Кирилл Городнов Нунтиус

Признание

Где таится в лабиринтах души

Запретный восторг и смятенье,

Где отчаянный разум творит

причудливо тени в миры,

Я ищу не простую глуши,

не земное тому подтвержденье,

А подобье змеи, красою игры.

Пусть пугает её извилистый, гибкий,

холодноватый узор,

Чешуя что сверкает, что темнее ночи,

В ней век, первозданный, могущий задор,

Способен разрушить оковы, сжечь все

мечты.

И хоть шепчет мне голос тревожный:

«Беги от судьбы сей жестокой,

Не вступай в этот танец, где нету ни

правил, ни грань»,

Я склоняюсь к её изголовью с улыбкой

одной, —

Принимаю игру, принимаю её обаянье и

длань.

Этот путь – не для робких сердец,

он извилист, тернист и суров,

И пройти его можно ценой

сомнений и страха,

чтоб познать, как в объятьях шипящих,

коварные слов

Рвётся в бездну душа, отвергая утехи и

прах.

Но в том паденье – свобода,

в том паденье – познанье себя,

В этом жгучем прикосновенье—

и гибель, и новое рденье.

«Полюби меня так, без оглядки, какова

есть, дорога,

Как любит сокрытого серафима змея,

без сомненья и тихого тленья».

И сквозь бездны грехов и восторгов

сквозь мрак и сиянье огня

Прошепчу я, с тобою сливаясь, заклятье

простое:

«Люблю тебя, как без остатка, люблю тебя,

как и меня,

Как любит сокрытого света змея,

Что навек себя обретая».

Вступление

Часов неумолимых тихий ход

Лишь отмеряет путь твой, странник.

Их стрелки не пророческий оплот,

И в римских стенах ты – не пленник.

Пусть все пути ведут на форум вновь,

И толпы к цезарям своим несут дары, —

Ты ворота открой, презрев оковы слов,

Чтоб с ветром говорить и с морем у поры.

В безмолвии ночном, средь вечных звезд,

Вопрос терзает нас, как тайный яд:

Зачем горим мы в этой мгле пустой?

Ответа нет… Но дух не смолкнуть рад.

Когда ж надежда гаснет, как свеча,

И мир теснит, как каменная сроду, —

Взгляни в лицо грядущего, дыша,

И отыщи в себе самом свою свободу.

Но если бездна и свеча едва светла,

И мир лежит во зле, терзая и губя —

Ты в эту тьму войди, душою истязаясь,

И искру возвести, бессмертья любя!..

Когда ж томит тоска, и мир жесток,

И крест свой несть уже иссякли силы —

Сойди в себя, в подпольный свой порок,

Чтоб Божью в нем возжечь из пыли.

Глава I

I

Потускневшие крылья, опаленные руки,

Взор прежде сиял, неподвижен и строг.

В нем тоска затаенной, несказанной муки,

Покинули небо, спустившийся с ног.

Херувим, чье сердце алкало свободы,

Сбросить цепи небес, их надменный устав.

Избавить от рабства у трона Природы,

Он в грешный вступил, забытого, прав.

Он в юдоли пошел, в хаос кромешный,

Где под маской добра процветает обман.

Где улыбка – кинжал, а свет – лицемерный,

Где теряет невинный свой детский обман.

Он искал в грешных душах крупицы участья,

Теплоту у очага, простую любовь.

Но нашел лишь разврат, равнодушие, счастье,

Что кривится, как злой, безобразный покров.

И отринув все, к прежним высотам стремится,

На утес одинокий взобрался, изгнали.

Но и там небеса не хотят с ним делиться

Ни свободой, ни правдой в холодной дали.

Стоит он, приникнув к бездонному склону,

Взор истерк и пуст, простираясь во тьму.

И томится по Истине, словно в затону,

Пред бездной безмолвной, сам не зная, к чему…

II

Но что ж в груди смятением пожар?

Какая мрачная бросается тоска,

Без упованья, без отрадных чар,

Дух тоскою пожирает до заката?

Всепоглощающий отчаянья полет

Трубит в свою серебряную твердь,

Чтоб я дерзнул и смог создать ее,

Но лишь роняю в прах свою же честь.

Сия борьба, сей чувств погибели состав

Все гуще гонит, пуще прежнего туман;

В бой толкая изнурительного сплав,

Суля одной отрадой – смертный хлад.

