муже – не такая я дура. Просто сделаю то, чего избегала все эти четыре дня: представлюсь, спрошу, как ей в отеле. Поговорю о погоде, в конце концов.

Дам Сабрине знать, что здесь есть неравнодушный человек. Если ей нужна подруга – она может на меня рассчитывать.

Завтра, через несколько часов…

При свете дня все кажется куда проще, и утром мы гораздо храбрее, чем ночью.

Глава 2

Эскаланте, Юта

Десять лет назад один застройщик, обратив внимание на равнинный участок пустыни Эскаланте, решил: здесь будет отель! Так появился «Ара». Отель находится далеко от шоссе, и добраться к нему можно лишь по безымянной грунтовой дороге. Тут есть тренажерный зал, спа-центр и бутик. И, разумеется, бассейн. Через зону отдыха под открытым небом можно пройти в холл административного корпуса, а оттуда – в ресторан. Изящные очертания «Ары» плавно перетекают в пустынный пейзаж. Ни стен, ни заборов вокруг отеля нет.

Бросаю в лицо ладонь холодной воды. Луна заглядывает прямо к нам в ванную, освещая сквозь сводчатое окно сантехнику цвета слоновой кости. Возвращаюсь в комнату, где меня встречает тишина.

Гробовая тишина…

В номере стоят две большие кровати. Моя, с откинутой в сторону плотной итальянской простыней, справа. Кровать Габриэля хранит отпечаток его тела, подушка, где лежала голова, примята, но самого Габриэля нет. Тонкий плед из натуральной шерсти, который он утащил с дивана, валяется на полу.

– Габриэль?

Я включаю верхний свет.

Комната пуста…

Беру с тумбочки телефон, открываю последний диалог с Габриэлем – вчера днем он писал мне из бара при бассейне, спрашивал, не хочу ли я смузи, – и нажимаю кнопку вызова.

Звонок раздается в номере – телефон Габриэля лежит у кровати.

Вот черт…

Где же он? В такую рань здесь можно только спать, больше делать нечего. До ближайшего городка ехать полчаса. Если даже у Габриэля и была причина туда смотаться, машины у нас все равно нет. В аэропорту нас подобрал водитель отеля на сверкающем минивэне, капсуле с кондиционированным воздухом, вокруг которой со всех сторон сомкнулись пустынные пейзажи – мы словно очутились на другой планете.

– Габриэль!

Выхожу в наш дворик. Пусто. Видимо, Габриэль ушел, когда я следила за Бреннерами.

Спокойно, Фрида… Ты уже не та, что была пятнадцать лет назад, не девочка, чья жизнь представляла собой чистый лист, когда во всем приходилось разбираться с нуля. Брошенная в мир, позволяющий чувствовать себя в безопасности лишь рядом с мужчиной…

За спиной скрипит ручка двери. Раздается легкий щелчок – кто-то с той стороны коснулся замка карточкой-ключом.

Увидев меня, Габриэль вздрагивает, потом улыбается.

– А, вот и ты. Где была? – Не дожидаясь ответа, он запирает дверь и щурится. – Ничего, если я выключу свет?

Я не возражаю.

В номере становится темно, однако я различаю силуэт Габриэля. Вижу его обнаженные руки, белый принт на майке – Тиберий, Домициан, Нерон, Калигула. Если что, это четыре римских императора, каждый из которых был по-своему безумен. Я узнала о них три года назад, когда выбирала Габриэлю подарок на Рождество – майку с подходящими именами. Та еще четверка: первый – тиран, второй – параноик, третий сжигал людей заживо, четвертый требовал, чтобы ему поклонялись, как богу.

– Тебя искала, – с нажимом говорю я.

Габриэль исчезает в ванной. Судя по звукам, тщательно моет руки с мылом.

– Что ты хочешь услышать? – отвечает он из-за двери. – Я проснулся – тебя нет.

Выйдя в комнату, вытирает руки о спортивные штаны. В окно ванной падает отблеск лунного света, но дверь закрывается, и мы снова оказываемся в темноте.

– Так где ты бродила? – спрашивает он.

– Ну… по территории. Выходила покурить.

Не вижу его лица, однако чувствую: Габриэль укоризненно качает головой.

– Если нас отсюда выкинут, счет оплачиваешь ты.

