Яков Канявский Вкус свободы

Другой вопрос – об унижении. Это очень многоплановый вопрос, потому что унижение чувствует тот, кто хотел бы действовать по своей воле, но вынужден действовать по чужой, или кто рассчитывает быть равным, но оказывается не равным, в подчинённом положении. Думаю, те, кто говорит об унижении, говорят чистую правду, у них есть на это основания. Но, с другой стороны, люди, которые получили возможность участвовать в каких-то международных проектах, начали ездить на конференции, смогли спокойно приглашать сюда зарубежных коллег, вряд ли вспоминают это время как время унижения. Да, экономически тяжёлое время, но это вряд ли было временем унижения.

Ж: – Как вы считаете, какой главный урок мы должны вынести из развала СССР?

Александр Филиппов: – Вопрос простой, но ответ опять сложный. Самый первый: кто такие «мы»? Люди, которые голосовали за сохранение Советского Союза, и люди, которые подписали Беловежские соглашения, – это очень разные «мы». Я думаю, что один из главных уроков – то, что в какой-то момент от нас ничего не будет зависеть. И, если мы этого не хотим, нам нужна политическая бдительность. Потому что в реальной политической жизни бывают такие ситуации, когда на гребень волны выносит людей, образующих такое альтернативное «мы» по отношению к тем, кто этих людей выдвинул.

Второй момент, который нужно осознать: в политике не бывает ничего навсегда. И даже если кажется, что всё, подвели черту, этого больше не будет, невозможно вернуться назад, – это неправда. Нет ничего непоправимого. Распад Советского Союза казался непоправимым, но это не так. И худшие последствия этого распада не оказались непоправимыми. Поэтому хорошо, когда воля побеждает разум…

А вот как о событиях второй половины 1991 года подробно поведал экс-президент Белоруссии Станислав Шушкевич в интервью, которое он дал Алексею Чаленко.

А. Ч.: – Как вы оцениваете роль Ельцина в тех событиях? Да и вообще его роль в истории, если судить с позиций сегодняшнего дня?

Станислав Шушкевич: – Роль Ельцина огромна. Именно он разгромил ГКЧП, именно ему все мы обязаны падением коммунистического режима. И я с горечью наблюдаю, как недостойно порой относятся к этой колоссальной исторической личности. Несправедливая, огульная критика стала особенно заметна почему-то в дни празднования юбилея Горбачёва.

Я к Ельцину отношусь в высшей степени уважительно. Это настоящий русский человек, архетипический образ. Да, мог выпить, любил застолье, но о деле не забывал никогда. Никогда не изменял себе, жёстко отстаивал свою точку зрения. Жаль, что ему не хватило здоровья воплотить намеченное…

Суть политики Ельцина: хватит заботиться о родине, давайте заботиться о людях.

Замечательный был человек! Я до сих пор ко дню рождения Ельцина отправляю открытку его вдове. Светлая память Борису Николаевичу!

А вот Горбачёва я не поздравляю.

А. Ч.: – Когда ГКЧП проиграл, вы понимали, что СССР обречён?

Станислав Шушкевич: – Предчувствий подобного рода у меня не возникало, но события развивались стремительно. После провала ГКЧП Верховный Совет Беларуси осудил попытку переворота и принял декларацию о суверенитете республики. Но даже тогда трудно было предположить, что СССР прекратит существование.

А. Ч.: – В декабре, когда состоялась знаменитая встреча в Вискулях, вы уже были полноценным руководителем Беларуси. Как и кому пришла идея устроить эту встречу, итогом которой стал распад СССР?

Станислав Шушкевич: – Не хочу показаться нескромным, но идея собраться принадлежала мне. Но вовсе не потому, что я замахнулся на глобальные задачи исторического масштаба. Мне просто нужно было не допустить, чтобы зимой 91–92‐го годов население Беларуси замёрзло в своих квартирах – проблему отопления нужно было решать. С тогдашним главой правительства Кебичем мы искали выход из сложной ситуации, когда хозяйственные связи большой страны уже в значительной степени были разрушены, а новые не образовались.

Я искал возможности встретиться с Ельциным без «лишних ушей», чтобы нам никто не мог помешать вести переговоры. Такой случай представился 20 октября 1991 года в Ново-Огарёве, где проходило совещание по новому Союзному договору. После очередного заседания мы шли по территории, и я пригласил Бориса Николаевича на охоту в Беловежскую Пущу.