И все вокруг одето серой мглой,

И темень пожирает жадно бытие,

Преображая жизнь ее в пустой,

Где нет ни мысли, нет уж острие…

Сей светлый призрак, но туманный,

Зов забыть, дабы мятежный пыл,

Но с ним грядет Сирены страшный,

Его напиток – яд к смерду явил.

Но вот едва мерцающий маяк

Сквозь беспросветную печаль.

Что смерть отступится двояк

Под свет надежды пелена.

Но падший дух на то и обречен,

Чтоб изрыгать хулу на светлый дар;

В нем дремлет скорпион, собою уязвлен,

Сомненьем отравляет белый жар!

Но верю, но дерзаю уповать!

Искупленья плат, внутри сей ад;

Чтоб удостоиться, принять,

Должна душа избыть весь яд.

И с трепетом, с слезами, на коленях,

В ночь шепчу: «Прости!» – в оны судьбины

Узрю, как тьма рассеется в сединьях

Зари, что вечность льет на скорби вины.

III

Он вот, чей образ мрачен и суров,

В чьих кудрях – ночь, лик – блески хлада.

В его очах – озер туманного покров,

Где тень веков уснула без отрада.

Одет в атлас. В цвета вороньих крыл,

В нем дух тоски, что вечностью смущен.

Он – гонец, удел его – чтоб вечно жил

Тот поиск правды, свыше назначен.

Строптивый дух и разум одинокий

Хранят в себе и муку, и тревогу.

Он в тьме идет тропой высокой,

Спеша к своей неотвратимой строгу.

IV

Средь теней бессонных, тишью темных сил,

Бредет, как призрак, дьяволом унылый.

В его очах – зеркал остывшие светил,

Горит звезда, но нет в ней силы и ни пыла.

О, пусть рассудок тверд, под силою суров,

Но что пред страстью, что царит мирами?

Холодный ум, несносен пред клевретами послов,

Разбит и гонит розу с лепестками.

V

Так пал ты, демон! Сраженный, неземной,

Что в смерть обличие явила ему вечность.

И вот паденье стало всем ценой его одной

За миг блаженной, горькой вечность.

Но дух в паденье свежесть обретя,

Средь руин своих взывается на высь.

Ему тропой сполна назначена стезя—

«Сквозь пустоту душою возносись.»

И, приняв в себя и мрак, и благодать,

Свой крест неся покорно, как святой,

Чтоб вечность на ладони удержать,

Он шаг творит – в мир, ставшего иной…

VI

Ты пришел с плохою вестью…

Зачем, Аморфиус, под плач?

Как истощенной Ахлис местью

Протрубить погибель неудач…

И здесь – Ойзис, лазури и обмана —

Тревожат беспокойно вдоль ночи…

От горя с краем и до края океана,

Волной разят уставшие мечи…

Но внемли, друг: в полях забвенья,

Где тень Эвридики поет, грустя, —

Смирится сердца тяжкий пленья,

И утихает злая брань копья…

О, здесь приляг, под сенью кипариса,

Где веет фимиам прохлады голубой…

И для души, тоской истерзанной от мира,

Волною легкой накатится покой…

VII

Виденья целый полон бывший кров,

Где время стынет, властвуя без слов, —

Чтоб в мире снов, в пыли альковов,

Явить закон окаменевших от оков…

Исчез последний луч багровый,

И в сердце— хряск под силою часов.

VIII

И вот, я слышу, в башне дальней,

Что тень моя поет одну из странных нот, —

Как вверх, больной от пальцев белой,

Идет над бездной занавес на взлет…

– «Нещадным быть – восстал союз»,

IX

Разрывая связь меж былью и мечтой,

Где пепел жертвенный остыл так строго,

И возникает в зале бальной,

Где смолк давно и скрипок вой, и смех,

Как призрак дамы погребальной,

На затвердившей сотый раз свой грех…

X

Где вы, мечты, дыханье тихой ночи?

Вы улетели от ее взволнованных очей.

Ей не сносить верховной власти клей,

Ни славой гордой, ни красой спорочить.

Была пора – она, красой нетленной

Сияя, волю речковала всем на славу,

Но Зевс, сокрыв свой гнев кровавый,

Ее увлек в трон брачный, восхище́нный.

