Игорь Киселёв Однажды в Борисово

Бзыря шагнул было вперёд, но Хват чуть качнул головой — один незаметный жест, и Бзыря остановился. Не потому, что струсил, а потому что понял: сейчас нужно не кидаться, а стоять ровно.-Тут не силой ставят, — сказал Хват. — Тут держат. А если не держишь, тебя сдует, как сухую листву.

Шумилко, обычно не умевший молчать, сейчас стоял тихо, только пальцы сжимались и разжимались, будто он хотел чтото сказать, но боялся испортить момент. Молчан смотрел внимательно, будто запоминал каждую мелочь: как стоят чужаки, где у них руки, куда смотрят глаза. Рыжко и Баян встали так, чтобы никто не смог обойти их с фланга.-Ты мне зубы не заговаривай, — процедил чужак и шагнул ближе. — Мы тут по делу. И дело наше простое: хотим, чтоб нам цену скидывали.

— А мы хотим, чтоб по-честному было, — ответил Хват. — Тут своих не обижают.Один из чужаков резко махнул рукой, будто хотел оттолкнуть Хвата, но тот не шелохнулся. И в этот миг ватага сдвинулась вперёд — не с криком, не с воем, а ровно, как стена, которую не сдвинешь. Даже Бзыря стоял твёрдо, и в его взгляде не было прежней насмешки, а была холодная готовность: если начнётся, он будет драться.Чужаки переглянулись. Они привыкли, что мальчишки разбегаются, когда на них рявкнут. А эти не бежали. Они стояли.

— Ладно, — буркнул главный из чужаков. — Мы тут не за драку пришли.

— Вот и хорошо, — спокойно ответил Хват. — Тогда идите своей дорогой. А нашу сторону оставьте в покое.Чужаки ещё немного постояли, будто проверяя, не дрогнет ли кто, но ватага стояла как вкопанная. Потом главный сплюнул, махнул рукой своим, и они пошли прочь, оставляя за собой только запах дёгтя и неловкую тишину.

Когда они скрылись за углом, старуха выдохнула, будто только сейчас вспомнила, что нужно дышать:

— Спасибо вам, ребятушки… Спаси вас Господь.Хват только кивнул, не стал говорить ничего лишнего. А Бзыря подошёл к её внуку, положил ему руку на плечо:

— Держи спину прямо. Если опять придут, кричи. Мы услышим.

Внук кивнул, в глазах у него стояли слёзы, но это были слёзы не от страха, а от того, что впервые за долгое время он почувствовал: он не один.Ватага пошла дальше, и теперь в их шаге была не просто привычка держаться вместе, а настоящая уверенность: они не банда, которая гоняет слабых, а сила, которая держит сторону.

7

Солнце уже перевалило за полдень, и на Чёрной слободе стало особенно душно: воздух стоял густой, пах гарью, конским навозом и кислым тестом из пекарни на углу. Ватага шла вдоль покосившихся заборов, не торопясь, но и не растягиваясь: Хват впереди, Бзыря рядом, остальные плотной кучкой. Они не искали драки — но знали, что если она придёт, то лучше встретить её лицом, а не спиной.А драка пришла сама.

На перекрёстке у старой кузницы, где даже в тихий день железо звенело, будто спорило с камнем, ватага наткнулась на другую шайку — не слободскую, не свою, парней постарше, в залатанных кафтанах, с тяжёлыми взглядами и привычкой смотреть на всех сверху вниз. Их главарь, плечистый парень с перебитым носом, стоял, расставив ноги, будто хотел занять собой весь проход.-А ну, посторонись, мелочь, — рявкнул он, не здороваясь. — Тут большие ходят.

Хват остановился. Не отступил ни на шаг, но и не полез вперёд грудью — просто встал ровно, будто врос в землю.

— Тут все ходят, — спокойно сказал он. — И большие, и малые.

Один из парней хохотнул:

— Слышь, какой смелый. Да мы вас сейчас по углам разгоним, как цыплят.Бзыря скрипнул зубами, пальцы сжались в кулаки, но он не рванулся вперёд. Он посмотрел на Хвата — и тот едва заметно сказал: не сейчас.