Он шутит, и я делаю попытку рассмеяться. Увы, мой смех больше похож на сухой кашель.

Шуршат простыни и одеяло – Габриэль устраивается в постели. Я не вижу, но знаю: он поджимает ноги. Проклятие высокого человека: в кровать втискиваешься, проходя в дверь – пригибаешься.

– Поспишь еще? – бормочет он.

– Я кое-что видела.

– Что именно?

У меня перехватывает дыхание. Не хочется говорить с ним о Сабрине и Уильяме, о том, как мужья обращаются с женами. Опасная тема: из-за нее Габриэль девять лет назад исчез из моей жизни. Потом мы долго пытались снова сблизиться. В «Аре» мы живем всего четыре дня, однако за это короткое время Габриэль не раз от меня ускользал – то вдруг уходил днем в номер, когда все лежали у бассейна, то во время разговора за ужином отвлекался и долго смотрел в пустоту.

А вчера пропустил утренний поход в пустыню, сославшись на мигрень. Вряд ли он кривил душой – мигрени у него начались, когда нам было по пятнадцать. С другой стороны, я хорошо запомнила слова Габриэля, сказанные много лет назад: «Теперь приступы происходят только в случаях, когда тело считает их необходимыми».

То есть мигрень больше не возникала произвольно. Она просыпалась, когда Габриэль сильно уставал от физической работы или впадал в депрессию. Организм заставлял его сделать передышку или пытался избавить от неприятных ситуаций.

Видимо, так и получилось со вчерашней прогулкой.

Мы приехали в «Ару», намереваясь серьезно поговорить о съемках одного документального фильма, но так ничего еще толком и не обсудили. Пару раз я пыталась поднять эту тему, однако Габриэль ловко выкручивался. То ему надо срочно позвонить, то сбегать к администратору с важным вопросом.

Между нами существует барьер: там недоговорил, здесь не обнял вовремя…

Который день пытаюсь его сломать.

– Наших соседей, Бреннеров, – нехотя объясняю я. – Ну, старика с молодой женой.

– И что Бреннеры? – терпеливо и дружелюбно выуживает из меня информацию Габриэль.

– Они ссорились, и Уильям даже пускал в ход руки.

– Что ж, бывает.

Я качаю головой, хотя Габриэль меня не видит.

– Тут совсем другое. Между ними все очень плохо. Мне это напомнило…

У меня перехватывает горло. Я не обо всем могу сказать, даже брату, даже в темноте.

– Иди сюда, – зовет Габриэль.

Перед глазами сразу появляется образ из детства: двухэтажная кровать, Габриэль внизу, я наверху. Тогда мне смелости было не занимать.

Я на ощупь пробираюсь к нему. Сажусь, и деревянная спинка кровати врезается между лопаток.

– Все хорошо, – успокаивает меня он.

– Беспокоюсь за Сабрину Бреннер, – продолжаю я. – С ее мужем явно что-то не так.

– Значит, он ничем не отличается от всех остальных мужей.

Я набираю в грудь воздуха, готовясь запротестовать. Нет, серьезно, Габриэль… Я не шучу!

Не успеваю ничего сказать – он ворочается под одеялом и заявляет:

– Зато у нас все в порядке. Все будет хорошо.

Последнее слово тонет в зевке, и Габриэль немедленно погружается в сон.

Я сижу рядом. При других обстоятельствах тут же уснула бы, прислушиваясь к мерному дыханию Габриэля, – словно под колыбельную.

Увы, сегодня не могу.

Я напряженно всматриваюсь в темноту. Прислушиваюсь, будто стою на страже.

Что ж, не первый раз.

Глава 3

Единственный город, что мы знали, Гудзон-Вэлли

Начало моей жизни прочно ассоциируется с Эмилем.

Он знал все на свете, в голове у него умещались самые разнообразные идеи, истории и музыкальные произведения. Он построил для нас целый мир, кирпичиками для возведения которого служили его мысли.

Во вселенной Эмиля дни рождения признавались значимой датой, однако никогда не отмечались. Ни тебе тортов, ни поздравлений. Мы делали в уме зарубку, что прошел год, и двигались дальше.

