Кира Пент Сломанные цепи

— А кто? — спросил он, чуть склонив голову.

— Зависимый. — Я сказала честно.

Он моргнул, будто не ожидал услышать правду.

— Но… — я добавила, — это не делает вас плохим человеком.

Он усмехнулся, грустно:

— Плохим — не делает. Бездомным — да.

Я почувствовала странное, бестолковое, совершенно нелогичное желание протянуть руку и коснуться его запястья. Как будто это могло бы хоть что-то исправить. Но я сделала вид, что ищу ещё одно письмо, лишь бы занять пальцы.

Мы молчали. Чутко, плотно, почти интимно — хотя тема была самая грязная и приземлённая, какая только может быть.

— Давайте… — я тихо сглотнула, — посмотрим ещё, какие варианты у вас есть. Не юридические. Жизненные.

Он посмотрел на меня чуть мягче.

— Можно? — спросил он. — Остаться… поработать вместе. Я не хочу сейчас оставаться одному.

Я кивнула, и сама не поняла — ради дела или ради него.

Мы остались вдвоём в кабинете. Тусклый свет настольной лампы, толстая стопка документов между нами, и тот самый воздух, который будто становится плотнее, когда люди слишком долго избегают честности.

Он молчал. Сидел, упершись локтями в колени, и смотрел куда-то вниз, словно собирался с духом.

И вдруг сказал:

— Я, наверное, должен объяснить. Почему вообще попал в эту… яму.

Я подняла взгляд.

Он не играл и не драматизировал. Он просто, признался:

— Я не идиот, честно. — Он горько усмехнулся. — Я просто очень долго думал, что мне нужно доказать, что я чего-то стою. Себе, людям… кому угодно.

— Казино? — тихо уточнила я.

— Адреналин, — поправил он. — Это чувство… что ты контролируешь хоть что-то в жизни. Хотя на самом деле наоборот.

Он провёл рукой по лицу, будто смывая из него усталость.

— У меня был тяжёлый год. Работа рухнула. Девушка ушла. Я остался один, вообще один. И первое время казалось, что если выиграю — вылезу. Если проиграю — ну… хуже уже не будет.

— И стало хуже, — сказала я спокойно.

Он посмотрел прямо в глаза.

— Гораздо.

Я не отводила взгляд. Хотелось — но я не позволила себе.

Он продолжил:

— Квартиру я любил. Там было всё… что напоминало, что я нормальный человек. Понимаете?

Я кивнула.

— Я думал, что вот — ещё одна попытка, и всё наладится. И… — он коротко, почти беззвучно рассмеялся, — да. Меня красиво добили.

Минуту мы сидели молча. Так тихо, что я слышала тиканье часов.

Потом я сказала:

— А почему вы вообще решили… Остаться со мной, как с юристом? Не пошли к другому юристу. Я же ещё студент.

Он пожал плечами, но голос выдал его:

— Потому что вы были единственной, кто разговаривал со мной как с человеком. Не как с проблемой. И… — он помедлил, — мне хотелось, чтобы вы знали правду. Чтобы… не думали, что я просто дурак.

— Я не думала, что вы дурак, — прошептала я.

— А сейчас? — он спросил чуть мягче, чем следовало.

Я посмотрела на бумаги, на его имя, на подписи, на цифры.

Потом — на него.

— Сейчас… — я вздохнула, — я думаю, что вам нужна помощь. И что вы это понимаете. Это важно.

Он тихо, почти благодарно улыбнулся. Не той улыбкой, что смущает. А той, что делает человека на секунду честным.

После этого мы уже не возвращались к красивым словам.

Мы говорили прямо: о том, как он может стабилизироваться, куда идти, какие шаги нужны. Он слушал и не перебивал. Не играл героя.

И впервые за всё это время у меня появилось чувство, что он не пытается понравиться.

Он просто пытается быть настоящим.

Мы работали до ночи. Но уже совсем по-другому — без фальши, без попыток казаться тем, кем не являешься.

И когда часы показали уже пол одиннадцатого, я вдруг осознала, что внутри меня странно тихо. Как будто что-то в нём откликнулось чему-то во мне. Тоже неидеальному, уставшему, ищущему хоть какую-то правду.

Когда я наконец закрыла папку с его делом, глаза уже щипало от усталости. В кабинете стояла тишина, в коридоре давно стихли голоса. Было так темно, что лампа отбрасывала на стены длинные, неровные тени. Я потянулась, собираясь встать.