— Мы не за драку, — сказал Хват. — Мы за порядок. Тут своих не гоняют.

— Своих? — главарь хмыкнул, будто слово было ему противно. — Да вы тут никто. Мы с Замоскворечья пришли, будем тут свои правила ставить.И тут Молчан, который обычно молчал, вдруг тихо, но отчётливо произнёс:

— Не поставите.

Главарь глянул на него, будто только сейчас заметил, и лицо его исказилось насмешливой ухмылкой:

— Чего? Так может потолкаемся?,- спросил он хитро поглядывая на свою шайку,- на пустыре за кожевенной слободкой?Они захихикали.

Молчан не отвёл взгляда. Просто стоял и смотрел. И в этом молчании было больше силы, чем в любом крике.Шумилко, наоборот, вдруг заговорил — быстро, звонко, будто хотел прогнать тишину, чтобы никто не успел испугаться:

— Да легко! Схлестнёмся, как в последний раз. Давно руки чешутся прогнать это отребье с пустыря, — он оглянулся на Бзырю.

Бзыря зыркнул на Шумилко, потом перевёл взгляд на Хвата. В его взгляде читался вопрос: куда это его понесло?

А Хват не торопился. Он обвёл тяжёлым взглядом всю ватагу, будто примеряя, кто как встанет в драке, усмехнулся и спокойно сказал:

— А давай.

Пустырь за старой кожевенной слободой был ничейной землёй: тут не пахали, не сеяли, только ветер гонял сухую пыль да валялись обломки досок и старые бочки. Сюда сходились, когда не хотели, чтоб приказные глядели. Сюда шли, чтобы решить дело силой.Ватага Хвата пришла первой. Они не кружили, не кричали, не дразнили воздух. Встали полукругом у поваленной ограды: Хват впереди, Бзыря рядом, Молчан чуть позади — он лучше всех видел, откуда может прийти удар. Рыжко и Баян держались ближе к краю, где кусты могли скрыть внезапный рывок. Шумилко стискивал кулаки и старался дышать ровно, хотя сердце колотилось гдето в горле.-Не беги вперёд, — тихо бросил ему Хват, не поворачивая головы. — Держи строй.

Шумилко кивнул, будто проглотил слово.А потом из-за полуразвалившейся стены кожевенного двора вышли они — замоскворецкие буяны. Пятеро, а может, и шестеро: рослые, плечистые, в кафтанах, залатанных, но крепких. Их главарь, парень с перебитым носом и тяжёлым взглядом, шёл впереди, будто прокладывал дорогу. За ним тянулись остальные — кто с палкой, кто с обрезком цепи, кто просто с кулаками, привыкшими к делу.-Вот и вы, — процедил главарь, останавливаясь шагах в десяти. — Решили, что тут ваша сторона?

Хват не ответил сразу. Он смотрел не на главаря, а на всех сразу: кто где стоит, у кого в руке палка, кто переминается с ноги на ногу, выдавая нетерпение. Он знал: если заговорить раньше времени, можно выдать дрожь в голосе. А дрожь тут не прощают.-Наша, — наконец сказал он. — И мы её держим.

Главарь хмыкнул, будто услышал забавную шутку:

— Держите? Да вы тут никто, мы тут держать будем. Смекай, если голова не только для шапки.

Зубы Бзыри скрипнули от напряжения, но он не решился сделать шаг. Встретившись взглядом с Хватом, он будто искал разрешения — и Хват, не повышая голоса, коротко бросил:— Не сейчас.

— Мы до вас тут стояли, — спокойно сказал Хват. — И дальше стоять будем столько, сколько нужно.Один из замоскворецких, рыжий, с кривой ухмылкой, поднял палку и постучал ею по ладони:

— Ну, посмотрим, на сколько тебя хватит.

