Полная версия:
Кирилл Городнов Нунтиус
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Что могут, встав против теченья, стуза,
Свершить и больший подвиг, наконец.
Ты – не кость в воде, не жертва бренная,
Ты – та рука, что путь мой озарит.
И в этом наша вечная измена
Тем правилам, что рок слепой велит».
XXII
И вновь молчанье. Но уже иное,
Лучистое, прозрачное, как лед,
Где каждое дыханье – в нем живое
Единство, что сама судьба несет.
И ночь вокруг, и звезд немые хоры,
И тень скалы, и отблеск на воде —
Все говорило им, что споры,
Что бури – в прошлом. Жизнь – в нужде.
XXIII
Он встал. И, длань подняв к ночным светилам,
Не с мольбой, а с признанием глухим,
Поклялся не перед земным кумиром,
А перед небом, вечным и немым:
«Идти. Нести. Гореть. Не угасая.
Любить не для себя – любить сквозь боль.
И пусть душа, порой изнемогая,
Не назовет сей избранный путь – юдоль».
XXIV
Она в ответ лишь руку положила
Ему на сердце. Тихо. Не спеша.
И в этом жесте больше было силы,
Чем в громких клятвах, что звучат, шурша.
Так ночь их души скрепила и слила
Не узами страстей, а глубиной,
Где из огня и ужаса родила
Ту тишину, что вечно за спиной.
Глава IV
I
И вот пришло прохладное рассветы,
Светало. Влажным сумраком дыша,
Заря рождала призрачные цветы
На склонах, где царила тишина.
Он потушил костер, что догорая,
Еще хранил теплоночной тьмы,
И взор его, встречая светы рая,
Тверд, спокоен – в нем царили сны
II
Она, с земли поднявшись, поправляла
Легкими перстами сбившийся свой плат,
И в этом жесте благодать сияла
Смиренной простоты. Ничейный взгляд
Не видел бы в ней ангела иль девы, —
Лишь женщину, уставшую с пути,
Но для него в чертах ее и гневе
Весь смысл грядущих дней могло найти.
III
«Куда теперь?» – спросила, не печалясь,
А подтверждая лишь его устав.
Он указал туда, где даль казалась
Мерцающей сквозь утренний туман.
«Туда, где дым от очагов ложится
Столбом немым на бледный небосклон,
Где слово наше должно пригодиться,
Где каждый шаг – и подвиг, и закон».
IV
Пошли они. Тропа, едва видна,
Вилась меж скал, как нить судьбы прямой.
И солнце, из-за туч показавшись, дня
Лило на них поток живой.
Не говорили ни о чем высоком,
О будущем, о жертве, о борьбе, —
Их мир был полон тишины глубокой
И согласия в немой самой себе.
V
Он думал о том, как душа, сгорая
До пепла в пламени своих тревог,
Не умирает, а, себя теряя,
Находит смысл, что вынести бы мог.
Она ж, ступая след в след за любимым,
Ловила отблеск мысли на челе
И знала, что единственным общиной
Останутся они в любой земле.
VI
Вдруг встречный – старец, сгорбленный годами,
С клюкой, с сумою, пустою на вид.
«Куда путь держите?» – спросил он глазами,
Где мудрости свет холодный горит.
«Идем туда, где боль, и скорбь, и муки», —
Ответил путник. Старец усмехнулся:
«Так вы уже пришли. Вокруг разлуки,
И ад – не там вдали. Он начался – оглянулся».
VII
И, не добавив более ни слова,
Побрел своей дорогой, в глубь лесов.
От встречи этой в сердце вновь сурово
Заныло, как от незаживших ран и зов.
Но не смутился. Лишь Виктории
Взглянул в лицо – и увидел он в ответ
Не страх, а свет спокойной истории,
Что обращает самый мрак в совет.
VIII
Так шли они, и утро, разгораясь,
Сулило день и зной, и тяжкие труды.
Но в них уже горела, не сгорая,
Та ночь, что вечный мир, свершив чуды.
Не в клятвах страсти – в нерушимом следе
Двух душ, постигших высшую любовь,
Они несли, как крест, в единой беде
И благодать, и непреклонность вновь.