Он тоже поднялся на ноги, посмотрел на окно — там густой февральский мрак, почти чернильный.

— Поздно уже, — сказал он тихо, почти буднично.

— Да, — отозвалась я, натягивая шарф. — Спасибо, что задержались.

Я не успела сделать и пары шагов, как он неловко прокашлялся.

— Слушай… то есть… Арай… — он помедлил, будто проверяя, есть ли у него право продолжить. — Вы одна домой пойдёте?

— Да, а что? — я слегка удивилась.

Он провёл ладонью по шее — нервный жест, но честный.

— Просто… уже почти одиннадцать. Район у клиники так себе. Я бы мог… — он сделал маленькую паузу, будто выбирал слова, чтобы не прозвучать слишком напористо, — провести вас.

Я подняла на него взгляд. Он не стоял слишком близко, не пытался выглядеть героем, не изображал кавалера. Он просто стоял, чуть уставший, с тем самым искренним выражением, когда человек предлагает помощь не ради красивого жеста, а потому что не может иначе.

— Мне не сложно, — добавил он, увидев моё молчание. — В знак благодарности.

Я задумалась всего на секунду.

Усталость тянула в сторону простых решений.

— Ладно, — сказала я тихо. — Проводите.

Он немного улыбнулся. Как тогда — в первый раз, в кабинете. Только сейчас теплее.

Мы вышли вместе в ночной морозный воздух и шли рядом по пустой улице. Февральский воздух был сухой, колючий, но после душного офиса казался почти приятным. Фонари освещали дорогу рыжими пятнами, и даже снег под ногами выглядел спокойнее, чем обычно.

Я поправила шарф и решила нарушить тишину:

— Спасибо, что проводите.

— Да не за что, — он чуть усмехнулся. — Мне даже… приятно.

Несколько шагов прошли молча.

Я уже почти думала, что он опять уйдёт в свои мысли, как вдруг он повернул голову:

— Слушайте… — он замялся, — вы сегодня столько говорили. О работе, о клинике, о клиентах… Я столько о вас узнал.

Он нервно провёл рукой по воротнику пальто.

— Теперь… моя очередь, — сказал он, пытаясь улыбнуться, но получилось так искренне неловко, что мне стало тепло. — Ну… я должен хоть немного выровнять баланс, да?

Я подняла брови.

— Баланс?

— Конечно! — он попытался пошутить, чтобы скрыть смущение. — Если я ничего не расскажу— будет странно. Если расскажу слишком много — тоже странно. Так что… вы задавайте вопросы, а я… попробую не ляпнуть что-нибудь глупое.

Я на секунду посмотрела в его сторону.

— Хорошо. Тогда… расскажите, чем вы сейчас живёте? Кроме казино, — добавила я мягко, но честно.

Он хмыкнул — будто оценил прямоту.

— Сейчас?

Он задумался на секунду, подбирая слова.

— Если честно, я пытаюсь выбраться. Из всего. Из долгов. Из ямы. Из… той версии себя, которым стал за последний год. — Он немного опустил голову. — Вы видели мой файл. Я не скрываю, в каком положении.

Мы свернули на более тихую улицу, где снег лежал целым, не тронутым.

— Но знаете, — продолжил он, — самое странное… Я ведь раньше был другим. Я работал, копил, помогал родителям. Я был… нормальным, — он тихо рассмеялся. — Ну, насколько это вообще возможно в наши дни.

— А потом? — спросила я, хотя ответ уже знала.

— Потом я потерял себя быстрее, чем квартиру. — Он пожал плечами. — А вернуть себя оказалось сложнее, чем деньги.

Мы снова шли молча. Но теперь — не потому, что нечего сказать, а потому что слова ещё тянулись внутри.

Я чуть повернула голову:

— Вы справитесь.

Он посмотрел на меня так, будто мои слова были чем-то большим, чем просто фразой.

Как будто это был первый раз за долгое время, когда кто-то в него поверил.

— Было бы неплохо, — тихо сказал он. — Хоть раз.

Мы подошли к перекрёстку. Светофор мигал одиноко, будто тоже устал от зимы.

Он остановился и глубоко вдохнул морозный воздух.

— Можно я скажу странность? — спросил он внезапно.

— Давайте, — улыбнулась я.

— Когда я увидел вас в первый раз… — он замолчал, будто проверяя, не передумал ли. — Вы выглядели так, будто сами держите этот мир на хрупких плечах. И всё равно не падаете.