В тот день, когда мне исполнилось восемь, меня разыскала Эдвина, высокая двенадцатилетняя девочка, с недавних пор руководящая нашими занятиями в деревообрабатывающих мастерских.

Я гуляла на улице, рисовала в пыли восьмерку. Приближалось время обеда. Еще немного, и можно бежать в столовую, однако у Эдвины были на меня другие планы.

– Пойдем со мной, – велела она.

Я поплелась следом. Эдвина провела меня через старый школьный двор, мимо общих душевых, столовой, спального корпуса и перестроенной часовни.

У меня екнуло сердце.

– Куда мы?..

– Ш-ш-ш.

– Но…

– Никаких вопросов! – резко обернувшись, перебила Эдвина.

Господи… Неужели мы идем к штаб-квартире Эмиля?

Его корпус находился в запретной зоне, единственной части нашей коммуны, сохранившейся в первозданном виде. Внутрь я не заходила ни разу. Мы знали, что кабинет располагался внизу, а жилье Эмиля – этажом выше. Жил один и работал в основном в одиночку.

Эдвина, шурша юбкой, прошагала по небольшому вестибюлю и подтолкнула меня к закрытой деревянной двери.

– Жди здесь.

Она постучалась и тут же вошла – я даже не успела спросить, что мы здесь забыли.

Вздохнув, взяла себя в руки. За неправильное поведение приходилось расплачиваться. У нас выработался рефлекс остерегаться подзатыльников и пинков. Непослушных наказывали лишением пищи и воды, а порой запирали в темном Тайном месте – ходили в коммуне такие слухи.

Из кабинета раздался голос Эмиля:

– Войдите.

Говорил он спокойно – видимо, меня ждали. Я открыла дверь.

На взгляд ребенка, помещение выглядело огромным. Письменный стол, глобус на подставке, стеллаж, где хранились труды Эмиля. Ужасно высокий – пожалуй, в три моих роста.

В центре кабинета сидел сам Эмиль, поблескивая серо-голубыми глазами из-под очков для чтения.

– Садись, – указал он на один из двух стульев перед столом.

Я повиновалась.

– Знаешь, зачем ты здесь?

Я помотала головой.

– Хочу задать тебе вопрос, а ты ответишь на него чистую правду. То, что действительно думаешь. Ясно?

Правда была для Эмиля важнейшим понятием, о котором он говорил часто. Любил заглянуть прямо в душу, не давал соврать самому себе о том, кто ты есть на самом деле.

– Это тест, через который проходит каждый в нашей коммуне, – продолжил он. – Твой ответ во многом покажет, чем ты дышишь.

Эмиль поднялся из-за стола. Мне он казался древним ископаемым, и только годы спустя я с огромным удивлением узнала из газет о его возрасте. Получалось, что в тот день ему было около сорока. И около пятидесяти, когда мир рухнул.

Тест оказался до обидного простым. Потом я выяснила, что вопрос позаимствован из самой что ни на есть прозаической ситуации: его задают стюардессы в самолете.

Но тогда я об этом понятия не имела. Мы самолетами не летали. Эмиль летал, хоть и нечасто. Он был важной фигурой, встречался с разными шишками, с людьми, которые держат руку на пульсе мира.

Во всяком случае, так нам говорили. Когда все вскрылось, стало известно: Эмиль просто-напросто навещал своих родственников. Не во Франции, откуда был родом, – по ряду причин он не мог выезжать за границу, – а во Флориде. Там жили его дядя и двоюродные братья. Невероятно, но однажды у него все-таки состоялась встреча с премьер-министром Канады в северной части штата Нью-Йорк. Эмиль даже держал на письменном столе фотографию в рамочке, на которой они пожимают друг другу руки. Потом она попала во все газеты.

– Курица или рыба?

Для ребенка из мира Эмиля вопрос не имел смысла. Мы не ели мясо животных – Эмиль считал его отравой. Другое дело овощи, бобовые и злаки: вегетарианскую еду матери готовили в больших количествах. Тушенка из овощей – милое дело. Берешь большую кастрюлю и шлепаешь каждому по половнику. По утрам нас кормили кашей из необработанного овса, которая царапала нёбо, словно песок.

Естественно, Эмилю требовалось показать, о чем вообще идет речь. Включив маленький телевизор на стене за столом, он вставил кассету в видеомагнитофон и объявил:

– Курица!