IX
Вошли в селенье. Застройки пыльные
Смотрели щелями, как мертвый взор.
Тоской, подобно запаху полыни,
Был пропитан сей убогий простор:
Раздор меж небом, что отсверкавшим,
И землей, в беспутный вросшей сор.
Здесь, в сей ране, грубой и безгласной,
В их званье «избранных» явился укор.
X
И он, чей дух так жаждал пригодиться,
Узрел не подвиг – мерзость запустенья:
Ребенок, волоком старухи-злой сестры,
Безгласный пес у скользкого корытца —
Все было исповедью искаженной,
Где даже крик застренывал в гортани.
Им овладел не гнев, а холод стонный,
Как будто он глядел в акварели брани.
XI
Он ждал, что вот – воспрянет, загорится,
Призывный клич сорвется с уст его…
Но сердце, будто в тяжком сне, томится,
И слово таяло, как все сего.
Лишь Виктория, руку положивши
Ему на локоть, легкою рукой,
Вела его, безмолвную, но жизнью,
Сквозь этот сон, отравленный тоской.
XII
И в этот миг явилось раздвоенье:
Он видел двойника в себе самом,
Того, кто полон был святого нетерпенья,
Кто мог сказать: «Я здесь! Я вправлен влом!»
Но тот стоял вдали, немой и бледный,
Сквозь призрак стен в него взирая строго,
И между ними, в бездне безнадежной,
Лежала тень от старца у порога.
XIII
«Не ты ль хотел служить? Так что ж, ты медлишь? —
Звучал в нем голос, но не Божество. —
Иль ты боишься, что их ад разделишь,
Впустив их грязь в святилище свое?»
И он в ответ: «Молчи. Страшусь не я.
Но как прорвать сию стеклянну стену?
Их боль – не плач, а немота немая,
Ей не страшны и ни стрела, и ни сиену».
XIV
А ночь тем временем, как черный ворон,
Спускалась на убогие дома.
В окне одном, где слабый свет уронено
Боролся с тьмою, видялась сама
Картина, леденящая сознанье:
Два силуэта – муж иль брат – в углу
Сидели молча, полные страданья,
И между них – лежащую на полу.
XV
Они прошли. Но образ тот немой
Вонзился в мозг, как наважденье, вон.
И мир для них распался на двойной:
На явь, что есть, и на ад, что он
Прозрел внутри, как вечное зерцало,
Где каждый сам – и жертва, и палач.
Их «подвиг» в этом свете задрожал,
Что обратился в тягостный их плач.
XVI
Остановились. Тишина меж ними
Была полна, как полная луна.
Не взор ее – а дух ее, хранимый
Таинственной любовью, с нею сна
Давал и воздух сладкий, и прохладу.
«Не здесь, – прошептал он, – наша доля.
Она – не в битве шумной. В тихом ладе
С самим страданьем… Вот святая воля».
XVII
Вдруг скрип двери. В проеме жалко-темном,
Мальчишка, с лицом как воск,
Протягивал горшок с немытым зерном,
Без слова, только взором – вопрос.
И вещий взор тот был исповедью целой:
«Возьмешь ли ты сию мой долю-грязь?»
И понял путник: здесь его предела,
Где воля ставится, и падает, и вязнет.
XVIII
Он не дал хлеба, не нашел и слова,
Но, опустившись на одно колено,
Взглянул в лицо ребенку – и изнова
В себе узрел того, в ком дух задернут.
«Я не спасу. Но разделю позор,
– прошептал он, сжираемый тоскою. —
Мы теперь – одно. В твоем позоре
И мой отныне дух, и крест, и воля».
И, поднявшись, узрел в его чертах
Не благодарность – ужас без предела.
И этот ужас стал его наградой
И истинной точкой, где путь его удела.
XIX
И вышли они из селенья в поле,
Где ветер гулял по высокой траве.
Не солнце – а бледное, влажное доле
Лежало вдали, на краю в синей мгле.
Он шел, не глядя, но в каждой былинке,
В прозрачной росе на согбенном стебле,
Читал продолженье немой исповеди,
Что началась в той беспутной земле.
XX
Она шла за ним. Ее легкая тень
Ложилась на землю, как знак, как печать.
Они не искали дороги, и день,
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.