А. Ч.: – А как присоединился Кравчук?

Станислав Шушкевич: – Когда Ельцин согласился, я сказал Кебичу, что одеяло на себя тащить не стоит, предложил позвать и Леонида Макаровича. Кебич созвонился с премьером Украины Фокиным и сообщил мне, что Кравчук с удовольствием к нам приедет.

Я позвонил Борису Николаевичу, и мы договорились, что в Вискулях соберутся три делегации во главе с руководителями России, Украины и Беларуси.

А. Ч.: – Тогда было понятно, что на этой встрече решится судьба СССР?

Станислав Шушкевич: – У нас сложилась странная ситуация. Россия выражала готовность помочь нам с углеводородами, однако договорённостей между республиками было недостаточно. Требовалось согласование с союзным руководством. Абсурд: президент России не мог сам решить, помогать ли Беларуси, без одобрения президента еле дышащего государства.

Нас такое положение не устраивало, поэтому мы взяли на себя смелость сформулировать свою позицию в виде документа. Все формулировки вырабатывались в Беловежской Пуще, основное положение было предложено Геннадием Бурбулисом и не претерпело никаких уточнений.

Именно тогда я стал уважать советских философов, понял ценность философского образования – Бурбулис ведь философ. Его знаменитую фразу, что СССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает своё существование, я буду помнить всю жизнь. И на смертном одре её повторю. Вся суть исторического момента вложена в эти слова, весь смысл происходившего!

Роль Геннадия Бурбулиса огромна. Беловежские соглашения строились вокруг этой его исчерпывающей фразы. Возникали споры вокруг тех или иных слов, текст совершенствовался, но стержень оставался незыблемым.

Помню, слово взял Ельцин. Он сказал про фразу Бурбулиса, что на эту кость нужно нарастить мясо, чтобы у международных экспертов не возникло никаких вопросов.

В течение 4–5 часов мы отработали все положения. Эксперты предоставили проект соглашения из 18 статей, мы довели его до 14 и преамбулы. Документ получился чётким, ясным, юридически выверенным.

А. Ч.: – Скажите, а почему в Вискулях не было Назарбаева? Притом, что Казахстан считался весьма важной республикой на карте СССР?

Станислав Шушкевич: – Хорошо, что не было Назарбаева. Я считаю, у него тогда была лицемерная позиция.

Мы с ним связались в первый день пребывания в Беловежской Пуще, пригласили для разговора. Он в тот момент был на пути в Москву, но пообещал, что прилетит к нам.

Позже выяснилось, что Горбачёв его отговорил лететь в Беларусь. Связь с Назарбаевым перестала работать, таким образом он уклонился от принятия важных решений, ускользнул. Да и хорошо, что так случилось…

8 декабря шесть человек (в алфавитной последовательности по странам) Шушкевич, Ельцин, Кравчук вместе с Кебичем, Бурбулисом и Фокиным подписали главный документ – Соглашение о создании Содружества Независимых Государств. После этого Ельцин, Кравчук и я подписали Заявление о сущности принятого Соглашения и направили его в СМИ.

9 декабря утром последовало выступление Горбачёва, что три человека не могут решить судьбу огромной страны. После этого выступает Назарбаев и говорит, что если бы он был в Беловежье, то никогда бы не подписал Соглашение. А уже 12 декабря Назарбаев выразил желание подписать его вместе со среднеазиатскими республиками, а 21 декабря попросил считать их не просто примкнувшими к Соглашению, а полноправными участниками. После чего повесил в Алма-Ате мемориальную табличку, что «здесь было основано СНГ». Мол, в Беловежской Пуще их было только трое, а у нас тут собрались в полном составе. Это можно назвать восточной мудростью, хотя я бы назвал всё-таки старой советской хитростью. По этой части Назарбаев – виртуоз.

А. Ч.: – А что представляла собой позиция Горбачёва и ваше отношение к нему?

Станислав Шушкевич: – Поначалу, когда возникла проблема поставок углеводородов из России, мы думали, что как ни крути, а надо обращаться к Горбачёву… Но что делать, если Горбачёв уже ни за что не отвечает? И мы собрались без него, потому что поняли наконец: он нам больше не нужен. И не только нам, но и всему СССР.