Я слегка опешила.

— И мне тогда почему-то захотелось… — он сжал губы, будто боялся сказать слишком много, — чтобы вам хоть однажды тоже кто-то помог.

Я отвела взгляд. Не потому, что было неприятно, а потому что это прозвучало слишком честно и как будто слишком рано.

Мы дошли до моего подъезда. Остановились.

— Спасибо, что проводили, — сказала я.

— Спасибо, что позволили, — ответил он тихо.

Он сделал шаг назад, будто освобождая мне дорогу, но взгляд всё равно задержался на секунду дольше, чем нужно.

— Спокойной ночи, Арай.

— Спокойной ночи… — прошептала я, и дверь подъезда закрылась за моей спиной.

А меня окутало странное чувство.

-----Глава 5. Юристочка-----

Мне кажется, я начинаю себя ненавидеть и по-другому это не назвать.

Этот до жути вежливый лудоман снова пропал. Ни сообщения, ни звонка. Тишина такая, что даже телефон в руке кажется ледяным. А я лежу, как полная сумасшедшая, и думаю о нём. О человеке, которого я толком не знаю.

Кто он вообще такой? Свалился с неба, шлёпнулся мне прямо на голову — и теперь сидит в ней, как будто я ему что-то должна. Прописался. Расставил мебель.

И ладно бы просто думала, но ведь я чувствую. И вот это хуже всего в этом всём.

Зачем я только позволила тогда довести меня до дома? Мозги отключились, ноги сами шли рядом с ним, а я ловила каждый звук его голоса, будто он читает мне какой-то секретный закон вселенной. А теперь расплачиваюсь.

Теперь я иду вечером домой и постоянно оборачиваюсь. С таким мерзким ощущением, что на меня кто-то смотрит. Что стоит только остановиться — и сзади шагнет тень.

Хотя я же знаю: это неправда. Просто фантазия, разогнанная моей бессонной башкой.

Я накручиваю себя сама.

Но всё равно — плечи поднимаются, дыхание чуть сбивается, а шаг становится быстрее. И внутри будто пустая банка гремит по полу.

А он, наверное, где-то там. В своём хаосе. В своей разорванной жизни.

И, кажется, ему даже в голову не приходит, что вот так исчезать — это больно. И это самая отвратительная часть.

У меня даже подруг толком нет, чтобы с кем-то этим поделиться. Все либо остались в деревне, либо растворились по пути. А я привыкла сама справляться. Или делать вид, что справляюсь.

И вот теперь, лежа на кровати с этим липким комом в груди, я не выдержала. Руки сами, как будто по памяти, набрали номер мамы.

Пальцы дрожали, но это даже приятно — значит, я ещё живая.

Мама осталась в нашей деревеньке — Талдыкорган. Та самая, где я выросла, где каждый знает каждого, где дом наш стоит на краю — с видом на бесконечные поля. Там по утрам пахнет дымом и свежим молоком, а вечером слышно, как собаки переговариваются через дорогу.

А я уехала в Алматы, чтобы учиться. Чтобы вырваться, стать кем-то, построить жизнь. Мама гордилась. Говорила, что я должна жить лучше, чем она.

А её жизнь отличной не назвать, деревня есть деревня.

Огород по весне — спина потом болит так, будто камни таскала.

Коровы — в любую погоду, хоть дождь, хоть жара, хоть снег по колено.

Хозяйство требует всего: времени, сил, нервов. Иногда кажется, что оно и душу забирает по чуть-чуть.

Но мама всегда улыбалась. Говорила:

— Главное, чтобы ты там, в городе, не ломалась. Учись. Дожми. Ты же у меня сильная.

Мы с ней правда хорошо ладим.

На расстоянии даже проще — меньше ссор, больше тепла. Я всегда знала: если совсем плохо, я могу позвонить. И она поднимет трубку, даже если в этот момент доит корову или стоит по колено в грязи у грядок.

И вот сегодня, с этим дурацким сердцем, которое предаёт меня снова и снова, я услышала её голос — тёплый, немного уставший, родной до боли — и сразу стало легче дышать.

— Алло, Арай?

— Мама… — голос дрогнул чуть-чуть, хотя я старалась казаться уверенной. — Как ты?

— Всё хорошо, родная. Ты как там, в Алмате? Учёба, работа? — в её голосе сразу слышалось тепло и забота.

— Да, как обычно… Много дел. Усталость, лекции, практика… — я немного вздохнула. — Всё идёт, мама. А ты как?

