Хельга Хобб Не твоя роль

Глава 1

Знаете, как обычно говорят: он появился в самый трудный момент моей жизни и... Но нет. Эрик не появился как знамение. У меня был совершенно обычный период. Я шлифовала тексты, снимала квартиру на острове Рузвельта, откуда каждое утро уезжала на Манхэттен в кабине фуникулера, зависая над Ист-Ривер. Я пила правильный кофе, иногда — неправильный мартини с подругами. Я просто жила свою молодость.

Мой почтовый ящик пополняется заказами на переводы постоянно. Учить язык я нала еще в школе, тогда он стал для меня целью.

После школы я поступила в Колумбийский, академичный, строгий и консервативный, как раз самое место, чтобы бунтовать получая фундаментальное образование. Я хотела хвастаться этим дипломом. Хотела доказать своей подростковой любви, что достойна. После учебы мне казалось, что мир у моих ног. Меня рекомендовали как хорошего переводчика с правильным знанием языка и тонкостей культуры. Заказы шли, переводы на книги, статьи, субтитры для фильмов и самое сложно деловые переговоры, но они хорошо оплачиваются и я смогла снять хорошую квартиру на острове Рузвельта. Мне нравится это спокойствие и тишина в пяти минутах от безумного Манхэттена. Каждый раз любуясь закатным блеском на Крайслер-билдинг из своего окна я думаю о том, что слова - это мой мост в небо.

Последний год был очень напряженным. Очень много книг, очень много живых переводов. Пару раз я даже летала для этого в Южную Корею. И на несколько конференций в Европу. И кажется совсем не прогадала с выбором образования и работы.

В пятницу мы собрались отметить день рождения Эстер. Моей подруги со времен Университета. Это было на междисциплинарном курсе «Культура Восточной Азии в мировом искусстве». Я пришла за знаниями о языке и контексте, а Эстер - чтобы изучить корейский фарфор и современное искусство. Она была модной, а я за словом в карман не лезла. На том мы и сошлись. После выпуска Эстер стала работать арт-консультантом в частной галерее в Челси. Она же очень повлияла на мой стиль. Хотя сам она любит говорить так: «Тебе просто нужно было показать направление, ты и сама знаешь что делать». Ну понимаете? Как в нее можно не влюбиться.

Эстер ходячая книга знакомств и связей. Поэтому ее день рождения, 25 день рождения, мы отправились праздновать в «Marquee». Любимое место «золотого» списка. Здесь и началась история, которая может произойти с каждой.

Я запомнила ночь нашего знакомства только потому, что это был день рождения Эстер. Внутри было настолько тесно от амбиций и парфюма, что воздух казался густым. В тот момент, когда мне позвонил мистер Пак, один очень настойчивый агент из Сеула, я была готова благодарить богов за повод сбежать из эпицентра басов.

На улице было прохладно. Нью-Йорк не бывает тихим, он просто меняет тональность с крика на хриплый шепот.

— Алло! Мистер Пак, — я прижала трубку к уху, стараясь, чтобы мой голос не выдал два бокала шампанского, выпитых на голодный желудок. — Какая неожиданность. Что случилось?

Надо отдать ему должное: он привык работать с американцами. Иначе мой тон — смесь усталости и фамильярности — стоил бы мне контракта. А я не хотела терять корейские контракты. Ведь они - это маленькие шаги к моей мечте юности.

— Госпожа Нина! Добрый вечер... — он замолчал, явно сверяясь с часовым поясом. — Ох, ночь! У вас же глубокая ночь!

— Вы очень проницательны, мистер Пак.

Я ждала, пока он перейдет к делу, рассматривая свои туфли. В этот момент дверь клуба открылась, и на тротуар вышел мужчина. Белая рубашка, засученные рукава, взгляд человека, которому тоже осточертел этот шум. Он достал пачку сигарет. Интересно, у меня в трубке на том конце висит Мистре Пак, а незнакомца, бьюсь об заклад зовут мистер Ли.

— Госпожа Варт, у нас новый проект. Большая книга. Вы себя зарекомендовали как очень тонкого стилиста. Перевод не горит, но объем...

Пока Пак расписывал детали, я, повинуясь внезапному импульсу, подошла к незнакомцу. Просто протянула два пальца, имитируя жест курения. Он молча достал сигарету, протянул мне и щелкнул дорогой зажигалкой. В трубке повисла тишина.