8

И тут началось.Рыжий рванулся первым — резко, зло, будто хотел одним рывком снести Хвата с места. Но Хват не отступил. Он шагнул навстречу, не назад, а вперёд — туда, где удар должен был прийти, и встретил его плечом, сбивая размах. Палка ушла в сторону, а Хват уже вцепился в рукав, рванул к себе и коротким ударом в бок заставил парня согнуться.С другого края на Рыжко налетели сразу двое. Он не успел даже крикнуть: один схватил за ворот, второй уже заносил кулак. Но Баян прыгнул сбоку, врезался плечом в нападавшего, повалил его на землю, и они покатились по пыли, хрипя и цепляясь друг за друга.Буяны пошли вперёд всей массой, как волна: тяжёлые шаги, крики, свист палок. Ватага Хвата не рассыпалась. Они держались кучно, плечом к плечу, прикрывая друг друга. Молчан, тихий и незаметный, вдруг оказался самым цепким: он вцепился в ногу одного из нападавших, повалил, и тот рухнул, подняв облако пыли.Бзыря дрался не как раньше — не с криком и насмешкой, а молча, сосредоточенно. Он поймал удар палкой на скрещённые руки, выбил её, крутанулся и толкнул противника в грудь так, что тот отлетел к старой бочке и сполз по ней, хватая ртом воздух.

Шумилко, которому не хватало силы, брал скоростью: он нырял под удары, толкал, цеплял за ноги, мешал, не давал развернуться. Он кричал теперь не от страха, а чтобы слышать свой голос среди чужого шума.Главарь замоскворецких, видя, что схватка идёт не так, как он рассчитывал, рванулся к Хвату. Он был тяжелее, сильнее, и в его ударе была вся злость от того, что мальчишки не бегут. Он замахнулся, целя в голову, но Хват ушёл в сторону, пропуская удар мимо, и тут же ударил снизу, в живот. Главарь захлебнулся воздухом, согнулся, и Хват не стал добивать. Он просто встал над ним, тяжело дыша, и крикнул:

— Хватит!Но его не услышали. Кто-то из замоскворецких всё ещё махал палкой, кто-то пытался встать и снова броситься. Тогда Бзыря, весь в пыли, с расцарапанной щекой, шагнул вперёд и гаркнул так, что даже ветер будто притих:

— Стоять! Мы не звери, чтоб друг друга до крови!И в этом крике было что-то такое, что заставило всех замереть. Кто-то выронил палку. Кто-то опёрся о колено, тяжело дыша. Кто-то сплюнул кровь.

Хват смотрел на главаря замоскворецких. Тот медленно выпрямился, держась за бок, и в его взгляде уже не было прежней наглости — только усталость и злость, которая больше не искала выхода.

— Ты… — прохрипел он. — Ты за кого тут стоишь?— Я не за это, — сказал Хват. — Я за то, чтоб тут своих не гоняли.

Молчан подошёл, встал рядом, положил руку Хвату на плечо — не для поддержки, а как знак: мы здесь. Рыжко, весь в ссадинах, прихрамывая, встал с другой стороны. Баян, тяжело дыша, поднял с земли обломок доски и швырнул его прочь. Шумилко прислонился к забору, будто ноги его больше не держали, но улыбался криво, по-боевому.Бзыря не отводил взгляда от главаря:

— Если хотите ходить тут — ходите. Но без палок. Без «жри землю». Без того, чтоб слабых давить.

Главарь поморщился, будто каждое слово кололо, но кивнул:

— Ладно. Сегодня… сегодня вы сильнее.-Сегодня и всегда, — спокойно сказал Хват. — Потому что мы держим сторону.

Замоскворецкие не стали спорить. Они подобрали своих, помогли встать тем, кто не мог подняться сам, и пошли прочь, оставляя за собой только пыль и тишину, которая теперь была другой — не пустой, а тяжёлой от того, что только что случилось.Когда они скрылись за поворотом, ватага Хвата ещё немного постояла, слушая, как стучит кровь в висках и как постепенно возвращается обычный шум слободы: где-то крикнула ворона, скрипнула телега, пролаяла собака.

— Живы? — хрипло спросил Хват, оглядывая своих.

— Живы, — выдохнул Бзыря. — И… и это было… правильно.

Молчан кивнул.Рыжко усмехнулся, потрогав распухшую губу:

— А я думал, меня сразу снесёт.