— С огородом, коровами, птицей, знаешь, как всегда, — она улыбнулась, и я могла это услышать. — Но главное, что ты учишься, идёшь своим путём.

Я улыбнулась, несмотря на усталость. Эти разговоры всегда немного возвращали меня к дому, к деревне Талдыкорган, к маме, к земле, которая пахнет сеном и свежей травой.

— Я скучаю по тебе, — сказала я тихо.

— И я по тебе, Арай. Но помни: что бы ни происходило, у тебя есть сила и ум, чтобы справиться. Ты всегда умела держаться, даже когда всё сложно.

Я молчала, впитывая её слова. Тепло и забота мамы словно обволакивали меня, давали ощущение, что где-то есть точка опоры. Я не рассказывала ей про Амирa — не могла. Этот странный, спокойный, уверенный парень стал для меня загадкой, и мне самой нужно было разобраться, что это за чувства.

— Спокойной ночи, мама, — наконец сказала я.

— Спокойной, родная. Отдыхай, завтра новый день. И помни — ты не одна.

Я положила телефон рядом и на мгновение закрыла глаза. Сердце всё ещё немного ёкало, но одновременно было тепло. Даже если вокруг хаос, даже если кто-то появился и снова исчез — есть место, где меня ждут и любят. Мама. Далеко, в Талдыкоргане, но рядом в сердце.

Из мыслей меня вырвал гул сообщения. Я взглянула на экран:

«Привет, юристочка. Как твои дела??»

Я чуть приподняла бровь, пальцы зависли над клавиатурой. Ну вот, только успокоилась после разговора с мамой, и тут — это.

«Вы что, пьяный?» — мелькнуло в голове, и я не смогла удержаться, чтобы не написать.

Смотрю на экран и удивляюсь: несмотря на небольшую разницу в возрасте, мы всегда держались на «вы». Всегда была эта дистанция, профессиональная, уважительная, чёткая. А теперь он заявляется, как будто мы старые знакомые, почти друзья. И это сбивает с толку.

— «Прости… ты как всегда так меня читаешь. Единственный человек в жизни, который так умеет, юристочка».

Пальцы сами заскользили по клавиатуре, не спрашивая разрешения у мозга:

«Вы в порядке?»

Сообщение улетело прежде, чем я успела понять, что делаю.

Откуда во мне это? Зачем спрашиваю? Что собираюсь делать с ответом?

Телефон дрогнул в руках почти сразу.

— «Ты спрашиваешь, в порядке ли я… ну… не совсем. Я… эээ… не хочу тебе врать. Я под твоим домом».

Я заморгала. Прочитала ещё раз. И ещё.

— «Шучу, наверное», — добавил он через секунду.

Наверное?!

Я метнулась к окну, словно кто‑то потянул меня за ниточку. Осторожно выглянула из-за шторы. И, конечно, Вселенная обожает такие моменты.

Потому что он там был.

Амир стоял прямо под моим подъездом, прислонившись к перилам маленькой лестницы. В руках телефон, голова немного опущена. Внизу свет фонаря мягко ложился на его лицо — и выглядел он уставшим. Пьяным. И до обидного привлекательным.

Телефон пискнул снова:

— «Ты, наверное, уже смотришь».

Я невольно усмехнулась.

Живу на втором этаже — почти идеально видно.

И он, зараза, тоже поднял голову ровно в тот момент, как я выглянула. Наши взгляды встретились.

Прямо так — через расстояние, через холодный вечер, через этот нелепый, неправильный момент.

Я открыла окно, придерживая раму, чтобы не хлопнуло ветром.

— Вы что здесь делаете? — прошипела я, полушёпотом-полувозмущением, чтобы не услышали соседи.

— Приехал… убедиться, что ты не злишься. — Он поднял руку в почти детском жесте «мир?»

— Я не… злюсь, — выдохнула я и сама не поверила. — Но у меня соседи, Амир! Они видят всё, понимаете?

Он засмеялся. Тихо, виновато. Этот смех опасно грел.

— Извини, юристочка… Я не хотел тебя подставлять. Просто… я подумал… если сейчас не напишу — потом уже не смогу.

— Так вы ещё и писать не могли? — я покачала головой. — Почему вы вообще пьёте?

— А почему ты вообще волнуешься? — спросил он, смотря прямо на меня снизу вверх.

Моё сердце споткнулось на ровном месте.