— Алло? — выдохнула я вместе с дымом.

— Вы... курите? — голос Пака звучал так, будто я только что призналась в краже национального достояния Кореи.

— Это проблема? — я приподняла бровь, глядя в глаза мужчине с зажигалкой. Тот едва заметно усмехнулся.

— Нет! — на той стороне я услышала ответный лязг зажигалки и глубокий вздох. Ох уж эти нормы корейской этики. — Вовсе нет. Я просто... тоже закурил. Ну так что, вы возьметесь?

— Пришлите детали на почту. Если это научный трактат по экономике — я сразу пас.

Я отошла на пару шагов от незнакомца, чувствуя на себе его взгляд.

— Нет, это художественная проза. Основано на реальных событиях. Оплата по высшей ставке, — заверил Пак.

— Жду письмо. Доброй ночи, мистер Пак.

Я нажала отбой. Сумасшедший ритм. Сколько времени сейчас в Сеуле? Утро?

Мой «сообщник» по перекуру продолжал изучать меня в упор. Свет уличного фонаря падал на его руки: предплечья были плотно забиты татуировками — сложный геометрический узор, уходящий под манжеты.

— Эрик, — представился он. Голос у него был под стать этой ночи — низкий и с легкой хрипотцой.

— Нина.

— И господин Пак, — добавил он, кивнув на мой телефон.

— Я переводчик. Издержки профессии.

— Слишком много информации для одного перекура, — Эрик затянулся, и в уголках его глаз появились мелкие морщинки — он смеялся.

— И то верно. Спасибо за сигарету.

Я затушила окурок о край урны. Секс и флирт сегодня в мои планы не входили. Я развернулась и исчезла за тяжелой дверью клуба, оставив незнакомца в облаке дыма и нью-йоркского шума.

Тогда я еще не знала, что этот человек с геометрическими татуировками — единственный, чьи слова я не смогу перевести правильно. Потому что у него не было подстрочника. Только чистая, пугающая прямота, которая спустя полгода разрушит мой привычный мир.

На полпути к подругам я замерла. Музыка долбила в спину, а перед глазами все еще стоял разворот его плеч. «Нина, не будь дурой. Иди и возьми его номер. В конце концов, иметь вариант — еще никому не мешало», — прошептал внутренний голос, который обычно просыпался после второго бокала.

Повинуясь этому импульсу, я развернулась на каблуках и, толкнув тяжелую дверь, снова вылетела в прохладный воздух Манхэттена. Эрик уже направлялся к черному внедорожнику, припаркованному у тротуара. Дверь перед ним предупредительно держал водитель в темном костюме.

Боже, это выглядело слишком по-сериальному. Словно я в дораме. На секунду мне захотелось трусливо юркнуть обратно в темноту клуба, но ноги уже несли меня вперед.

— Эй!

Что? Я только что крикнула ему «эй»? Серьезно?

Эрик остановился и медленно обернулся. На его лице промелькнула улыбка — нет, не насмешка, скорее легкое, почти снисхождение.

— Еще одну? — он вопросительно приподнял пачку сигарет.

— Нет. Дай телефон, — я уверенно протянула руку, стараясь, чтобы пальцы не дрожали.

Самое интересное, что он не задал ни одного вопроса. Без малейшего колебания он достал смартфон и вложил его в мою ладонь. Экран был на корейском, пальцы действовали интуитивно. Я быстро вбила свой номер, пометив себя максимально нагло:

«Нина. Трудности перевода». Сделала дозвон на свой и вернув ему телефон, развернулась и, не дожидаясь ответа, почти бегом скрылась за дверями клуба. Я не оглядывалась. Я не знала, что он смотрит мне в след. Я не знала, позвонит он или нет, но «бабочки» в животе не покидали меня весь оставшийся вечер.

Глава 2

Через пару дней после той безумной ночи у клуба мой телефон, сиротливо лежавший на краю рабочего стола среди стопок раскрытых словарей, вибрирующе ожил.

На экране высветилось лаконичное, сухое:«Кофе?».

Отправитель: Мистер Ли (не Ли).

Я смотрела на этот короткий вопрос ровно три минуты, подперев подбородок ладонью. В нем не было дежурных американских заигрываний, глупых смайликов или светской шелухи — только прямое, почти деловое предложение.

В Нью-Йорке приглашение на кофе — это всегда либо начало крупной сделки, либо начало красивого, но неизбежного конца.