О, брак! Ты – узы, чей венец – вершина,

Где каждая обида столь именем обидна.

Ей слышится в словах земного сына,—

Хвала отца… И стон души бессильной.

Когда ж душа, тоской воспламененна,

Желала мести в сумраке ночном,

Ей хаос сам, в его обличьи темном,

Явил свой лик, сломив ее со стоном.

Так в мире сем, под бурей непреметной,

Средь суетных надежд и сожалений,

Союз скрепленный клятвой тленной,

Хранит для дум печальный ряд томлений…

XI

И взгляд стремится вдаль,

Ему обратно не вернуться.

Где черты хранят печаль:

Вновь маятник коснуться.

Продолговатого мечтаний,

Когда усыпана хрустальная луна.

Сквозь вдаль ее звучаний,

Издаст лучистая сполна.

Как образ вечного высот:

По тайнам бледного несет.

Тернистым сводится оплот;

Рукой с прощанием встает,

О возврате птиц призовет:

На весть восходящего днем.

С тем важным он возведет,

Как давний от истин огнем,

Как Аталанта, держащего свод,

Бережет основы могучих.

И уверенно у очага свобод, —

Есть им по тени живущих.

Где падение свежий урок,

Всецело строгого взгляда.

Питает хоть страда пророк,

Что спасение в малости яда.

Глава II

I

Среди руин, где тень легла густая,

Свой дух скорбящий Аморфиус таил,

Он памятью о небе к чарам упиваясь,

Свой гордый жребий ввек его явил.

Но вдруг сиянье озарило своды,

Явившись в бархате ночных зеркал, —

То Виктории непорочны взоры

В его душе фантом былой воспрял.

II

«Зачем, – он молвил, – светлый ангел рая,

Ты в мир, где вечно длится муки глад,

Спустилась? Мысль одна, что ты святая,

Мой оскудевший дух терзает в ад».

Но не отринула Викторья ревенье,

В ее очах – небесная печаль:

«Я вижу в падшем сем творенье,

И мне твой мрак явится едва ль».

И в этот миг, где тьма слилась со светом,

Где встретились вражда и благодать,

Они постигли, что незримым следом

Любовь способна бездны покорять.

III

Его удел – холодная пустыня,

Ее удел – лазурная долины высь.

Он пьет из чаши горького полына,

Ей – аромат небесный лишь явись.

«О, не кляни мой жребий своенравный, —

Он молвил, очи полные тоской, —

Я пал, чтоб видеть лик твой благодатный

Во тьме моей, мучительной и злой».

«Кто пал, тот может встать, найти приют—

Любовь – не суд, не приговор судьбы.

Твой мрак души, твой ропот непрелюдный

Я принимаю, как приют слабы».

«Люблю! – восклик, дрожа от страсти. —

Простишь ли грех, мой бред ночной?»

Она в молчанье опустила ясти,

Потупив взор, смущенный и святой.

И в тишине меж них возникло чудо:

Ее лицо склонилось чуть грустя…

Не то отказ, не то согласна будто —

Как на утро их назначена заря.

IV

Он смолк. В очах, потухших и усталых,

Еще тлела последняя мечта.

Средь терний, судьбою ему данных,

Не росла отрадная черта.

Она ж, чиста, как утро в день священный,

Хранила в сердце тихий, кроткий свет.

Ее удел – в обители блаженной

Не знать, каких страданий стоит след.

«Взгляни, – сказал он с горькою враждою, —

На эту цепь, что совесть мне сковала.

Я недостоин быть перед тобою,

Душа моя и черства и мала».

VI

«Душа, любя, не ведает предела,

Она, как Бог, прощает и горит.

И в самом дне, где мрак и стон носился,

Она лучам небесным путь хранит».

«Поверь, – шепнул он, – верю исцеленью,

Твоей любви, что светит сквозь плиту».

И затрепетал, вкушая нетерпенью

Забвения мучительную муть.

И два крыла, подъятые над бездной,

Сомкнули их в молчании немом.

Не победить, не быть врагам совместным,

Пока горит таинственным лучом.

VII

И он пошел за нею, как за чудом,

Покинув тьму своих немых печалей.

И каждый шаг казался ему судом,

И каждый вздох – предвестие скрижалей.