— Потому что вы стоите под моим окном, — буркнула я, отводя взгляд. — И это… не совсем нормально.

— Ага, значит, если бы я не стоял — тебе было бы всё равно? — он прищурился, как будто пытался поймать мой ответ заранее.

Я закатила глаза.

— Идите домой.

— Уже иду, — вздохнул он. — Только скажи, что не злишься.

— Я не злюсь. Идите.

Он сделал пару шагов назад, потом снова поднял голову:

— Доброй ночи.

Я закрыла окно и прислонилась к стене, чувствуя, как жар поднимается по шее. Зря я тогда позволила ему проводить меня.

Теперь вот стоит под окнами, как главный герой плохой романтической мелодрамы.

Перед соседями стыдно.

Перед собой — ещё больше.

Я ещё пару секунд смотрела вниз, в ту сторону, куда он пошёл. Просто чтобы убедиться, что не свалился с лестницы или не врезался в первый же сугроб. Только когда его фигура окончательно растворилась в темноте двора, я выдохнула и закрыла шторы.

Дом будто вздохнул вместе со мной.

А я отправилась в постель.

Лечь удалось быстро, но толку — ноль.

Сон был скомканный, рваный, как будто кто‑то каждую пару минут дергал за край одеяла. Я то проваливалась, то всплывала, пару раз будто слышала его шаги под окнами или мне просто казалось.

Этой ночью было особенно тревожно из‑за того, что слишком много эмоций осталось не выговоренными.

На утро я чувствовала себя так, словно пила вовсе я, а не он.

Голова тяжелая, тело ватное, мысли будто были перекручены в блендере.

И самое обидное, что я вообще не пью и никогда не пила. Даже шампанское на Новый год обходила стороной. Поэтому всё это чувство «последствий после ночи» — чисто моё воображение, нервная система и перечувствованная драматургия.

Я сидела на краю кровати, уставшая ещё до того, как день начался, и думала только об одном:

Зачем он приходил? И почему это всё так трогает меня?

Ответ пришёл сам собой — точнее, вибрацией, от которой я едва не подпрыгнула.

Телефон завибрировал так громко, что на секунду показалось, будто он собирается провалиться сквозь тумбочку. Я взглянула на экран и ни капли не удивилась.

Амир. Звонок.

Пальцы даже не успели задуматься — я смахнула «принять» почти мгновенно и тут же услышала его голос.

Немного хрипловатый, уставший, но почему‑то такой тёплый, словно я слушаю не телефон, а человека, который стоит в шаге от меня.

— Привет… — тихо сказал он. — Прости. Простите за вчера.

Я закрыла глаза. И что я должна была сказать?

«Да ничего, просто ты пришёл пьяный под мои окна в два часа ночи»?

Но вместо этого я выдохнула и спокойно ответила:

— Доброе утро. И… ничего. С вами всё хорошо сегодня?

Он на секунду замолчал. На ту самую секунду, в которую люди обычно решают — врать или говорить честно.

— Не очень, — наконец сказал он, и голос его дрогнул. — Если честно, совсем не очень. Вчера… я был не в себе. Но я правда хотел тебя… вас… увидеть.

Я незаметно для себя села ровнее.

— И зачем? — спросила я тихо. — Зачем вам было меня видеть именно ночью?

Он вздохнул.

— Потому что вы — единственный человек, который смотрит на меня… нормально. Не как на идиота, который проиграл всё, что мог. И не как на потерянное дело.

Пауза.

— А вчера… просто стало очень одиноко.

Он продолжил ещё тише:

— Я хотел поблагодарить. И… наверное, услышать ваш голос. Хоть немного.

Я опустила взгляд на одеяло, морщинки от сжатых пальцев. Ком внутри груди стал чуть тяжелее, но уже без боли. Скорее — с каким‑то странным теплом.

— Вы же понимаете, что так нельзя, — сказала я мягко. — Ночью, пьяным… к моему дому.

— Знаю, — он снова вздохнул. — Поэтому и звоню. Чтобы сказать это трезвым голосом. И извиниться нормально.

Он замолчал на миг, потом чуть неловко добавил:

— Вы… очень сердитесь?

— Немного, — ответила я.

— Тогда с меня извинительный ужин! — вдруг заявил он, будто это было решением всей вселенной. — И это не обсуждается.

Я улыбнулась, чуть смущённо. — Встретьте меня с работы.

— Понял! Принял! — почти торжественно отозвался он. — Будет сделано, миледи.