Я мысленно взвесила оба варианта, внутренне усмехнулась своей безрассудности и согласилась.

Пятизвездочный отель The Lowell на Верхнем Ист-Сайде встретил меня сдержанным, едва заметным кивком швейцара в безупречной ливрее и тяжелым, обволакивающим запахом дорогого табака, смешанного с тончайшим ароматом свежих белых лилий. Я поднялась по лестнице на второй этаж, чувствуя, как подошвы моих кед буквально тонут в глубоком, бесшумном ворсе ковров.

В знаменитом чайном салоне The Pembroke Room не существовало суеты. Здесь нью-йоркское время текло совершенно иначе — медленно, тягуче, как густая янтарная патока, под приглушенный аккомпанемент едва слышного звона старинного фарфора и негромких, монотонных разговоров респектабельных мужчин о котировках акций, индексах и антиквариате.

Эрик — мой «не-Мистер-Ли» — выбрал самый уединенный столик в углу, у огромного окна с видом на утопающую в мягком свете 63-ю улицу. Он сидел идеально прямо, расслабленно, но собранно, просматривая какие-то графики на планшете. На нем был темно-синий пиджак из шерсти такого безупречного качества и тонкой выделки, что при каждом движении ткань отливала благородным шелковым блеском. Никакого галстука, верхняя пуговица белоснежной рубашки небрежно расстегнута. Это был тщательно выверенный образ человека, который настолько уверен в собственной абсолютной власти и статусе, что может позволить себе роскошь легкой небрежности.

В своих поношенных белых конверсах, узких темных джинсах и простом шерстяном полупальто я выбивалась из этой консервативной, роскошной картины, как жирная чернильная клякса на чертеже дорогого архитектора. Но это не могло заставить меня спасовать или смутиться. Бывали мы в таких местах, плавали, знаем, как держать лицо под прицелом оценивающих взглядов.

— Ты выбрал самое тихое место в Нью-Йорке, — сказала я вместо приветствия, уверенно садясь в глубокое кресло напротив него.

«Человек-уверенность» плавно отложил планшет в сторону и поднял на меня взгляд. Его темные глаза были холодными, проницательными и пугающе глубокими. В ту же секунду у меня в животе заплясали те самые ядовитые, щекочущие бабочки, которые обычно предвещают скорую, разрушительную бурю.

— Здесь невозможно подслушать чужие секреты, Нина. Но здесь очень удобно рассказывать свои, — он едва заметно улыбнулся уголками губ, и эта мимолетная улыбка показалась мне опаснее любого хмурого взгляда.

— О, я и не знала, что у нас на повестке дня вечер откровений, а то обязательно бы прихватила парочку тайных грехов с собой, — я парировала удар, откинувшись на спинку кресла. — Может, просто начнем с малого? С американо, например.

В этот момент к нашему столу бесшумно, словно призрак, подошел пожилой официант в накрахмаленной рубашке и белоснежных перчатках. Он смотрел на Эрика с той глубокой степенью искреннего почтения, которая на Манхэттене покупается лишь десятилетиями безупречного сервиса и неприлично щедрыми чаевыми.

— Ваш американо и десерты, мистер Мун. Желаете что-нибудь еще? — голос официанта был едва громче шороха книжных страниц.

Так я впервые узнала его настоящую фамилию. Мун. Коротко, как удар хлыста. Остро. Идеально подходяще к его жесткому профилю. Он не стал представляться официально, не выкладывал на стол визитки — он просто позволил миру вокруг него выдать эту информацию. Мун.

— Ну, раз уж нужно чем-то поделиться, а номер свой я уже нагло оставила в твоем телефоне, то вот мой главный секрет, — я заговорщицки подалась вперед, почти касаясь краем фарфоровой чашки его личного пространства, и шепотом указала на принесенные тарелки с пирожными. — Помимо маниакальной любви к корейскому языку и желания наряжаться, я обожаю обжигающе черный кофе и очень, очень вредные углеводные десерты.

Эрик негромко, хрипло засмеялся. Это был не вежливый, дежурный смех бизнесмена на рауте, а короткий, искренний и очень плотский звук. Он тоже подался вперед, опираясь локтями о стол и сокращая дистанцию между нашими лицами до опасного, интимного минимума.

— Какие именно корейские языки тебе так сильно нравятся, Нина? — произнес он, делая акцент на слове «языки» и глядя мне прямо в губы.