— Снести могут, — сказал Хват. — Но не тогда, когда стоишь вместе.Они пошли прочь с пустыря, не торопясь, потому что ноги были тяжёлыми, а в теле гудела каждая мышца. И именно тогда, на повороте, Хват заметил Тимофея: тот сидел у плетня, сжав в руке краюху хлеба, и смотрел на них широко раскрытыми глазами — не с насмешкой, не с испугом, а с тем самым чувством, которое бывает, когда видишь, что сила может быть не только злой.Хват остановился, вытер рукавом кровь с разбитой губы, посмотрел на Тимофея и спокойно спросил:

— Чего тут? Ты чей будешь?

Тимофей сглотнул, будто слова застряли в горле, но всё же ответил:

— Суконника сын… Тимофей. Живу в селе Борисово. А тут… заплутал.Хват кивнул, будто эти слова ему о чём-то сказали. Он не стал смеяться над «заплутал», не стал подначивать. Вместо этого он присел на корточки рядом с Тимофеем, не слишком близко, чтобы не напугать, но так, чтобы Тимофей видел: перед ним не враг.

— В Борисово, значит, — медленно проговорил Хват. — Это далеко отсюда. Тут у нас свои дороги, кривые, как змеи. Легко сбиться.

9

Тимофей сжал пальцы на краюхе хлеба, будто хотел её сломать, но сдержался.

— Я не за тем пришёл, чтоб плутать, — глухо сказал он. — Человека ищу. Обманул он нас. Долг не отдаёт.И тут Хват всё понял. Не по словам, а по тому, как Тимофей их говорил: не с жаром, не с гневом, а с той самой глухой болью, которую Хват когда-то чувствовал сам, когда лежал лицом в земле, а над ним смеялись.

— Обманул, значит, — тихо повторил Хват. — А ты один.Тимофей вскинул глаза, будто хотел сказать «нет, не один», но не смог. Потому что он и правда был один.

— Один, — наконец признал он. — Дядя мой… он не велел мне без него дела вести. А я… я хотел показать, что могу.

Хват помолчал, потом протянул руку:

— Меня Хват зовут. А это мои.Тимофей пожал руку, и в этом рукопожатии было что-то большее, чем просто знакомство. Это было признание: ты не один.-Тимофей, — хрипло сказал он.

— Так вот, Тимофей, — спокойно продолжил Хват. — Если ты правду говоришь, мы поможем. Тут у нас про обманщиков знают. И не любят.Бзыря, стоявший чуть позади, хмыкнул, но не насмешливо, а как будто соглашаясь:

— Да, тут таких быстро вычисляют.

Молчан кивнул, будто подтверждал: да, поможем. Шумилко хотел было чтото ляпнуть, но прикусил язык — сейчас не время для болтовни.-Зачем вам? — тихо спросил Тимофей, будто боялся поверить. — Вы меня не знаете.

Хват посмотрел ему прямо в глаза:

— Потому что я знаю, каково это — стоять одному, когда все кругом сильнее. И знаю, каково это, когда никто не верит. Если мы не поможем, кто тогда?Тимофей опустил голову, потом снова поднял, и в его глазах появилась искра, которую ещё минуту назад там не было:

— Спасибо.

— Не благодари, — отрезал Хват, вставая. — Лучше скажи, что знаешь про этого обманщика. Где искать, кто с ним водится. Мы тут каждый угол знаем.Тимофей достал из кармана кабалу, развернул её дрожащими пальцами. Хват взял бумагу, пробежал глазами по строчкам, нахмурился.

— «Не будя возможность», — тихо прочитал он. — Хитро. Очень хитро.

Бзыря заглянул через плечо, присвистнул:

—Ага. Это чтоб потом сказать: «Я ж сразу предупредил, что не отдам».-Точно, — кивнул Хват, возвращая бумагу Тимофею. — Но мы его найдём. Тут у нас подьячие всё знают. Если он с нашей слободы, найдём. Пошли.

Тимофей встал, сунул кабалу обратно в карман, и впервые за весь день ему показалось, что земля под ногами стала твёрже.Ватага шла рядом с ним, не впереди и не позади, а плечом к плечу. И Тимофей вдруг понял: он больше не один. И это было самое главное.