После этого мы ещё немного поболтали, смеялись над мелочами и обсуждали рабочие дела, а потом я вздохнула и сказала, что пора собираться на учебу и работу.

Я встала, потянулась, будто растягиваясь после долгого сна, и направилась на кухню. Завтрак был простым: тост с авокадо и чашка крепкого чёрного кофе. Но пока я нарезала хлеб, почувствовала, как во мне что-то шевельнулось — странный, почти животный порыв.

Я поставила кофе на стол, немного уставилась в окно, наблюдая, как февральское утро мягко освещает улицу. И внезапно осознала: это чувство, которое появляется редко, когда нужно защищать кого-то. Моё сердце как будто само решило, что я должна быть рядом.

«Я попробую ему помочь», — пробежало через мысли, тихо, но уверенно. И это не было хвастовством или фантазией — это было что-то большее, инстинкт, который просыпался, когда дело касалось тех, кому нужна помощь.

Я вышла из квартиры, забрав сумку с документами и направилась в университет. Утро было свежим, город ещё просыпался, а я шла быстрым, уверенным шагом, слушая собственное дыхание и скрип каблуков по асфальту. Дорога до универа пролетела быстро — мысли о делах, лекциях и предстоящих практиках держали меня в рабочем ритме.

Я зашла в аудиторию, села на привычное место у окна и раскрыла конспект. Лёгкий солнечный свет пробивался через стекло, подсвечивая страницы, а я сама вдруг заметила, что почему-то улыбаюсь. Такое лёгкое, почти невесомое чувство, будто что-то светится в душе, хотя вокруг обычный серый день.

Лекция начиналась обычно — аудитория наполнялась сонными студентами, некоторые ещё пытались досыпать, кто-то набирал конспекты в ноутбук. Но сегодня было что-то странное: с первых минут стало ясно, что мальчики в аудитории настроены на совсем не учебный лад.

Один парень с задней парты шептался с другом, показывая что-то в телефоне. Другой стучал ручкой по столу, создавая ритм, будто был диджеем собственной мини-оркестровой импровизации. Несколько ребят переговаривались между собой, перебивая преподавателя, и смех периодически рвал тишину, как будто кто-то пустил внутреннего хулигана в аудиторию.

Преподаватель, видимо, был готов к подобному, но его терпение явно было на исходе. Металлический голос попытался обуздать шум:

— Ребята, давайте уважать друг друга и сосредоточимся на материале, — но едва произнёс это, как кто-то снова засмеялся, и один из мальчиков сделал «короткую насмешку», подталкивая соседей.

Я наблюдала за этим тихо, чувствуя нарастающее раздражение — больше не к преподавателю, а к этим шалопаям, которые превращали лекцию в цирк. Вот оно, взрослое чувство ответственности, смешанное с профессиональным инстинктом. Я могла бы вмешаться, сделать замечание, но понимала — это не моя зона сегодня.

Аня рядом заметила моё напряжение:

— Ты сегодня как будто… в режиме «серьёзная юристочка», — прошептала она, едва сдерживая улыбку.

Я слегка вздохнула и вернулась к конспекту, стараясь не обращать внимания на хулиганов, но всё равно ловила себя на мысли: с такими ребятами любая лекция превращается в испытание терпения.

В голове промелькнула мысль: «Но Амир ведь… наверняка такой же. Несобранный, пьющий, хулиган. По его костяшкам видно». Я вздохнула про себя и попыталась успокоиться: «Нет, он меня не бесит… хотя нет. Он меня бесит. Раздражает. Он — лишь мой рабочий интерес».

Я старалась удерживать разум в рамке логики, повторяла себе: я здесь не ради флирта, не ради игр, не ради эмоций. Я приехала учиться. Учиться, а не плутать между парнями и ситуациями, где только страсти, а никакой стабильности.

Пока я думала об этом, парни постепенно успокоились. Я почти не общалась с ними и в целом с курсом — мне было не до болтовни. Моя цель была проста: учёба, практика, знания. Всё остальное можно было оставить на потом.

После лекции я медленно сложила тетради в рюкзак, проверила, что ничего не забыла, и направилась к выходу. На улице ветер трепал волосы, но я не обращала внимания — мысли были уже на работе, на задачах, что ждали меня в юридической клинике. Каждый шаг по знакомым улицам был как маленький ритуал: вдох, выдох, сбор мыслей, подготовка к дню, где снова придётся разбирать чужие проблемы и находить решения.