Я едва не поперхнулась обжигающим кофе. Это был тонкий, прямой, филигранный флирт, острый как хирургическое лезвие. Чувствуя, как лицо стремительно заливает жаркая краска, я продолжала смотреть на него, а он откровенно наслаждался моей минутной слабостью, ловя каждое изменение моего дыхания. В ту самую секунду на Верхнем Ист-Сайде я отчетливо поняла: этот мужчина не просто берет то, что хочет. Он обладает редким, пугающим даром заставлять тебя саму безумно хотеть всё ему отдать.

После кофе мы разошлись в разные стороны, растворившись в нью-йоркской толпе. Но внутри меня бабочки уже вовсю расправляли свои крылья, требуя продолжения этой опасной игры.

На следующий день Эстер ворвалась в мою маленькую квартиру на острове Рузвельта ровно в восемь часов утра, нарушая все мыслимые границы.

— Я хочу знать подробности! Все! Живо вставай! — ее звонкий голос ворвался в комнату вместе с шумом открывающихся штор.

Я с трудом оторвала голову от подушки, проклиная тот день, когда по доброте душевной дала ей дубликат ключей.

— Я уснула всего пару часов назад, Эстер — мой голос звучал так, будто я только что выбралась из глухого удушливого подземелья. — Я переводила до шести утра. У меня глаза в кучу.

— Одевайся. Пойдем пить кофе. И подробности. Подробности в студию!Через пятнадцать минут, наспех натянув свитер, шарф и угги, мы вывалились на прохладную улицу. Остров Рузвельта в этот ранний час напоминал идеальные декорации к уютному инди-фильму: густой, молочный туман лениво полз над серой гладью Ист-Ривер, в небе кричали чайки, а с моста Куинсборо доносился далекий, убаюкивающий гул просыпающихся машин.

Мы зашли в наш привычный, пропахший корицей «Старбакс». Ребята за стойкой, знавшие нас наизусть, начали собирать наш заказ, стоило нам только переступить порог и звякнуть дверным колокольчиком. Взяв большие стаканы и бумажный пакет с пончиками, мы уселись в глубокие, потрепанные кресла у огромного окна.

— Ну? Кто он? Что он? Выглядит как бог? — Эстер буквально вибрировала от любопытства, едва не проливая свой латте.

— Он просто очень... сексуальный мужчина, — ответила я, глядя на свое бледное отражение в витрине и вспоминая его тяжелый взгляд.

— Для человека, который профессионально занимается текстами и смыслами, ты сегодня удивительно косноязычна и бедна на эпитеты, Нина.

Я коротко засмеялась, едва не подавившись сладким пончиком.

— Ладно, сдаюсь. Его зовут Эрик Мун. И он точно не из местных, это считывается мгновенно. Он совсем не похож на расслабленных «американских корейцев» из Квинса. В нем есть эта... особенная полуостровная жесткость, опасная порода, которую они там на востоке умеют очень изящно прикрывать дорогим западным лоском. Сказал, что прилетает в Нью-Йорк исключительно по делам бизнеса.

— Мун? — Эстер замерла, хищно прищурив глаза. Как арт-консультант, она знала многие крупные азиатские фамилии, покупающие искусство на аукционах. — Негусто. Хочешь, я поспрашиваю у наших ребят из юридического отдела галереи? Они вечно копают под корейские фонды.

— Нет! — я отрезала это так быстро и жестко, что сама удивилась своей реакции. — Не надо ничего копать, Эстер. Это просто ни к чему не обязывающий флирт. Кофе в Нью-Йорке вообще ничего не значит, ты же знаешь. Мы просто насладились красивым моментом «здесь и сейчас».

Мы обе уткнулись взглядами в панорамное окно, каждая погрузившись в свои мысли. Серые воды реки текли мимо, унося обрывки тумана.

— Любые расспросы всегда, так или иначе, доходят до ушей того, о ком спрашивают. Оно того не стоит, — я мягко улыбнулась подруге, закрывая тему.

Мы плавно перешли на обсуждение нового нелепого бойфренда Миа, старшей сестры Эстер — какого-то бедолаги Филиппа, который из кожи вон лез и брал кредиты, чтобы просто соответствовать уровню их обеспеченной семьи. Мы перемывали ему косточки, искренне смеялись, но где-то глубоко внутри меня, на самой грани сознания, продолжал вибрировать низкий, хрипловатый голос Эрика, вкрадчиво спрашивающий меня про «корейские языки».