Я должен сказать, что, осознав своё положение, Горбачёв сохранил достоинство и собственноручно отрёкся от власти. Многие ли так могут поступить? Горбачёв созванивался со мной до Беловежья. Тогда я жил ещё на старой квартире – скромная профессорская «двушка» на окраине Минска, там не было даже спецсвязи. И когда Михаил Сергеевич узнал, что у меня нет правительственного телефона, то по обычному телефону не захотел со мной вообще разговаривать.

А. Ч.: – Вы боялись реакции Горбачёва? Например, ареста?

Станислав Шушкевич: – Я каждый день заслушивал доклады шефа нашего КГБ, интересовался вопросами безопасности, в том числе и на мероприятиях, где мне или другим лидерам республик потенциально могло что-то угрожать. Он меня заверял, что ситуация под контролем и белорусские спецслужбы находятся в близком контакте со спецслужбами России и командой Ельцина.

Позже, когда я был с официальным визитом в США, вице-президент Гор спросил меня: а вы не боялись, что вас всех Горбачёв арестует? Находившийся рядом Эдуард Ширковский, председатель КГБ Беларуси, услышав вопрос, сказал: «Мы бы этого не позволили». Когда Ширковский вышел на пенсию, он вдруг в интервью московскому журналисту сказал, что обо всём сообщал Горбачёву и, если бы последовала команда от президента СССР, он бы всех арестовал. Какой версии верить, я не знаю.

А. Ч.: – Общаясь с Леонидом Кравчуком, я спросил его о роли Станислава Шушкевича, и он дал вам очень высокую оценку и как человеку, и как политику. А как бы вы оценили роль первого президента Украины?

Станислав Шушкевич: – Леонида Макаровича я искренне уважаю. Он в сравнении со мной гораздо опытнее и порой может весьма резко выразиться, на что я бы никогда не решился. Во времена Союза я был далёк от политики, занимался наукой, ядерной электроникой, работал в университете. А Кравчук – политик до мозга костей – изощрённый, легко ориентирующийся в любой ситуации и аудитории.

А. Ч.: – Скажите, а какая вообще была атмосфера в Вискулях?

Станислав Шушкевич: – Изначально мы пригласили людей на охоту и для этого всё подготовили. Даже, как говорили, может быть, в шутку егеря, кабанчиков за ногу привязали, чтоб гости могли порадоваться трофею. Для приезжавших покутить представителей партноменклатуры СССР так здесь делали всегда.

Но атмосфера была деловая, и охота ушла на второй план. О тех событиях написано столько всякой всячины, и в основном вранья! Мне трудно говорить на эту тему, не вступая в заочную полемику с фантазёрами.

Больше всех высказывались те «свидетели», кто находился дальше всего от главных событий, не мог ни слышать, ни толком даже видеть наш быт и нашу работу…

Утром на охоту сходили Фокин и Кравчук. Фокин подстрелил кабанчика, а Кравчук промахнулся. Егеря сказали, что и тому и другому они привязали кабанов, но Кравчук пулей перебил верёвку, и зверь сбежал. Мне судить трудно, что это: охотничья байка или правда жизни. А вот что пьянства там не было никакого, утверждаю с полной ответственностью. Хотя подобных измышлений распространилась чёртова уйма.

Вячеслав Францевич Кебич предвидел, как будут развиваться события, и пригласил команду массажистов. После длительных обсуждений первого дня, накануне второго дня переговоров, нам организовали баню, где вместо алкоголя был потрясающий массаж. Вот и все закулисные подробности.

А. Ч.: – Почему всё же о соглашении первым узнал президент США, а не президент СССР?

Станислав Шушкевич: – Эта версия – обман Горбачёва. Её приняли СМИ, и даже сам Горбачёв, кажется, в неё уверовал. А на самом деле ситуация была такой: первое, что мы решили сделать, подписав документ, – поставить в известность Горбачёва. Кравчук и Ельцин сказали, чтобы позвонил именно я. А мы с Кравчуком сказали Ельцину: «Вы такой большой друг президента Соединённых Штатов – позвоните ему».