10

Приказная изба стояла на краю площади, будто нарочно отвёрнутая от людской суеты: низкая, приземистая, с маленькими окошками, затянутыми бычьим пузырём. Из трубы тянулся сизый дым, пахло гарью, сажей и чем-то кислым — будто сама бумага здесь пропитывалась сыростью и временем.Ватага подошла не гурьбой, а осторожно, будто боялась, что этот дом, тяжёлый и молчаливый, сейчас рявкнет на них, как строгий дядька. Даже Шумилко притих, только шмыгал носом да косился на дверь, будто ждал, что оттуда выскочит подьячий и начнёт их гонять.Хват толкнул тяжёлую дверь, и она отозвалась протяжным скрипом, будто не любила пускать внутрь мальчишек. В избе было темно и тесно: вдоль стен тянулись лавки, заваленные связками бумаг, перетянутых бечёвкой; на столе громоздились стопки столбцов, а над ними, склонившись над листом, сидел подьячий — тощий, с жёлтым лицом, в засаленном кафтане. Перед ним стояла плошка с сальным огарком: пламя трепетало, отбрасывая дрожащие тени на стены, а по краю плошки налипла чёрная копоть.Пахло здесь не улицей, не пылью и не железом, а воском, чернилами и старой бумагой — запах был сухой, терпкий, будто сам воздух тут состоял из слов, написанных и забытых.

Подьячий поднял глаза, и взгляд у него был такой, будто он уже устал от всех людей на свете:-Чего надо? Не мешайте. У меня срочный столб по кабалам.

Хват шагнул вперёд, стараясь держаться спокойно, хотя под рубахой всё ещё ныли мышцы после драки, а на костяшках пальцев запеклась кровь.

— Мы по делу, батюшка, — сказал он, не повышая голоса. — Про одного человека узнать хотим. Яромей его звать.Подьячий фыркнул, будто услышал что-то смешное, и снова уткнулся в бумагу:

— Тут про каждого второго Яромея столб есть. И про каждого третьего — кабала. Что ещё?

Тимофей, стоявший позади Хвата, сделал робкий шаг вперёд и протянул мятую кабалу:-Вот… он нам долг не отдаёт. Тут написано…

Подьячий взял бумагу, поднёс к свету, прищурился, и кончик его пера скрипнул по краю листа, будто хотел стереть написанное. На бумаге тут же расплылось тёмное пятнышко — чернильная клякса, похожая на каплю крови.-"Не будя возможность», — медленно, по слогам, прочитал подьячий. — Хитрец. Каков хитрец. Это чтоб в нужный момент сказать: "совесть моя чиста, я тут сбоку припёка».

Он постучал сухим пальцем по бумаге, и звук вышел сухой, трескучий, будто ломалась старая ветка.-И что? Таких тут десятки. Кто-то отдаёт, кто-то прячется, кто-то в бега подался. Мне что, за каждым бегать?

Бзыря, который до этого стоял, опустив голову и стараясь не глядеть на всю эту бумагу, вдруг поднял глаза:

— А ты не бегай. Ты скажи, где искать. Мы сами найдём.Подьячий прищурился, будто только сейчас по-настоящему их разглядел: ватага, чумазая, в сбитых лаптях, с ссадинами и царапинами, но стоят ровно, не разбегаются, не тараторят, не просят по-пустому.-Сами, значит, — протянул он. — Ну-ну. А если он с лихими людьми водится? Если у него за спиной целая шайка?

— Тогда тем более надо знать, — спокойно сказал Хват. — Чтоб не наткнуться в темноте.Подьячий хмыкнул, положил перо, и оно оставило на бумаге ещё одну кляксу — маленькую, чёрную, будто точку в конце разговора. Он потянулся к связке столбцов, перебрал их сухими пальцами, шурша бумагой, будто ворошил сухие листья.-Был у меня тут один столб… по кабалам с Болвановской стороны. Там про Яромея Федорова сына писали, что он у кузнеца на откупе живёт, да не платит. А кузнец грозится его приказным сдать.