Спустя еще пару дней мой «не Мистер Ли» лаконично предложил ужин. Это был скрытый от посторонних глаз, крошечный суши-бар в промышленных переулках Трайбеки — из тех закрытых мест, где напрочь отсутствуют вывески, а на входе суровому хостес нужно назвать имя, которое знает лишь очень ограниченный, элитарный круг людей.Внутри царил глубокий приглушенный свет, абсолютный японский минимализм в темном дереве интерьера и резкий запах свежего корня имбиря, смешанный с тонким ароматом горячего элитного саке. Осязаемое, электрическое напряжение между нами росло с каждым синхронным движением бамбуковых палочек. Мы весь вечер нарочито говорили о полных пустяках — о разнице между наглыми сеульскими и безумными нью-йоркскими таксистами, о старом виниловом джазе, о происхождении его татуировок. Но на самом деле, через эти пустые слова, мы оба говорили лишь об одном — о том, что неизбежно произойдет между нами ровно через час.

А потом случилась наша первая ночь в его роскошном пентхаусе.

Если Нью-Йорк — это яростные, ревущие бетонные джунгли, то огромная двухэтажная квартира Эрика была смотровой площадкой бога, парящего высоко над ними. Колоссальные стеклянные окна от пола до потолка превращали ночные огни мегаполиса в миллиарды рассыпанных по черному дорогому бархату бриллиантов. Я вошла в эту звенящую пустоту и замерла у самого края, физически чувствуя его тяжелый, раздевающий взгляд, медленно скользящий по моей спине.

На мне в тот вечер было строгое, но сводящее с ума черное бархатное платье-миди. Эта ткань, глубокая, плотная и словно поглощающая весь свет в комнате, казалась лишь временным, хрупким барьером перед его внутренним жаром. Высокий воротник-стойка полностью, до самого подбородка, скрывал мою шею, но именно эта глухая закрытость парадоксальным образом сильнее всего подчеркивала изящную линию моих плеч. Длинные узкие рукава с пышными манжетами, строгая плиссированная юбка, которая мягко, шелковисто колыхалась при каждом моем шаге, на долю секунды открывая плотные черные колготки. В этом образе я чувствовала себя редкой, безумно дорогой драгоценностью в глухом темном футляре, который он вознамерился открыть прямо сейчас. На своих условиях.

Эрик бесшумно подошел сзади и помог мне снять тяжелое пальто. Его горячие пальцы всего на секунду дольше положенного задержались на моих ключицах, но этого мимолетного импульса хватило, чтобы по телу прошла крупная дрожь.

Он не задал ни одного вопроса. Ему не нужны были глупые устные разрешения. Без малейшего колебания он жестко притянул меня к себе за талию, сминая бархат платья. Мои ладони сами легли ему на широкие предплечья. Я чувствовала под пальцами небрежно засученные рукава его плотной рубашки, дорогую текстуру ткани и прямо под ней — рельефные, резанные геометрические узоры его татуировок. Это был мой личный, сводящий с ума фетиш.

Мы не произнесли ни слова. Наш секс в ту ночь не имел ничего общего с кинематографичной нежностью или романтикой. Это был чистый, первобытный голод. Настоящая стычка двух сильных людей, которым в постели наконец-то не нужно притворяться и держать марку перед обществом. Да, согласна, звучит как банальная сцена из дешевого любовного романа, я и сама раньше считала подобные описания слащавой чушью для дурочек. Но в ту ночь, на огромной кровати над бездной Манхэттена, я лично убедилась: если мужчина так чертовски, до умопомрачения хорош в этом деле, как Эрик, то все избитые слова про «страсть», «животный магнетизм» и «безумие» мгновенно обретают свой истинный, пугающий смысл.

Он был абсолютным мастером контроля. Он безупречно знал, где именно нужно нажать, как удержать, как замедлить темп и как в один миг довести до того самого критического края, где в разорванной голове не остается ни одной мысли — ни на английском, ни на корейском. Внутри звенел только чистый, глухой звук колоссального удовольствия, полностью перекрывающий монотонный шум огромного города за стеклом.

Мы могли часами сидеть прямо на полу в его роскошной гостиной после ужина. Я — в его огромной белой рубашке на голое тело, пахнущей его телом, он — в одних свободных спортивных штанах, устало откинув голову на кожаное основание дивана и закрыв глаза. Тишина между нами в такие моменты была плотной, осязаемой, но удивительно комфортной.