На экране замелькали сочные куски белого мяса, сдобренные коричневой подливкой, затем появилось блюдо с поджаренной курочкой и семья, взявшаяся за руки над столом. Следующий кадр: небольшие кусочки курятины, обвалянные в панировочных сухарях и выдержанные в горячем подсолнечном масле до нужного состояния. Корочка аппетитно хрустела – Эмиль предусмотрительно прибавил звук.

Послышались обрывки диалогов и фрагменты разнородной музыки – видимо, ролик был довольно грубо смонтирован из телевизионной рекламы, отрывков разных фильмов и сериалов. Это я сейчас такая умная, а тогда-то у меня только слюнки потекли с голодухи и сжало спазмом желудок.

– Или рыба?

По экрану снова побежали картинки кулинарных изысков: рыба, запеченная под золотистой корочкой, приготовленная на раскаленных камнях, рыба, поданная с истекающими соком помидорами… Нежно-розовые ломтики и занесенная над ними вилка, кусочки белой рыбы в тонком кляре с картофелем фри в бумажном кульке…

Целый мир аппетитных сокровищ!

Курица или рыба?

Важнее вопроса в моей короткой жизни еще не было, и я никак не могла найти ответ.

Плохих людей Эмиль отсеивал, вычеркивал их, и они исчезали навсегда. Мы не знали, что с ними происходило, – в этом месте нашего восприятия вселенной находилась черная дыра, наполненная невообразимыми ужасами.

Эмиль нетерпеливо топнул ногой.

Нужно что-то сказать. Хоть что-нибудь!

– Курица…

Бросив на меня сердитый взгляд, Эмиль тяжело вздохнул, извлек кассету и вставил другую.

– Вот последствия твоего выбора!

Новый ролик тоже противоречил моим привычным представлениям о мире. Было дико видеть цыплят на ленте конвейера. Разве природа может такое допустить? В кадре мелькали руки в резиновых перчатках, хватающие маленьких птичек, словно помидоры, из которых нужно сделать томатную пасту. Невыносимое зрелище: живые существа, скормленные железной машине, зажатые в ее челюстях, нежные маленькие создания, чья жизнь заканчивается кровавыми брызгами…

Наша коммуна разводила кур, однако курятину мы не ели – только яйца, к которым относились бережно. Аккуратно собирали, стараясь не раздавить скорлупу, и благодарили бога за щедрые дары.

У меня заколотилось сердце. Убитые цыплята были для Эмиля символом злодеяния. Те, кто имел к нему отношение, не вписывались в его мир.

Эмиль выключил телевизор, и мы долго молчали.

– Что же мне с тобой делать? – наконец промолвил он.

И снова я ничего не могла сказать – ответы на подобные вопросы знал лишь сам Эмиль.

– Простите…

Он уселся за стол и скрестил руки на груди.

– Значит, просишь прощения? Чем докажешь, что действительно раскаиваешься?

Я молчала, поглядывая на Эмиля с робкой надеждой. В конце концов, мое сердце для него – открытая книга, стоит лишь заглянуть.

– Всегда помни о последствиях своих поступков. В тебе есть сила, но ты не понимаешь, как ею распорядиться.

Я послушно кивнула, и Эмиль наклонился ко мне через стол.

– Именно поэтому ты должна внимательно меня слушать. Должна учиться, потому что ничего не знаешь. Тебя следует направлять. Если будешь прислушиваться – ты не безнадежна.

Я снова закивала и, сплетя пальцы, подняла руки, как в молитве, хотя Эмиль был против обожествления. Не желал, чтобы его называли гуру или учителем.

– Теперь можешь идти, – отпустил он меня легким движением руки.

Я вышла из кабинета, и за моей спиной бесшумно закрылась дверь.

Гораздо позже я узнала: у Эмиля имелась и вторая кассета. На этой записи были смонтированы кадры, изображающие рыбалку. На ней бились в сетях сотни крупных глубоководных существ с выпученными глазами и выползающими изо рта внутренностями – их организм не выдерживал страшного перепада давления при подъеме на поверхность. Огромные рыбины с пронзившими их плоть крючками, величественные морские хищники, обратившиеся в прах из-за людской глупости…