Он вытащил один лист, развернул его, и столб пошёл вниз длинной узкой лентой: строчки бежали одна за другой, теснясь, будто боялись не поместиться. Подьячий провёл пальцем по строчкам, останавливаясь на именах, и бумага тихо шуршала под его ногтем.-Вот. Тут сказано: «у кузнеца Фрола, на Болвановской стороне, держит Яромей Федоров сын, Хрипунов угол, да не платит за хлеб и за угол». И ещё тут приписка: «просил отсрочки, обещал отдать после торга, да не отдал».

Тимофей подался вперёд, будто хотел схватить бумагу, но вовремя сдержался:

— Это… это он! Точно он!Подьячий посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие — совсем чуть-чуть, как тень, которая пролетает и исчезает.

— Ну, раз он, — сухо сказал подьячий, — то идите к кузнецу. Он лучше всех знает, где его искать. Да только… — он снова прищурился, глядя на ватагу, — вы там поосторожнее. Тут не дракой берут, тут бумагой берут. А бумага крепче кулака бывает.

Хват кивнул, не споря:-Спасибо, батюшка. Мы поосторожнее.

Подьячий снова уткнулся в свой столб, будто мальчишки уже перестали для него существовать, и снова заскрипело перо, выводя ровные, мелкие буквы, которые тут же темнели на бумаге, как следы, которые нельзя стереть.Когда ватага вышла на улицу, воздух показался им неожиданно свежим и чистым, будто изба выдыхала только пыль и чернила. Солнце стояло уже низко, косые лучи золотили крыши, и даже пыль на дороге казалась не серой, а золотистой.

Тимофей глубоко вдохнул, будто впервые за день смог нормально дышать:

— Теперь мы знаем, где его искать…

11

Хват посмотрел на него и чуть улыбнулся — совсем немного, только уголками губ:

— Да. Теперь знаем. А дальше — по делу.

Бзыря хмыкнул, потёр плечо, которое ныло после удара палкой, и сказал:

— Бумага бумагой, а кузнец — он человек простой. С ним нужно по-хорошему. Лучше по-хорошему.Молчан молча кивнул, будто подтверждал: да, по-хорошему лучше.

Рыжко поправил рукав, на котором темнело пятно от пыли и крови, и вдруг хихикнул:

— А я думал, тут нас сразу выгонят. А он даже помог.Шумилко, который наконец-то снова мог говорить, выпалил:

— Да тут столько бумаги, что можно всю слободу завернуть! И ещё останется!

Баян только фыркнул и толкнул его в бок:

— Тише ты. Тут стены слышат.Они пошли по улице, и теперь их шаг был не просто уверенным — он был собранным, как будто они знали, куда идут и зачем. И Тимофей шёл вместе с ними, не позади, не впереди, а рядом, и в этом было самое главное: он больше не был один.

Солнце уже село, и Чёрная слобода потихоньку затихала. Где-то хлопали ставни, где-то хозяйка гнала со двора гусей, а над крышами плыл сизый дым — тяжёлый, пахучий, будто сам воздух собирался на ночь отдохнуть.Ватага шла не спеша, потому что ноги гудели, а плечи ныли так, будто каждый шаг отдавался во всём теле. Хват остановился на перекрёстке, где дорога делилась на три узкие тропки, и махнул рукой:-Завтра. К кузнецу Фролу завтра. Сейчас уже поздно: он либо в кузнице догорает, либо за столом сидит, и лучше его не тревожить. Да и нам надо дух перевести.Бзыря хмыкнул, потёр плечо, на котором темнело пятно от удара палкой:

— И то правда. Сегодня мы столько слов и кулаков потратили, что на неделю хватит.Молчан молча кивнул, будто этим коротким движением сказал всё, что нужно. Рыжко зевнул так, что чуть челюсть не вывихнул. Баян толкнул его в бок:

— Дома зевай. А тут ещё до порога дойти надо.Шумилко хотел было что-то ляпнуть, да только махнул рукой и пошёл прочь, прихрамывая: день и правда был длинный.Ребята разошлись по своим дворам, кто к матери, кто к дядьке, кто просто в тёплый угол, где его знали и не прогоняли. А Тимофей остался стоять, будто ноги вдруг перестали его держать. Он смотрел, как ватага тает в сумерках, и чувствовал, как на плечи снова ложится та самая тяжесть, с которой он пришёл в слободу: одиночество.Хват заметил это. Он остановился, обернулся, посмотрел на Тимофея внимательно, без спешки:

— Тебе есть где ночевать? Куда пойдешь? В темноте тебя по дороге кто хочешь обидит.