Наши сумасшедшие рабочие графики пересекались в Нью-Йорке короткими, ослепительными вспышками. Иногда мы встречались в его стерильном, глянцевом пентхаусе, а иногда, совершенно не предупреждая, он сам посреди ночи приезжал ко мне на остров Рузвельта.

Моя маленькая, забитая книгами уютная квартира была для него совершенно другим, почти фантастическим миром. Он заходил в прихожую, мгновенно заполняя собой и своей тяжелой энергетикой всё скромное пространство, и неизменно оставлял после себя очередную бутылку дорогого односолодового виски на моем простеньком кухонном столе из Икеи. Эта бутылка смотрелась там так же дико и неуместно, как сам Эрик Мун среди моих глиняных горшков с фиалками и бесконечных стопок лингвистической литературы. Каждый раз, возвращаясь домой и замечая эту бутылку, я невольно улыбалась. Это был его личный, животный способ незаметно пометить территорию. Фирменный знак: «Я хозяин здесь, даже когда меня физически нет рядом».

Я знала его имя. Я знала рельеф его тела гораздо лучше, чем тексты своих самых удачных переводов. Но я абсолютно ничего не знала о том, кто и какая колоссальная империя стоит за его спиной. Я принципиально не гуглила его фамилию в интернете — и делала это вовсе не из-за равнодушия, а из какой-то осознанной, чистой жадности. Мне было более чем достаточно того Эрика, который наизусть помнил, что я пью исключительно экстра-крепкий американо без единой ложки сахара, и который лучше всех в мире знал, как заставить меня напрочь позабыть мое собственное имя.

Это был чистый жар, густой пар и полная, абсолютная потеря реальности. А после — ленивое утро в смятых, влажных простынях, когда яркий солнечный свет безжалостно заливает комнату, а мы просто лежим, намертво переплетясь ногами, до последнего не желая возвращаться в скучный реальный мир.

Мы никогда не отмечали вместе праздники. Не прогуливались под ручку по аллеям Центрального парка, глупо держась за пальцы, как влюбленные подростки. Мы принципиально не строили совместных планов на февральский отпуск. Пару раз мы случайно сталкивались в элитных, людных ресторанах Манхэттена во время важных деловых обедов — он сидел в окружении Американских партнеров в строгих костюмах, я — со своими клиентами-издателями или семьей Эстер. В такие моменты мы лишь обменивались мимолетными, ледяными формальными кивками, словно едва знакомые люди, а уже через два часа встречались в моей тесной квартире, чтобы с хриплым рыком срывать друг с друга одежду прямо в коридоре.

Или те редкие, пронзительные моменты на пожарной лестнице закрытого клуба «Bee», прямо перед его частыми отъездами из Нью-Йорка в Сеул. Мы молча курили одну сигарету на двоих, передавая ее из рук в руки, перед тем как снова надолго разойтись по своим разным, непересекающимся жизням. Сизый дым, приглушенный неоновый свет и его тяжелая, горячая ладонь, которая абсолютно собственнически лежала на моем колене.

Это были максимально странные, непривычные для меня отношения, в которых не было места банальной романтике, но боже, насколько же они были комфортными! Знаете, как это бывает: ты общаешься с человеком на пике страсти, но намеренно, осознанно не спрашиваешь о названии его финансового холдинга, стоимости акций или количестве братьев и сестер. Зато ты наизусть знаешь, какой именно марки виски он пьет, когда у него сдают нервы, в какой день он набил свою первую геометрическую татуировку (это был его жесткий, личный акт протеста против консервативной семьи чеболей) и почему он так пугающе идеально, без малейшего акцента говорит по-английски.

Эрик вписался в мою нью-йоркскую жизнь просто безупречно. Он стал моим тайным, самым сильным допингом. Допингом без глупых клятв, обязательств и бытовых сцен, но на все сто процентов закрывающим все мои внутренние потребности.

Полгода чистой, умопомрачительной страсти. Полгода абсолютного, безопасного комфорта в режиме «здесь и сейчас» пока я просто, затаив дыхание, ждала очередного короткого звука уведомления на своем телефоне. Потому что я точно знала: когда этот звук придет, весь этот огромный, безумный Нью-Йорк снова будет принадлежать только нам двоим.