В ее очах, прозрачных и глубоких,

Как две зари, он видел оправданье.

Не в словах ее, в улыбке кроткой

Нашел он к новой жизни указанье.

VIII

Так дух, сраженный бурей преступленья,

В любви, как в океане, омут был.

В ней – и крест, и пасхальное мгновенье,

И тайный глас, что вечность возвестил.

И двое шли тропою одинокой,

Где прежде мрак и терния росли,

Неся в груди, под ношею высокой,

Одни – любовь, другие – прах делили.

IX

В его душе, терзаемой борьбою,

Еще вилась греха, позором тень,

И призраки, вставая чередою,

Смущали в нем надежды слабый день.

«Куда идешь, безумец утомленный?

Исчезнет ли от слез твоих вина?

Ты – тот же прах, ничтожен и сраженный,

И этот свет – лишь призрак и весна».

X

Но ангел лет, внимая муке строгой,

Не осуждал холодною душой,

Вела его тропою одинокой,

Где каждый миг был пыткой и борьбой.

И ветвь с росой, звездой нетленной,

Подсказала в утренней тиши,

Как будто в ней, в ее красе смиренной,

Таилось все значенье – ширь души.

XI

«Взгляни, – звучал ее напев смиренный, —

На этот рой, в сияньи вдохновенный,

Кружится ввек в любви своей бесценной…

Вот жизнь, и нам дарованная в ней».

И он глядел, восторгом упоенный,

В его душе, где не было теней,

Всходило чувство, трепетно-блаженное,

Как утра луч, пробившийся сквозь тень.

И с сердца прах спадал его усталый,

Не с грохотом, низринутым с горы,

А как листок, под ветром опадалый,

Что просится на влажные ковры.

И в этой боли нега просыпалась,

И слезы шли, лаская его лик,

Как будто в них сквозь муку пробивалось

Светило дня, тьму ночи победив.

XII

И он постиг в минуту озаренья,

Что крест его – не казнь и не позор,

Лестница ввысь, где нету забвенья,

Где каждый шаг – и рана, и простор.

Что ноша та – не узы и не бремя,

А дар любви, священный тот алтарь,

Чтоб искупить паденье и всеми

Воскресшую душу возвратить в тот старь.

Так шли они, и утро, расстилая

Свой золотой и влажный покров вниз,

Лобзало их, прохладою струило

В лицо, с которых скорбь навек сбежит.

XIII

И в сердце, где рыдало сожаленье,

Рождался вдруг неведомый напев,

Не о рае, не о геенне пламенной,

А о любви, что победила гнев.

И двое шли, сплетя свои мечты,

Под тяжестью минувшей темноты:

Один нес крест и прежние речей,

Другая – свет, сияние очей.

О, двое шли, сплетя свои судьбы!

Под тяжестью минут, что были злы:

Один нес крест мучительной борьбы,

Другая – свет нетленной доброты.

XIV

И вот пришли они в долину тихую,

Где сосны старые воспели тишину,

Где гладь озерная, прозрачно-личная,

Хранила вечности заветную весну.

«Войди, —природа им шептала сладостно, —

В обитель, где свой душа найдет покой,

Где все былое, горестно и жалостно,

Становится под небесною силой».

XV

Он слышал листьев в тихом шествии,

И эхо горное вдали ему звучало,

И в каждом шаге – отблеск возрождения,

Что сердцу утомленному сияло.

И видел он: в тумане над водою

Вся жизни им раскрытая краса—

Не призраки с их призрачною тьмою,

А вечная и с тем трепетная связь.

XVI

«Взгляни, – звучало в шепоте ручья, —

Как ива над водой склонила ветви,

Она грустит, но в горести своя

Хранит для мира зелени приметы»".

И узрел в прозрачной он глубине

Свой образ, но преображенный, новый,

Где в строгих чертах на печальном лике

Уж проступал покой судьбы суровой.

XVI

И с небес, в сияньи кротком, ясном,

Сошла к ним благодать в тиши ночной,

Не в буре, не в порыве страстном,

А в трепетной, смиренной глубиной.

«Выбери, – звучал тот глас спокойный, —

Остаться здесь, где вечный идеал,

Иль в мир вернуться, в шум его застойный,

Где новые мечи твой дух ковал».

XVII

И он, в ее руке почувствовав ответ,

«Изберу я путь, где долг и скорбь земная,

Где каждый шаг – за светлый свой обет,

Где жизнь – и крест, и благодать святая».

И дрогнули верхушки вековых берез,

И озеро лучами заиграло,

И пронеслось: «Ты свой свершил вопрос»,

И эхо в горных скалах замолчало.

XVIII

Так завершился час уединенья,

Но не борьбы – душа ее легка,

Ведь в каждом миге – новое рожденье,

И нет конца дорогам мудреца.

И в предрассветный час, когда так чисто

Светил на землю небосвод родной,

Они пошли тропою золотистой,

Неся в душе и мир, и покой, и строй.

XIX

Внемля гласу, что звенел в листве дубравной,

Он поднял очи к выси голубой,

Где в ризах облаков, зарей румяновластной,

Горел последний луч, как обет золотой.

«Я не бегу от судьбы, – шепнул он, – и не ропщу,

И в заботах от мирских не изнемогу,

Но в тишину сию, как тайну унесу

Я в шумный град, насвтречу берегу.

XX

И возвестили сосны вековые,

Качая темной зеленью своей,

Что нет конца у неба и земли,

Что свет разлуки – тоже свет лучей.

И проступила в озерной глубинке,

Средь водяных зыбей и светлых струй,

Не зыбкий лик, а твердый лик святыни —

Печать избранья на челе – крестный поцелуй.

Глава III

I

И вот ступил он на тропу мирскую,

Где пыль седая клубится, как туман,

Где жизнь, борьбою душу истребую,

Встречает стонами со всех сторон и стран.

Ему навстречу – лики искаженные,

Больные скорбью, яростью, тоской,

Души, во тьме ночной заблужденные,

С своей неразрешенною тоской.

II

Он шел меж них, и каждый вздох тяжелый

Ему напоминал о клятве роковой,

О тишине озер, о глади смолой,

Оставленной в стране его святой.

Но не роптал избранник одинокий,

Нес в сердце образ, светлый и немой,

И ветхий мир, что дан был в срок высокой,

Как щит от ужаса и скорбями земной.

III

В его душе, как в келье монастырской,

Хранился тот елей, что все же не угас,

И в шуме площадном, и в речи быстрой

Он слышал отзвук горних, чистых глаз.

И в каждом нищем, падшем и больном

Узреть стремился он черты благие,

Ту искру Божию, под греховным хламом

Томящуюся в плену, всечастно изнывая.

IV

Но демон сомнения, с улыбкой хладной,

Шептал ему: «Вот твой высокий строй!

Где ж благодать? Все здесь так безобразно,

И твой геройский подвиг – лишь покой.

Вернись в твой рай, в долину заповедную,

Где эхо шепчет в сладостной тиши,

А здесь – одна лишь проза бесследную,

Одно людское рабство и грехи».

V

И в час такой, когда душа смущалась,

И крест земной казался нестерпим,

Он образ тот, что в озере остался,

Воздвигнул в сердце, слез омывшим им.

И вновь звучал тот голос, неизменный:

«Прими сей дар – и муку, и любовь,

Иди в народ, в больницы, в сени тленны,

Неси свой свет, свою святую кровь».

VI

И нес он крест, смиряя дух мятежный,

Сквозь гул толпы, сквозь смех и ложь,

Благословляя путь свой безнадежный

И оправдав свою судьбу во всем.

И видел он – сквозь морок и паденье

Порой мелькал родной, нездешний свет,

Как отблеск той, утраченной весны,

Что вечно жив в душе, что гибели и нет.

VII

И в этой скорби, в этом постоянстве,

В борьбе с самим собой, с мирской грозой,

Явился ему новый смысл в состраданье,

Как искупленье в жизни у земной.

Не для себя, для призрачного рая

Он путь – для страждущих, живых,

Чтить тоску, их боль смиряя – растворяя

В бездонной милости души своей больной.

VIII

Так шел пророк в толпе неотличимо,

Неся в груди и холод, и пожар,

Где утешенье становилось бремя,

А тяжкий крест – блаженством из утрат.

И в этом был высочайший строй души,

Не отреченье, а ее внимающий закон,

Когда из мук, из тьмы и из суши

Бессмертный дух, как феникс, возрожден.

IX

Их путь пресекся у реки разлившейся,

Весенний гнев вздыбил седой вал,

Вода ревела, пеной осквернившейся,

И переправы смерть им обещала.

«Нам не пройти, – Виктория сказала, —

Волна сомнет и мощь ладьи, и плот.

Одним из нас стать жертвою бы надо,

Чтоб дать другому шанс пройти вперед».

X

Он взгляд ее поймал – в нем не было покоя,

Лишь решимость, холодная, как сталь.

«Нет жертвам! – голос носится над воем. —

Наш общий путь – иль адская нам даль.

Я не приму спасенья той ценой,

Не стану жить, зная, что ты – кость в воде.

Мы или вместе будем погребены,

Иль вместе перейдем на этом судне".

XI

«Безумец! – прошептала, – ради света,

Что ты нести обязан для других…»

Но он, схватив ее за руку, вот ответ

Да к волнам прокричал, безумью вопреки.

И, обернувшись к челну одинокому,

Что буйство накаляло, как щепку в зле,

Шагнул, влача ее за собою строго,

На хлипкий настиг в яростной воде.

XII

И в этот миг, когда вода холодная

Уж обжигала их дрожащие ноги,

И смерть дышала в лицо, голодная,

Случилось чудо, снявшее тревоги.

Не ангел с неба – старик в плаще седой,

Скрытый до срока в тени скал сырых,

Перекрестился медленно рукой

И крикнул: «Держитесь!» – речью волевых.

XIII

И лодка, будто от хаоса вскинута,

Повинуясь единству и смелостью их,

Пошла сквозь вал, волной не опрокинута,

Как будто Господь хранил к цели двоих.

А старик, исчезнув тропою туманной,

Словно и не бывало вовсе его тут,

Оставив им в дар путь неожида́нный,

Что только вера и любовь создают.

XIV

Они, на берег выбравшись дрожащий,

Смотрели вспять, где рев еще звучал,

И понимали в битве настоящей

Не чудо их спасло, а их закал.

Тот шаг в пучину, сделанный благими,

Не для себя, но чтоб другого не предать,

Сломил теченье гибельной стихии,

Сумев саму судьбу за горло взять.

XV

И здесь, в тиши, придя в себя едва ли,

Он обнял Викторию – и в тишине

Понял, что больше нету в мире дали,

Что могла бы разлучить их в беготне.

Не мост из света, не сиянье рая —

А этот берег, мокрый, некрасив,

Им новую дорогу открывая,

Где их дыханье навсегда слилось.

XVI

Еще дрожали руки, кровь стучала

В висках, как отзвук прошедшей беды,

Но дух уже летел, предвосхищая

Все испытания, что ждут впереди.

Развитием был им не крик и не видение,

А тихий шепот: «Вместе и Навсегда».

И в этом – высшее предназначение,

Где торжество, напротив к тьме – звезда.

XVII

Настала ночь. Костер, дрожа, светился,

Бросая блики на скалы кругом.

Все стихло. Только сумрак шевелился

Да изредка трещал огонь сухим сучком.

Их двое в мире – более не нужно,

Ни клятв, ни громких, гордых фраз.

Лишь тишина, что стала вдруг послушной

И сердцу внятен каждый робкий час.

XVIII

Смотрел он в пламя, будто в нем читая

Всю повесть дня – и гнев, и страшный миг,

И как душа, едва не изнывая,

Нашла в себе спасительный родник.

И видел он в багряных угольках

Не адский жар, а внутреннюю силу,

Что подняла из робости и праха

Его же волю, сокрушивши зыбь.

XIX

Она ж, склонив чело на колени,

Молчала, полная иной тиши,

Где нет укора, нет и сожаленья,

Лишь глубь, открывшаяся для души.

И слезы тихие, как жемчуг утра,

Катились вниз, не вызвав и стыда, —

Не слезы слабости, а слезы утраты

Себя самой, что всегда была горда.

XX

«Прости, – вдруг шептала, – мой безумец,

За то, что я хотела путь прервать…

Я мыслью о тебе была, как узник,

Что может волю лишь ценою дать».

Он вздрогнул. Пламя озарило строго

Ее лицо, смиренное, простое.

«Не ты проси, – сказал он, – а у Бога

Прощенья я прошу за сомненья живое.

XXI

За то, что в миг верховного искуса

Я усомнился в силе двух сердец,