Кирилл Астер Переписанные судьбы

— А если этим изменишь то, что должно было научить его смотреть под ноги?

— Вы сами слышите, как это звучит?

— Отлично слышу. И именно поэтому говорю: нам нужны правила, прежде чем ты начнёшь спасать мир от ушибленных коленок.

Слово «правила» зацепило Дениса.

Он выпрямился.

— Ладно. Согласен. Какие?

Дядя Сергей немного оживился, будто наконец получил почву, где можно мыслить по-человечески, а не наощупь.

— Первое: никаких действий, если ты не уверен, что действительно что-то увидел, а не додумал.

— Это сложно.

— Потому и первое. Второе: начинаешь только с мелких ситуаций, где цена ошибки невысока.

— То есть всё-таки разрешаете?

— Я не разрешаю. Я пытаюсь сделать так, чтобы ты не наломал дров. Третье: никакого физического вреда другим ради спасения кого-то одного. Даже “случайного”.

— Я не идиот.

— Учитывая твоё прошлое, я бы не был так категоричен.

Денис хмыкнул, но спорить не стал.

— Четвёртое?

— После каждой такой… попытки ты рассказываешь мне всё. Без утайки.

— Зачем?

— Затем, что у тебя уже есть привычка принимать решение в одиночку, а потом жить в его последствиях. Пора ломать эту привычку.

Денис опустил взгляд в кружку. Да. В этом дядя Сергей тоже был прав.

— Хорошо, — сказал он. — Договорились.

— И пятое, — добавил дядя Сергей уже тише. — Если почувствуешь, что начинаешь получать от этого удовольствие, мы всё прекращаем.

Денис медленно поднял глаза.

Эта фраза осталась между ними надолго.

Потому что оба понимали: настоящая опасность не только в силе. Но и в том, что сила может оказаться сладкой.

— Не почувствую, — сказал Денис.

Дядя Сергей посмотрел на него внимательно.

— Очень надеюсь.

Первый день “экспериментов” начался не с чуда, а с неловкости.

Они пошли на рынок у станции — место шумное, тесное, живое. Здесь всегда толкались люди, кто-то ругался, кто-то торговался, кто-то нёс сумки, кто-то тащил тележки, дети носились между рядами, продавцы кричали о скидках, пахло фруктами, мокрым картоном, специями, жареным тестом и усталостью.

— И что теперь? — спросил дядя Сергей, когда они остановились у ларька с хозяйственными товарами. — Будешь стоять и ждать озарения?

— А вы предлагаете взять бинокль?

— Предлагаю помнить, что ты не охотничья собака на судьбы.

Денис не ответил. Он смотрел на людей.

Сначала ничего не происходило. Просто лица. Просто движения. Просто жизнь. Он почти начал чувствовать себя смешно. Бывший преступник среди овощных рядов, пытающийся увидеть невидимые линии.

— По-моему, я выгляжу как псих, — буркнул он.

— Это самый здравый вывод за утро, — отозвался дядя Сергей.

Но в следующую секунду Денис замер.

Мальчик лет пяти вырвался из руки матери и рванул к стойке с игрушками у края прохода. Ничего особенного. Обычный ребёнок. Обычный рынок.

Только воздух рядом с ним вдруг дрогнул.

На миг.

Слабая светлая нить мелькнула у его плеча и тут же качнулась вперёд, к металлической тележке, которую грузчик катил из-за угла слишком быстро.

Денис резко шагнул.

— Эй!

Мать мальчика даже не успела понять, что происходит, когда Денис подхватил ребёнка за куртку и резко отдёрнул назад. В ту же секунду тяжёлая тележка пролетела по проходу там, где мальчик стоял мгновение назад.

Женщина вскрикнула. Грузчик выругался и ударил по тормозу.

Мальчик захныкал, больше от испуга, чем от боли.

— Вы что делаете?! — крикнула мать, прижимая сына к себе. — Зачем вы его хватаете?!

— Он бы попал под тележку, — спокойно сказал Денис, хотя внутри уже всё тряслось.

Грузчик оглянулся и побледнел.

— Я его не видел… мать честная…

Женщина посмотрела сначала на Дениса, потом на сына, потом на тележку.

— Я… — она запнулась. — Спасибо.

Денис кивнул и отошёл в сторону.

Дядя Сергей подошёл к нему через несколько секунд.

— Видел?

— Да.

— Насколько заранее?

— Секунды за две. Может, за три.

— Чётко?

— Не совсем. Слабее, чем раньше. Будто… не грань жизни и смерти, а просто угроза. Мелкая, но реальная.

— То есть дар реагирует не только на смерть.

— Похоже.

— Прекрасно, — проворчал дядя Сергей. — Теперь ты будешь спасать людей ещё и от дурных тележек.

Но Денис уже почти не слушал. Внутри него было странное чувство.

Не эйфория.

Не радость.

Скорее — тихое, непривычное облегчение.

На этот раз он успел.

Это была мелочь. Всего лишь испуг, возможный ушиб, может, перелом — не больше. Но для него это значило куда больше, чем выглядело со стороны.

Не опоздал.

— Денис, — голос дяди Сергея стал строже.

— Что?

— Что ты сейчас чувствуешь?

Вопрос оказался слишком точным.

— Не знаю.

— Врёшь.

Денис выдохнул.

— Облегчение.

— Только?

Он помолчал.

— И… будто всё стало на место на секунду.

Дядя Сергей задержал на нём взгляд.

— Вот этого и бойся.

Второй случай произошёл уже через час.

Они шли вдоль ряда с бытовой техникой, когда Денис вдруг остановился так резко, что дядя Сергей чуть не налетел на него.

— Теперь что?

— Вон тот.

У киоска с телефонами стоял пожилой мужчина с тростью и двумя полными пакетами. Он пытался достать кошелёк из внутреннего кармана куртки, неловко балансируя на одной ноге.

Над его рукой, державшей пакет, вспыхнула короткая мутная линия — не над самим человеком, а чуть ниже, у пальцев.

— Я не понимаю, — пробормотал Денис. — Линия… не у него.

Через секунду он понял.

Один пакет начал рваться снизу.

Банки внутри сместились, тяжесть потянула полиэтилен, старик качнулся сильнее, трость поехала в сторону.

Денис успел подскочить и подхватить его под локоть ровно в тот момент, когда пакет лопнул, а банки с консервами с грохотом посыпались на землю.

— Осторожно!

Старик тяжело задышал, но устоял.

— Спасибо, сынок, — пробормотал он. — Ещё бы чуть-чуть — и носом в плитку.

— Вам бы не одни пакеты таскать, — сказал Денис, помогая собрать покупки.

— А кто ж мне потаскает? — с кривой усмешкой ответил старик. — Молодёжь нынче занята.

— Не вся, — буркнул дядя Сергей, тоже наклоняясь за банками.

Старик посмотрел на Дениса уже внимательнее.

— Ты как будто заранее знал.

Денис замер на полсекунды.

— Просто увидел, что пакет рвётся.

— Глазастый, значит.

— Вроде того.

Когда старик ушёл, дядя Сергей тихо сказал:

— Уже интереснее.

— Почему?

— Потому что линия была не у человека, а у предмета. Значит, ты можешь видеть не только угрозу жизни, но и точку срыва события.

Денис нахмурился.

— Точку срыва?

— Момент, с которого всё пойдёт не туда. Пакет рвётся, человек падает, ломает бедро, дальше больница, осложнения, что угодно. Ты увидел начало цепочки.

Денис медленно кивнул.

— То есть дар показывает не только конец, но и узел, где можно вмешаться.

— Похоже на то.

— Вы говорите об этом слишком спокойно.

— А что мне, креститься посреди рынка?

Денис невольно усмехнулся. Но улыбка быстро исчезла.

Потому что если дядя Сергей прав, значит, всё ещё сложнее, чем казалось.

Он не просто видел смерть.

Он начинал видеть развилки.

К вечеру Денис устал сильнее, чем после драки или тяжёлой работы в мастерской.

Дар не включался постоянно. Он не видел линий у всех подряд. Но стоило рядом возникнуть чему-то нестабильному — неудачному шагу, опасной скорости, внезапному срыву — как внутри него что-то отзывалось, а мир на секунду будто подсвечивал слабое место.

Иногда это были люди.

Иногда предметы.

Иногда сам момент.

Мальчик на скользкой плитке у фонтана.

Женщина, у которой ремешок сумки зацепился за дверцу автобуса.

Подросток, уже занёсший ногу, чтобы перепрыгнуть через ограждение у стройки.

Старушка, не заметившая выбоину на дороге.

Ничего великого. Ничего героического. Но раз за разом Денис вмешивался — словом, движением, случайным толчком, коротким предупреждением.

— Осторожно.

— Не надо туда.

— Подождите секунду.

— Давайте помогу.

— У вас шнурок развязался.

— Не сейчас.

— Смотрите под ноги.

Иногда люди благодарили.

Иногда раздражались.

Иногда смотрели с подозрением.

Один подросток даже огрызнулся:

— Мужик, тебе делать нечего?

Денис уже хотел ответить резко, но через секунду сверху, с лесов стройки, сорвался кусок пластика и ударился о землю ровно там, куда парень собирался шагнуть.

Подросток побледнел.

— Я… — он сглотнул. — Ясно. Спасибо.

Денис только махнул рукой.

Когда они с дядей Сергеем вернулись домой, было темно. Денис рухнул на стул на кухне так, будто пробежал марафон.

— Ну? — спросил дядя Сергей, ставя перед ним чай.

— Как будто из меня провода вытянули.

— Головокружение?

— Немного.

— Боль?

— Скорее усталость. И странное ощущение… будто после каждого вмешательства что-то внутри на секунду сбивается, а потом встаёт обратно.

— Эмоционально?

Денис задумался.

— Эмоционально хуже.

— Почему?

Он долго молчал, а потом тихо сказал:

— Потому что я начинаю ждать следующего случая.

Дядя Сергей поставил кружку на стол медленнее обычного.

— Вот.

— Что — “вот”?

— Вот то, о чём я говорил утром. Сила быстро приучает к себе.

— Я не ради силы.

— Неважно ради чего. Важно, что ты уже входишь во вкус ожидания.

Денис резко поднял голову.

— Вкус? Вы серьёзно? Я весь день бегал как ненормальный, чтобы люди не ломали себе головы, а вы говорите, будто я на этом кайф ловлю?

— А разве нет ни капли? — спокойно спросил дядя Сергей.

Тишина стала тяжёлой.

— Нет, — сказал Денис, но не слишком уверенно.

— Подумай ещё.

Денис сжал зубы. Хотел встать, уйти, хлопнуть дверью. Но вместо этого опустил взгляд.

Потому что где-то в глубине всё-таки было нечто опасное.

Не радость от чужой беды. Нет.

Но ощущение нужности. Власти над моментом. Почти наркотическое чувство: я вижу то, что другие не видят; я могу успеть; я могу изменить.

И это пугало сильнее самого дара.

— Может, капля и есть, — глухо сказал он. — Но это не про власть. Это про… исправление.

— Вот именно это слово и опаснее всего, — ответил дядя Сергей. — Люди творят самые страшные вещи именно тогда, когда уверены, что “исправляют”.

Денис провёл ладонью по лицу.

— И что мне делать? Вообще перестать?

— Нет. Пока — нет. Но теперь у нас есть ещё одно правило.

— Какое?

— Не вмешиваться, если ты делаешь это ради себя.

Денис усмехнулся устало.

— А как отличить?

— Вот это и будет твоим главным испытанием.

Ночью он снова не мог уснуть.

Он лежал на кровати, глядя в потолок, и прокручивал в голове день. Лица людей. Краткие вспышки линий. Свои движения. Свой голос. Их благодарность. Их недовольство.

И одну мысль, от которой не получалось отделаться:

Если я могу предотвратить мелкое, значит, однажды смогу предотвратить и большое.

Эта мысль была и надеждой, и ловушкой.

Потому что сразу за ней приходила другая:

А если в прошлой жизни у меня был шанс остановиться раньше? До выстрела. До крови. До необратимого.

Он резко сел на кровати.

Комната была тёмной, только свет фонаря с улицы ложился на стол бледной полосой.

На столе снова что-то лежало.

Не листок. На этот раз — старые карманные часы.

Денис замер.

Он не слышал, чтобы кто-то входил.

Он медленно встал, подошёл ближе. Часы были потёртые, с трещиной на стекле, на цепочке. Не его. Не дяди Сергея — он бы заметил.

Под часами лежала маленькая записка.

На ней было написано всего три слова:

Мелочи тоже считают.

Денис почувствовал, как по спине проходит холод.

Он резко обернулся к двери. Потом к окну. Никого.

— Кто ты? — прошептал он в пустоту.

Тишина.

Только секундная стрелка в часах вдруг дёрнулась и пошла.

Тик.

Тик.

Тик.

Денис смотрел на них, не двигаясь.

Через несколько секунд заметил ещё кое-что.

На внутренней крышке часов, едва заметно, были выгравированы слова:

Каждое спасение требует меры.

Он сжал записку в пальцах.

За спиной тихо скрипнула дверь.

— Денис? — послышался сонный голос дяди Сергея. — Что опять?

Денис, не оборачиваясь, поднял часы.

— Он был здесь.

Дядя Сергей мгновенно проснулся окончательно.

— Кто?

— Тот, кто оставляет записки.

Он подошёл ближе, взял часы, посмотрел на гравировку, и лицо его стало жёстким.

— Я знал, что добром это не кончится, — тихо сказал он.

— Вы что-то знаете.

— Пока знаю только одно: тебя кто-то ведёт. Или проверяет.

— Кто?

— Не знаю.

— Врёте.

Дядя Сергей резко поднял взгляд.

— Не перегибай.

— Тогда скажите мне хоть что-нибудь! — Денис почти сорвался на крик. — Сначала дар. Потом записки. Теперь эти часы. Вы каждый раз смотрите так, будто это не первый раз в мире, когда подобное случается!

Несколько секунд они смотрели друг на друга в полной тишине.

Потом дядя Сергей медленно сел на стул у стены.

Впервые за всё время он выглядел не суровым и не собранным.

Старым.

Очень старым.

— Когда мне было двадцать семь, — сказал он тихо, — я знал одного человека. Он тоже говорил, что иногда видит развилки чужих жизней.

Денис застыл.

— Что?

— Я думал, он сумасшедший. Потом однажды он спас моего брата от обвала на стройке. За минуту до того, как всё рухнуло.

— И что с ним стало?

Дядя Сергей долго молчал.

— Он начал с малого, — наконец сказал он. — Тоже с “мелких несчастий”. А потом решил, что если умеет вмешиваться, то обязан делать это всё чаще. Всё шире. Всё смелее.

— И?

— И однажды перестал понимать, где спасение, а где насилие над чужой судьбой.

У Дениса пересохло во рту.

— Он жив?

— Не знаю.

— Это он оставляет мне записки?

— Если бы я знал, я бы уже ответил.

— Почему вы молчали раньше?

— Потому что надеялся, что ошибаюсь. И потому что не хотел забивать тебе голову чужой историей раньше, чем ты сам поймёшь, насколько это опасно.

Денис медленно сел напротив.

Часы лежали между ними.

Тик.

Тик.

Тик.

— Значит, я не первый, — сказал он.

— Похоже, нет.

— И кто-то хочет, чтобы я учился.

— Или чтобы ты повторил чужую ошибку.

Эта мысль тяжело опустилась в комнату.

Денис посмотрел на часы так, будто они могли ответить.

— Тогда мне нужно понять всё раньше, чем станет поздно.

— Да, — сказал дядя Сергей. — Только запомни: самый страшный момент наступает не тогда, когда ты не можешь спасти.

— А когда?

— Когда начинаешь верить, что должен.

Денис поднял на него взгляд.

И в этот момент где-то далеко, за стенами квартиры, за обычной городской ночью, внутри него едва слышно дрогнула новая линия.

Более яркая.

Более тревожная.

Совсем не похожая на сегодняшние мелочи.

Он замер.

— Что? — сразу спросил дядя Сергей.

Денис медленно встал.

Лицо побледнело.

— Кажется… это уже не эксперимент.

— Что ты видишь?

Денис повернул голову к тёмному окну, будто смотрел сквозь весь город.

— Чью-то настоящую беду.

Часы на столе продолжали идти.

Тик.

Тик.

Тик.

Словно отсчитывали время до следующего выбора.

ГЛАВА 4. Внутренние сомнения

Ночь после часов и признания дяди Сергея не закончилась сном.

Она просто перешла в утро.

Денис сидел на кухне, обхватив кружку с давно остывшим чаем, и смотрел в окно, за которым медленно светлело небо. Двор был пуст. На детской площадке качели едва шевелились от ветра. Изредка мимо проходили люди, такие обычные, что от их обычности становилось почти больно.

Кто-то шёл на работу.

Кто-то вёз ребёнка в садик.

Кто-то нёс пакет с хлебом.

И никто из них не знал, что чья-то судьба, возможно, уже дрожит где-то рядом, как натянутая нить перед разрывом.

Денис закрыл глаза.

Снова перед внутренним взором проступили вчерашние слова дяди Сергея:

«Самый страшный момент наступает не тогда, когда ты не можешь спасти. А когда начинаешь верить, что должен».

Эта фраза засела внутри, как заноза. Потому что Денис слишком хорошо чувствовал: она уже начала становиться правдой.

Он действительно начал ждать.

Не беды — нет. Он не хотел чужих несчастий. Но где-то в глубине появилась опасная настороженность, почти готовность: а вдруг сейчас? а если рядом? а если я увижу?

И чем яснее он это понимал, тем сильнее себе не доверял.

На кухню вошёл дядя Сергей. Небритый, молчаливый, с усталым лицом человека, который тоже почти не спал.

— Всё сидишь? — спросил он.

— Всё думаю.

— Плохое занятие в таком состоянии.

— А у меня есть хорошее?

Дядя Сергей поставил чайник на плиту и не сразу ответил.

— Есть. Иногда просто жить день, не пытаясь разгадать весь мир сразу.

— Я уже попробовал однажды жить, не думая. Ничего хорошего не вышло.

— Не путай бездумность с паузой.

Денис поднял на него глаза.

— А если пауза кому-то будет стоить жизни?

Дядя Сергей замер на полсекунды, но быстро взял себя в руки.

— Вот. Опять.

— Что — опять?

— Ты уже говоришь так, будто за всё отвечаешь.

— А если правда отвечаю?

Дядя Сергей медленно обернулся.

— Нет, Денис. Ты не отвечаешь за всё. И если ты сейчас начнёшь строить свою новую жизнь на этой мысли, то погибнешь быстрее, чем в старой.

Эти слова прозвучали жёстко, но без злости. Почти как просьба.

Денис опустил взгляд в стол.

— Я не хочу снова опоздать, — сказал он тихо.

— Я знаю.

— Вы не понимаете насколько.

— Думаешь, не понимаю? — дядя Сергей выключил уже закипающий чайник и сел напротив. — Ты всё время говоришь так, будто один носишь прошлое на шее. Но, Денис, запомни простую вещь: вина делает человека не только слабым. Иногда она делает его жадным.

Денис нахмурился.

— Жадным?

— До исправления. До второго шанса. До идеи, что если постараться достаточно сильно, можно уравновесить старую кровь новыми спасениями.

Тишина после этих слов стала густой.

Потому что Денис не мог сказать: «Нет, это не про меня».

Слишком многое было именно про него.

— А что, если так и есть? — хрипло спросил он. — Что, если мне это дано именно затем?

— Тогда ты всё равно не имеешь права терять голову.

— Легко сказать.

— А я и не говорю, что легко. Я говорю — необходимо.

День они решили провести дома.

Это было не столько решение, сколько вынужденная мера. Денис выглядел так, будто ему нужен был не разговор, а тишина, и дядя Сергей, при всей своей жёсткости, это видел.

Но тишина не помогала.

Наоборот.

Когда снаружи не происходит ничего, что можно схватить руками, ум начинает вытаскивать наружу всё, что пряталось внутри.

Денис то садился, то вставал, то подходил к окну, то возвращался к столу, где лежали часы и две записки. Он несколько раз открывал крышку часов, перечитывал гравировку и каждый раз чувствовал одно и то же:

не предупреждение,

а приговор.

Каждое спасение требует меры.

Мера.

Слово казалось почти издевательским.

Какую меру можно найти там, где между жизнью и смертью иногда одна секунда? Как измерить правильно ли ты вмешался, если не видишь всей цепочки последствий? Как выбрать, когда тебе показывают только узел, но не весь клубок?

К полудню он не выдержал.

— Хорошо, — резко сказал он, поворачиваясь к дяде Сергею, который возился с какой-то старой лампой в комнате. — Давайте честно. Тот человек, которого вы знали… что именно с ним случилось?

Дядя Сергей не поднял головы.

— Ты уже спрашивал.

— А вы уже уходили от ответа.

— Потому что он тебе не понравится.

— Мне уже давно мало что нравится.

Дядя Сергей тяжело вздохнул, отложил отвёртку и медленно выпрямился.

— Его звали Артём, — сказал он. — Работал на стройке. Обычный мужик, не святой, не философ. Только однажды начал видеть то, что другие не видят. Сначала — аварии, падения, пожары. Потом больше. Он спасал людей. Многих.

— И что в этом плохого?

— Сначала — ничего.

— А потом?

Дядя Сергей посмотрел на Дениса прямо.

— Потом он начал вмешиваться раньше, чем возникала сама беда.

— То есть?

— Увидел, что человек через неделю попадёт в драку — сломал ему планы заранее. Увидел, что женщина однажды сядет в машину с пьяным водителем — добился, чтобы её уволили за день до этого и она вообще не вышла из дома. Увидел, что подросток может связаться с плохой компанией — напугал его так, что тот потом полгода заикался.

Денис медленно выдохнул.

— Он хотел предотвратить худшее.

— Именно. И в этом всё самое страшное. Пока ты останавливаешь падающий кирпич, ты вроде бы просто отводишь удар. Но когда начинаешь ломать людям маршруты, выборы, отношения, чтобы спасти их от будущего, ты уже не спасатель. Ты становишься тенью над их жизнью.

Эти слова прозвучали тяжело и слишком правдиво.

— И что с ним стало? — спросил Денис тише.

— Он запутался, — ответил дядя Сергей. — До такой степени, что перестал различать, где настоящая угроза, а где его страх перед ней. Начал жить в постоянной готовности всё исправлять. А потом исчез.

— Просто исчез?

— Да.

— И вы больше его не видели?

— Нет.

Денис посмотрел на часы.

— А если это он?

— Я думал об этом.

— И?

— Не знаю. Почерк не тот. Манера тоже будто другая. Но сами слова… слишком в теме.

Денис прошёлся по комнате.

— Значит, у меня два варианта. Либо кто-то, связанный с этим даром, действительно меня предупреждает. Либо кто-то хочет подтолкнуть меня туда, куда однажды уже столкнул Артёма.

— И оба варианта мне не нравятся, — сухо сказал дядя Сергей.

— А мне кажется, есть третий.

— Какой?

Денис остановился.

— Может быть, сам дар не нейтрален.

Дядя Сергей прищурился.

— Объясни.

— А что, если он не просто показывает угрозу? Что, если он затягивает? Делает так, чтобы человек всё сильнее чувствовал ответственность, всё чаще вмешивался, всё меньше мог остановиться?

Дядя Сергей долго молчал.

— Очень неприятная мысль, — сказал он наконец.

— Зато логичная.

— Нет, логичной я бы её не назвал. Но опасной — да.

— Я ведь уже меняюсь, — тихо сказал Денис. — Я это чувствую.

— В чём именно?

Денис не сразу ответил.

— Я стал смотреть на людей иначе. Не как на людей, а как на… возможные развилки. Как на тех, с кем может что-то случиться. Я раньше, когда выходил на улицу, видел лица. А теперь иногда первым делом думаю: у кого из них дрогнет линия?

Дядя Сергей опустил взгляд.

— Вот это хуже всего.

— Почему?

— Потому что так начинается отчуждение. Не власть даже, а отчуждение. Когда человек перед тобой становится не человеком, а задачей. Случаем. Узлом. Объектом спасения.

— Я не хочу этого.

— Тогда держись за то, что они живые. За то, что они не твои.

Слова были простые, но Денис почти физически ощутил, как трудно будет им следовать.

После обеда они всё-таки вышли на улицу.

Не по делу. Просто пройтись. Подышать. Вынести мысли из тесной квартиры. Но даже обычная прогулка теперь ощущалась как проверка.

Город жил своей будничной жизнью. Автобусы шипели на остановках. У киосков спорили люди. На перекрёстке сигналили машины. Подростки смеялись слишком громко. Кто-то выгуливал собаку. Где-то хлопнула дверь подъезда.

Обычный шум.

Но для Дениса он уже не был обычным.

Он шёл рядом с дядей Сергеем и почти насильно заставлял себя не сканировать прохожих взглядом. Не искать. Не ждать.

— Получается? — неожиданно спросил дядя Сергей.

— Что?

— Не искать.

Денис усмехнулся без радости.

— А вы, как всегда, в самую точку.

— Так получается?

— Плохо.

— Почему?

— Потому что как только не ищу специально, мне кажется, что в этот момент кто-то как раз может сорваться.

— А когда ищешь?