Тимофей сжал кулаки, будто хотел доказать, что он не слабый:

— Я… я не маленький. Найду где до утра время скоротать.- Зачем что-то искать, — спокойно сказал Хват. — Если негде остановиться, не беда. Пойдём у меня за ночуешь. У меня мать добрая, да и место найдётся.Тимофей хотел было отказаться, сказать, что не хочет быть в тягость, но слова застряли в горле: слишком уж день был тяжёлый, чтобы ещё и гордость держать.-Спасибо,—тихо сказал он.—Если можно…

Хват только плечами повёл:

— Можно. Тут чужих не бывает. Бывают свои и те, кто скоро станет своим. - Он потянулся.- Только есть одно "но".Тимофей внимательно посмотрел:- Говори..-Дома, при матери и сестрёнке, не называй меня Хват. Это я на улице Хват, а дома меня зовут Прохор.Дома - Прохор, на улице - Хват,- повторил он.- Понял,- сказал Тимофей и протянул ему руку.- Будем знакомы.

Избушка у Хвата была маленькая, приземистая, будто вросла в землю и не хотела с ней расставаться. Над дверью висел пучок сухой полыни — от лихого глаза, а порог был стёрт до блеска: столько ног через него прошло. Прохор толкнул дверь, и она привычно скрипнула, будто ворчала на поздних гостей.Внутри было тепло и пахло хлебом, печной золой и сушёными травами. Над лавкой висели связки лука и чеснока, на стене — холщовый мешок и старый кафтан. У печи сидела мать, склонившись над деревянной миской, и месила тесто: руки у неё были тяжёлые, привычные к работе, а лицо —усталое, будто каждый день тянул его вниз. Рядом на лавке, поджав ноги, сидела сестрица Прохора, Агафья.Мать подняла глаза, увидела сына, потом Тимофея, и лицо её сразу стало мягче, будто солнце выглянуло из-за тучи.-А, Прошенька… — тихо сказала она. — Ну, слава Богу.

Прохор шагнул вперёд, чуть наклонив голову:

— Мам, это Тимофей. Суконника сын. Он тут… заплутал немного. Можно, он у нас переночует?Мать Прохора не стала ни расспрашивать, ни вздыхать, ни качать головой. Она просто кивнула, встала, поправила платок и подошла к Тимофею. В её взгляде не было ни упрёка, ни сочувствия — лишь тихая доброта, от которой на душе становилось и горько, и светло разом.-Ну, идите, мойте руки и за стол, — сказала она. — С дороги-то небось голодные да усталые. Сейчас я вам щей налью, да краюшку отрежу. А там и спать ляжете. У нас тут тихо, никто не обидит.Тимофей стоял, не зная, куда деть руки, и только кивал, будто боялся, что если заговорит, то голос сорвётся.

— Спасибо вам, матушка, — наконец выдавил он.-Не благодари, — спокойно сказала она. — Благодарность сытости не прибавит. Лучше ешьте, пока горячее.

12

Она налила им в одну миску густых щей — с капустой, морковью и куском солонины, который плавал сверху янтарным пятном. Рядом положила чёрного хлеба, ещё тёплого, с хрустящей корочкой. Тимофей взял ложку, и пальцы у него чуть дрожали — то ли от голода, то ли от того, что впервые за день кто-то о нём просто позаботился.Они ели медленно, стараясь не спешить, но всё равно не могли остановиться: щи были простые, но такие вкусные, будто в них была вся доброта этого дома. Мать Прохора сидела рядом, подливала в плошку горячего, если остывало, подкладывала хлеб, но не смотрела прямо, чтобы не смущать.А в другом углу, на лавке, сидела маленькая сестрёнка Прошки. Она глядела на Тимофея во все глаза, но не приставала, не задавала вопросов. Только тихонько теребила край рубахи и время от времени шептала брату: