Кира Монро Кира Монро Твоя поневоле

ОТ АВТОРА

Это произведение является художественным вымыслом. Всеперсонажи, события, организации и места, упомянутые в книге, созданывоображением автора. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими,а также с существующими компаниями, локациями или обстоятельствами являютсяслучайными.

Роман затрагивает сложные темы, включая насилие,психологические травмы, саморазрушение и моральные дилеммы. Эти сцены описаныисключительно в художественных целях и не должны восприниматься как оправданиеили пропаганда подобных действий в реальной жизни. Автор осуждает любыепроявления насилия и призывает обращаться за помощью при эмоциональных илипсихологических трудностях.

ПРОЛОГ

Ezhel– «Geceler»

«Ненависть не может изгнать ненависть — это под силутолько любви.»

— Мартин Лютер Кинг-младший, «Сила любить» (1963)

ЭМИР

«У Синана было много врагов, Рафие. Гораздо больше, чемты или я можем себе представить. Теперь, когда он… мёртв, они будут мстить егосемье, тебе и его единственному сыну. Эмир слишком молод, чтобы взять всё насебя, ему всего семнадцать. Другого выхода нет. Ты должна снова выйти замуж закого-то достаточно сильного, чтобы удержать бизнес, пока Эмир не будет готов».

Я уставился на четыре шрама на своих руках, думая о том,не появится ли сегодня ещё один.

Слёзы подступили к глазам, когда я слушал гул голосов вгостиной, спор между родственниками и моей матерью. Пульс бился в шее, дыханиесбивалось, и я ловил воздух, будто задыхался. Я ждал, когда мать заговорит,когда опровергнет их нелепые требования. Ждал, что она скажет им: мой отецнезаменим.

В ответ раздалась только тишина, тяжёлая, как приговор.

Когда тёплая рука Мелике переплелась с моей, я сжал еёизо всех сил, словно цепляясь за последнюю нить, связывающую меня с жизнью. Яизбегал встречаться с ней взглядом, не хотел видеть жалость в её глазах.Откинувшись на холодную стену гостевой комнаты, я зажмурился, остро ощущая еёприсутствие рядом. Несмотря ни на что, Мелике не презирает меня, хотя должнабы.

Я виноват в смерти её отца так же, как и в смерти своего.Для неё эта боль глубже: я лишил её и матери. Иногда мне кажется, что она ждётсвоего часа, выжидает момент, чтобы отомстить. И если когда-нибудь она решитсяна это, я не стану защищаться. Я заслужил всё, что может со мной случиться.

Теперь она понимает меня, и это понимание лишь усиливаетмою вину. Всё, что мне остаётся, — быть рядом, когда она нуждается во мне, изаботиться о её благополучии.

Она знала, чем я занимался последний месяц. Порезы наступнях, шрамы на руках и голове, следы уколов и ожогов под нижним бельём — всёэто не успевало зажить, как я снова принимался за старое. Я стал изобретателенв том, как скрывать всё то дерьмо, что творил, лишь бы притупить боль.

Мелике, хоть и была младше меня всего на несколькомесяцев, обладала зрелой женской притягательностью и желаниями, которым труднобыло противостоять. Обычно я пытался держать себя в руках, но в такие моментыэто становилось невозможным. Она всегда была рядом, молча наблюдала, как я ведулезвием по коже, и ни разу не попыталась остановить.

Наверное, именно поэтому я так к ней привязался. Яникогда не просил её уйти, даже когда меня трясло от срывов. Между намисуществовало негласное правило — не говорить о той ночи, о ночи аварии.Никогда.

Она не осуждала. А я днями молил Аллаха вмешаться,сделать хоть что-то, чтобы стереть мучительную боль, вину и воспоминания,разрушающие мой разум. Но постепенно, шаг за шагом, я начал отдаляться: отислама, от молитвы, от всего дозволенного, скатываясь к запретному.

И вскоре вина смылась, оставив после себя лишь пустоту. Яуже по горло увяз в омуте собственных грехов.

«Я глубоко уважаю своего покойного брата и сделаю всё,чтобы защитить его семью… нашу семью. Если она согласится, я хочу жениться наней. Я возьму управление делами лишь до тех пор, пока Эмир не будет готов».

Я стиснул зубы, пытаясь удержаться на волнахпредательства, пронзающего меня изнутри.

Проклятье!

Зал погрузился в гнетущую тишину. Младший брат моего отца только чтопредложил моей матери выйти за него замуж. Несмотря на то что он был моложе еёна несколько лет, он так и не женился, хотя отец неустанно настаивал на этом.Теперь причина его нерешительности стала мне кристально ясна.

— Думаю, так будет лучше для всех, — сказала мать Хакана.

Лучше для всех? Чёрта с два.

С каждой минутой всё больше людей начинали высказывать своё мнение, а язакипал, как разъярённый бык. Всё, чего я хотел, — забыть боль.

Я выдернул руку из пальцев Мелике и направился к тумбочке в своей комнате,где лежало лезвие. Дыхание сбилось, и в голове осталась лишь одна мысль: всёэто из-за меня.

Я убил своего отца.

В моей боли виноват только я. Мелике знала, что не стоит ничего говорить,но я видел, как она замечает моё беспокойство. Я ещё немного смотрел на лезвие,вспоминая слова, которые Мелике сказала мне месяц назад: «Твоё тело способночувствовать только одну боль за раз».

Это означало, что я могу выбрать, какую боль вынесу. Могу отвлечься начто-то физически более мучительное, потому что физическую боль я выдержу.Душевный крах — нет.

Деревья поднимались над головой, окружая меня со всех сторон в тихой тёмнойкомнате, освещённой лишь лунным светом, льющимся из окон. Я вдыхал сладкийаромат пальм, орхидей, лилий, фиалок и гибискусов — запах, напоминавший мнешкаф отца, где смешивались ароматы его костюмов и рубашек. Его воспоминаниябыли повсюду, во всём, в каждой мелочи.

Острое лезвие манило меня, но я открыл ящик стола и достал пачку сигарет.Разорвал упаковку, сунул сигарету в рот, поджёг кончик, протянул пачку Мелике,и она без колебаний взяла её.

Я затянулся, наполняя лёгкие сладкой горечью дыма, затем запрокинул головуи выпустил дым вверх. Я пытался заставить себя почувствовать облегчение. Обычноэто помогало, но не сегодня.

Моя мать скажет «нет».

Она должна была сказать. Но не сказала ни слова. Значит, была готова выйтизамуж за этого больного человека. Никто и никогда не смог бы заменить моегоотца. Это решение ощущалось как болезненный удар по его памяти.

Моя мать и его брат — два человека, которых отец любил больше всего насвете, ради которых жил, — не смогли выждать и месяца после его смерти, преждечем снова вступить в брак.

Во мне поднялась волна воспоминаний. Образ безжизненного тела моего отца вмоих руках мучил меня, яркий, неотступный. Если бы он был жив, ничего этого неслучилось бы. Если бы только я мог отдать за него свою жизнь.

Я крепче зажмурил глаза, будто это могло стереть мучительные воспоминания.Сжал окурок между пальцами и почувствовал, как телефон во второй раззавибрировал в заднем кармане. Поднеся сигарету ко рту, я сделал ещё однузатяжку.

Вибрация не утихала. Достав телефон, я увидел на экране имя Турана. Тёмная,почти садистская улыбка тронула мои губы.

Я точно знал, почему он звонит.

Туран был верным телохранителем моего отца. В ту ночь, когда произошлаавария, он не был с нами, но поклялся найти пьяного водителя, виновного всмерти моего отца. Я заставил Турана пообещать, что он позвонит мне толькотогда, когда найдёт этого ублюдка.

Счастье, которое я испытал после дней самоненависти и отчаяния, было почтиблаженным. Наконец я мог выместить всё на человеке, который был виновен в томпроклятом дне не меньше меня.

— Алло, — произнёс я.

— Приезжай на старый склад. У меня для тебя подарок, сынок, — хрипло сказалон.

Его голос прозвучал для меня как музыка. Этого оказалось достаточно, чтобыя сорвался с места и бросился к двери.

Стоило мне войти в холл, как все разговоры стихли.

— Хакан! — крикнул я кузену, который стоял рядом со своей матерью и,очевидно, слышал весь разговор старших.

Я избегал смотреть на мать: встретившись с её взглядом, я не смог бы скрытьненависть, которая кипела во мне в тот момент.

— Эмир, сынок, нам нужно поговорить, — услышал я её голос.

Хакан не сдвинулся с места, и я снова закричал, полностью игнорируя её:

— Хакан, ты идёшь или нет?

Он растерянно переглянулся со своей матерью и с моей, но я не стал ждатьответа. Просто вышел из дома, громко хлопнув дверью. Голос матери постепенностихал за спиной, пока я бежал к машине.

Мне нужен был Хакан, чтобы он повёз меня. Я не был готов сесть за руль сам:не мог снова пережить тот день, по крайней мере не так скоро. К тому же уХакана были права. К счастью, вскоре я услышал за спиной его шаги.

— Куда мы едем? — спросил он.

— На склад, — ответил я.

Он не стал задавать вопросов и просто подчинился.

Спустя час я стоял перед мужчиной, сжавшимся в углукамеры на старом складе моего отца. Это место использовалось исключительно длягрязных дел. Официально мой отец был инженером-строителем, возводил роскошныездания и отели для самых богатых людей города. Но на деле всё это было лишьприкрытием для мафиозных операций, которыми он в основном занимался.

Туран был немногословным человеком, но я знал: онвнимательный наблюдатель, замечающий то, что ускользает от других. Главное, онбыл безусловно предан. Несмотря на разницу в возрасте в десять лет, между намисуществовала особая, неописуемая связь.

Друг, старший брат, отец — я мог назвать его кем угодно.Я знал, что он без колебаний отдал бы жизнь за мою семью. Он видел, как яломался день за днём после смерти отца.

Когда отец умер, Туран не пролил ни одной слезы, покрайней мере при мне. Он почти не показывал своих чувств. Но я знал: как я ждалэтого момента, так и он ждал.

Мужчина, этот трус, стоявший передо мной, всё повторялодно и то же, снова и снова:

— Пожалуйста, не убивай меня. У меня есть семья.Пожалуйста. Их жизнь будет разрушена.

Это должно было вызвать во мне сочувствие, но я не могзаставить себя почувствовать даже тени жалости. Этот ублюдок убежал, спасаясвою шкуру, сразу после того кошмара, не остановился, чтобы помочь. Даже слабыйотблеск воспоминаний о той ночи заставлял мою руку дрожать от внезапногохолода.

Саркастический смешок сорвался с губ. Я смотрел на него ипозволял всем чувствам вырваться наружу:

Гневу.Стыду.Страху.Жестокости.Боли.Печали.Беспомощности.

Все эти чувства кружатся внутри, переплетаются так, что яуже не могу различить одно от другого. В отражении стекла я больше не вижусебя. Мозг отключается, разум замирает, руки перестают дрожать. Я больше нечеловек, а просто тело.

Остальные четверо в камере молчат, все всё понимают: онбыл первым в моём списке. Мне хотелось причинить ему такую боль, чтобы онаоборвала его существование. Он принадлежал мне, и только мне надлежало судить имучить его.

— Ты тоже должен был подумать о моей семье, — говорю я. —В тот день, когда ты бежал, оставив моего отца умирать, ты должен был подумать.

Его лицо исказилось, когда до него дошёл смысл моих слов.

— Я… прости…

— Пожалуйста, не убивай меня… прошу… — его мольбыстановились всё отчаяннее, когда я подошёл ближе.

Сердце колотилось, боль рвала изнутри. Мне нужна быларазрядка.

Я схватил его за волосы и рывком поднял на ноги.

— Ты разрушил мой мир! — закричал я, вжимая его голову встену. Он вскрикнул от боли.

Я сжал его крепче и уставился в глаза. Он задыхался, страх застыл на еголице. Я позволил ему понять, что будет дальше, и со всей силы ударил егоголовой о стену. Он закричал.

— Нет! Пожалуйста! — вопил он, захлёбываясь кровью, но остановить меня ужебыло невозможно.

Волна эйфории прокатилась по телу. Я не понимал, почему по щекам текутслёзы. Мышцы были напряжены, и всё, чего я хотел, — чтобы он замолчал навсегда.Меня не волновало, что подумают остальные. Никто не вмешался.

Я снова и снова бил его головой о бетон, пока кровь не забрызгала пол.Потом поднял его: тело обмякло, кровь стекала по лицу. Я ударил ещё раз,сильнее, и он рухнул. Он кашлял, давился кровью, а я плакал.

И в тот момент я понял: тело способно чувствовать только одну больодновременно. Раньше я калечил себя, чтобы заглушить страдания. Сегодня жеузнал нечто новое: причинять боль другим не менее эффективно.

ГЛАВА 1

CemAdrian– «Yalnızlık»

«Сердце создано для того, чтобы его разбивали.»

— Оскар Уайльд

АЙЛИН

День выдался удивительно прекрасным: небо сияло густой синевой, а воздухбыл тёплым и мягким, словно бархат. Над Босфором разливался прозрачныйзолотистый свет, от которого вода сверкала, будто рассыпанная бронза. Лунаподнималась над холмами, заливая перламутровым сиянием старинные ялы,деревянные особняки с резными балконами, окнами в золотых рамах и террасами,утопающими в зелени. Их фасады отражались в воде, словно город любовался собой.

В одном из этих домов, среди света хрустальных люстр и звона бокалов,звучала музыка. Смех и аплодисменты перекатывались по залу, где собраласьстамбульская элита: отмечали помолвку дочери одного из самых влиятельных людейгорода.

Айлин Кара играла с детьми в жмурки в саду, утопающем в сиянии и роскоши.Фонари мягко освещали мраморные дорожки, в воздухе стоял аромат жасмина исвежести воды, доносившейся с Босфора. Кусты гортензий и роз отбрасывалипричудливые тени. Всё вокруг казалось нереальным, словно этот сад сошёл состраниц старинной восточной сказки.

И всё же за внешней лёгкостью и весельем внутри неё шевелилось нечтотёмное. Её не покидало ощущение тревоги, словно невидимая сила подтачивалаизнутри хрупкое равновесие. Дело было не в нелюбви к праздникам: она простознала, что не принадлежит этому миру.

Тётя, напротив, расцветала в лучах внимания, непринуждённо беседовала свлиятельными мужчинами, смеялась, ловила завистливые взгляды женщин. По еёсловам, приглашение на такой вечер было редкой удачей. Для Айлин же всёпроисходящее казалось почти театром, где её заставили играть чужую роль.Возражать было бесполезно: тётя была её опекуном и давно вплетала племянницу всвои тонкие, выверенные планы.

Кенан, единственный сын её тёти, воспылал к Айлин опасным чувством, и этосделало девушку предметом презрения в глазах опекунши. С того дня главной цельюженщины стало одно — избавиться от племянницы. Поэтому охота за женихаминачалась всерьёз.

Лучшее, но в то же время самое отвратительное предложение исходило отбогатого мужчины, вдвое старше Айлин. У него было двое детей и дурная слава:ходили слухи, что он жестоко обращался с бывшей женой.

— Кто ещё захочет жениться на такой посредственности, как ты? — раздражённобросила тётя.

Эти слова уже не ранили Айлин. Она привыкла к ним, как к неизбежной частисвоей жизни. Настоящей загадкой для неё оставалось другое: почему Кенан, сынтёти, развил к ней такую болезненную одержимость? Это было чувство, природукоторого она не могла постичь. Айлин не помнила, чтобы когда-либо позволяласебе что-то, что могло вызвать в нём подобное. И теперь, из-за его безрассуднойпривязанности, её надежды и мечты о будущем ускользали, как песок сквозьпальцы.

Предложения богатого жениха, казалось бы, было достаточно для тёти, новскоре появилась мать одного известного мафиози, женщина из высшего общества.Она сделала ещё одно предложение. В обмен на этот брак тётя Айлин получалазаветный пропуск в мир светских приёмов и встреч с богачами Стамбула. Будущееплемянницы её не волновало. Единственное, что имело значение, — возможностьоказаться среди влиятельных людей, ближе к тем, кто вершил судьбы.

Эмир Джунейд Явуз — имя, которое Айлин не раз слышала в шёпоте по тёмнымуглам. Знаменитая и пугающая фигура, он был известен своей беспощадностью. Егорепутация говорила сама за себя: безжалостный глава мафии, чудовище, способноена невообразимое. Люди Явуза контролировали все теневые сделки в городе, а егоимя часто всплывало в связи с убийствами, похищениями и ограблениями.

Его называли «Лицом со шрамом», и это было не просто прозвище, а символвласти. На светских приёмах он появлялся редко, но в тот вечер его ждали. Айлинслышала о нём достаточно, чтобы этого хватило на целую жизнь. Однако ни одинслух не вызывал в ней такого ужаса, как у других жителей Стамбула. Скорее онаиспытывала отвращение. Кто-то счёл бы её безрассудной за то, что она не боитсяего, но так уж было.

Для её тёти, напротив, Эмир Явуз представлялся идеальной партией. Он былнеженат, у него не было детей, он был баснословно богат.

А если бы наутро после свадьбы он решил лишить Айлин жизни? Какая разница?Главное, чтобы она была замужем. Всё остальное для тёти не имело значения.

В этот вечер Айлин должна была встретиться с печально известным мафиози, нотот всё ещё не появился. Зал гудел от шёпота и предвкушения: одно лишь ожиданиеего прибытия заметно будоражило самых состоятельных жителей Стамбула, особенномолодых женщин, мечтавших поймать его взгляд. Прошло всего пятнадцать минут сначала бала, а Айлин уже успела наслушаться достаточно, чтобы захотеть какможно скорее сбежать прочь.

Поймав момент, когда тётя и сестра отвлеклись, она выскользнула в сад. Нокороткое чувство свободы оборвалось внезапно: свет погас, и поместьепогрузилось во тьму. Вокруг неё стояли шестеро или семеро детей, один изкоторых был учеником местной школы, где она преподавала. Среди этого хаосаАйлин не могла отделаться от ощущения, что за один вечер её жизнь началастремительно выходить из-под контроля.

«Если бы только родители были живы, всё было бы иначе», — подумала она.

Тогда ей не пришлось бы чувствовать себя пешкой в руках судьбы. Её сестраСуна никогда не давала той поддержки, в которой она так нуждалась. Как бы Айлинни старалась, пропасть между ними только росла. Порой ей казалось, что Сунаскрывает неприязнь, слишком глубоко укоренившуюся, чтобы признать её даже самойсебе. Она часто задавалась вопросом, где всё пошло не так. Суна оставалась еёединственной семьёй, но, казалось, была куда ближе к тёте, чем к собственнойсестре.

Суна с её золотистыми волосами и поразительно светлыми голубыми глазамисчиталась редкой красавицей. Она унаследовала черты матери, женщиныослепительной внешности и неиссякаемой грации. Айлин же пошла в отца. Не точтобы он был некрасив, но на фоне почти неземной красоты матери его чертыказались обыденными.

В свои чуть за двадцать Айлин ждала своего «рыцаря в сияющих доспехах»,лишь затем, чтобы однажды понять: сказки не сбываются. Разочаровавшись, оназакрыла для себя мир брака и любви и предпочла довольствоваться рольюучительницы, обеспечивающей младшую сестру. Вскоре она убедилась: этогодостаточно.

Хотя в глубине души у неё ещё теплилась тихая мечта о браке, теперь онамечтала об этом не для себя, а для Суны. Айлин хотела, чтобы сестра обрела тулюбовь и ту радость, от которых сама отказалась, даже зная, что её собственнаязабота и преданность никогда не будут оценены по достоинству.

Словно желая переписать собственную жизнь, Айлин закрыла глаза и унеслась ввоспоминания о безмятежном вечере, когда всё казалось простым и лёгким. Ейпочти мерещилось тёплое дыхание сада, и она слышала детский смех, прячась подкапюшоном воображаемой игры.

— Где ты, Мурат? — позвала она лёгким, задорным голосом и вытянула рукивперёд, будто на ощупь ища девятилетнего мальчика. Его звонкий смех выдавал,что он совсем рядом, всего в нескольких шагах.

Уголки губ тронула озорная улыбка. Согнув руки, словно когти чудовища, онаначала «бродить» по саду тяжёлой поступью, нарочно понижая голос:

— Тебе не убежать от меня, Мурат. Я поймаю тебя!

— Ха! — восторженно выкрикнул он где-то справа. — Никогда не поймаешь меня,чудовище в капюшоне!

— Ещё как поймаю! — с нарочитой угрозой ответила Айлин и, резкоповернувшись влево, вызвала взрыв хохота у детей, метавшихся вокруг, прячась заскамейки и цветочные горшки.

Через несколько мгновений Айлин радостно вскрикнула:

— Попался! — и набросилась на визжащего от смеха ребёнка, крепко ухвативего за крошечное запястье. Задыхаясь после погони, она стянула с головыкапюшон, открывая лицо пойманного «преступника».

— Ты поймала Мелис! — восторженно закричали дети. — Теперь Мелис — чудовищев капюшоне!

Пятилетняя девочка подняла на Айлин огромные ореховые, испуганные глаза.Тонкие плечи дрожали, пальцы вцепились в её юбку.

— Пожалуйста, — прошептала она, — я не хочу надевать капюшон… Там темно…Мне страшно. Обязательно нужно?

Улыбка Айлин стала мягче. Она нежно убрала прядь волос с лица девочки.

— Нет, милая. Только если сама захочешь.

— Я боюсь темноты, — тихо призналась Мелис, опустив глаза, будто стыдясьсвоих слов.

Айлин подняла девочку на руки и крепко обняла.

— Все чего-то боятся, — сказала она мягко. — Например, я ужасно боюсьлягушек! — добавила она с лукавой улыбкой, заставив Мелис тихо хихикнуть.

Эта безобидная ложь рассмешила девочку.

— Лягушки! — воскликнула она, сияя от восторга. — Они меня совсем непугают!

— Вот видишь, — улыбнулась Айлин, аккуратно опуская её на землю, — тыгораздо смелее, чем я.

— У Айлин апи… фобия на лягушек! — с гордостью объявила Мелис остальнымдетям, и вокруг сразу поднялся радостный гомон.

— Нет, это не так! — начал было Мурат, готовый защитить Айлин, которая длявсех детей была воплощением веселья и доброты. Но, встретив её умоляющийвзгляд, он осёкся и замолчал.

— Я надену капюшон, — предложил он, глядя на Айлин снизу вверх с детскимобожанием.

— Хорошо, пусть теперь будет очередь Мурата, — сказала она с тёплойулыбкой, протягивая ему капюшон.

Айлин с нежностью наблюдала, как дети разбегаются по саду, спеша найтиновые укрытия.

— Я господин Явуз и иду за вами! — громогласно крикнул Мурат, нарочноутрируя «страшный» голос.

Айлин закатила глаза.

Прекрасно, теперь даже имя её жениха стало детскойстрашилкой.

Мелис, стоявшая рядом, вздрогнула и прошептала со страхом:

— Нет! Только не он!

Девочка дёрнула Айлин за подол, стараясь привлечь её внимание:

— А ты разве не боишься господина Явуза?

— Конечно, нет, — ответила Айлин с мягкой, успокаивающей улыбкой.

— Говорят, — вмешался Мурат с восторгом, — у него шрам, и он ростом сдерево!

— С дерево? — рассмеялась Айлин, решив разрядить обстановку. — Тогда ему,наверное, очень трудно пролезать в двери. Он бы и в класс не поместился!

Эта нелепая картинка сработала: дети разразились хохотом, как она инадеялась.

— А я слышал, — добавил Альп, притворно дрожа от ужаса, — он ломает стеныголыми руками и пьёт кровь!

Айлин едва удержалась от смеха. Что же рассказывают этим детям их родители?Всё это начинало выходить из-под контроля.

— Фу! — воскликнула она, притворно морщась. — Если он и правда пьёт кровь,значит, у него ужасная изжога! Лучше мы накормим его вкусным обедом, когда онпридёт к нам на праздник!

— А мой папа сказал, — вмешался другой мальчик, — что он ездит с великаномпо имени Туран, у которого есть пистолет и топор. Он ловит непослушных детей! Впрошлом году один мальчик, Озан, не слушался маму, и утром его уже никто ненашёл!

К этому времени дети перестали играть. Они тесным кружком окружили Айлин,наперебой рассказывая страшилки об Эмире Явузе. По спине девушки пробежалхолодок. Пусть эти истории были всего лишь детскими пересказами преувеличенныхслухов, но сама мысль о браке с этим человеком вызывала у неё настоящий ужас.

Нет. Она никогда не выйдет за него. Лучше принять любоедругое предложение, только не это. Никогда.

— А что он делает с детьми? — спросила Мелис, распахнув глаза от тревоги илюбопытства.

— Не знаю, но я слышал… — начал один из мальчиков, нарочито понижая голос,будто собирался поведать страшную тайну.

Айлин поспешила вмешаться, придавая голосу лёгкость:

— А знаете, что я слышала? — сказала она с игривой улыбкой, подталкиваядетей к лавочке. — Говорят, он такой старый, что щурится, чтобы хоть что-торазглядеть. Вот так!

Она скорчила забавную гримасу, изображая растерянного старика, щурящегосяот слепоты, и дети дружно расхохотались.

— Нет! Это неправда! — воскликнул Мурат, убеждённо качая головой. — Я виделего вместе с папой. Он ужасный! У него огромный шрам на левой стороне лица…

— Наверное, ты видел кого-то другого, — мягко перебила Айлин, улыбнувшись истараясь развеять нарастающее напряжение.

Она продолжала весело выдумывать всё новые нелепости, а дети с восторгомподхватывали игру, добавляя свои смешные подробности о «человеке со шрамом»,стараясь сделать его образ всё более нелепым и комичным.