Информирование Горбачёва в любом случае должно было состояться раньше. Я начал звонить по правительственной связи, но ответил мне на другом конце провода не Горбачёв, хотя это был его личный телефон. От меня требовали объяснения, кто я такой, чего хочу. В конце концов после проволочек и расспросов мне наконец удалось с ним связаться.

Ельцин стал звонить Бушу позже. Он видел, что я уже говорю. Козырев был его переводчиком. Я слышал, о чём они говорили. Когда я обрисовал ситуацию Горбачёву, он спросил: «А как к этому отнесётся международная общественность?» И я сказал, что нормально, что Бушу звонит Ельцин, а тот на него положительно реагирует.

После этого Горбачёв и пустил утку, будто президент США узнал о Беловежских соглашениях раньше президента СССР.

А. Ч.: – А споры по документу были? Или принято «в едином порыве»?

Станислав Шушкевич: – Были и разногласия, и споры по формулировкам того или иного вопроса. Добивались стопроцентного консенсуса. Мы хорошо поработали. Для меня этот документ является шедевром легитимной дипломатии, как про него стали говорить позже дипломаты Европы и США.

А какие были эксперты! Гайдар, Шахрай, Козырев! И ещё немало имён можно было бы назвать. Любопытно, что поначалу в Беловежье даже пишущей машинки не нашлось…

А. Ч.: – Вопрос Крыма поднимался?

Станислав Шушкевич: – Не затрагивался никаким боком. Мы исходили из того, что границы республик неприкосновенны.

А. Ч.: – Станислав Станиславович, переговоры закончились, все делегации разъехались. Как встретили новости из Беловежской Пущи белорусы? И простые люди, и номенклатура…

Станислав Шушкевич: – Я велел пригнать в Пущу служебный автомобиль, который в те времена называли «членовозом», – ЗИЛ‐117, чтобы престижно встречать высоких гостей. Из Вискулей я поехал на нём в Минск, а не полетел самолётом. По дороге включил приёмник и чего там только не услышал! Я с горем пополам владею несколькими языками, что позволило мне узнать самые причудливые версии иностранных радиостанций о событиях в Беловежской Пуще. Как только мою фамилию не коверкали.

Ехал и думал: вот коммунисты мне завтра влепят на сессии. Если откажутся ратифицировать соглашение, это конец моей политической карьеры. А назавтра коммунисты дружно проголосовали за.

Против голосовал только Валерий Гурьевич Тихиня – видный юрист, профессор, человек коммунистических убеждений, достигший поста секретаря компартии Белоруссии по идеологии. Похожая картина с ратификацией была и в России, и на Украине.

Как реагировали «простые люди», затрудняюсь ответить, я был поглощён этими событиями и по долгу службы вращался в иных кругах. На изучение общественного мнения хронически не хватало времени.

А. Ч.: – Недавно исполнилось 90 лет М. С. Горбачёву. Как охарактеризуете его?

Станислав Шушкевич: – Если оценивать как человека, то это замечательный человек. Но в шкуре коммуниста он иногда забывал, что является человеком. Например, возьмём его выступление по поводу Чернобыля. Произошла чудовищная авария, а он поначалу принялся успокаивать население. Упустили время, многие потеряли здоровье не только из-за катастрофы, но и из-за «правильного понимания политики партии».

Ну а вообще – великий человек, конечно. Но противоречивый.

Когда оказался на вершине – ещё совсем молодым был в сравнении со старцами из Политбюро. Он очень ярко выступал, но, правда, когда речь заходила об ответственности, энтузиазма убавлялось. Горбачёв ни за что не отвечал и никаких вопросов не решал. Вот и взятки гладки.

Возьмём кадровую политику. Никто фактически не поддерживал Янаева, но он каким-то образом сделал его вице-президентом СССР.

Если суммировать, скажу так: когда он слушался хороших советников типа Александра Яковлева, то всё получалось хорошо. Когда он опускался до уровня Лукьянова, Шеварднадзе и им подобных, в моих глазах он терял очки…

А. Ч.: – Чем вам не по душе Шеварднадзе?

Станислав Шушкевич: – Когда возвращались наши части из уже объединённой Германии, там были военные, призванные из разных республик, в том числе и из Белоруссии. И мы просили Шеварднадзе, чтобы наши люди получили жильё у нас в Белоруссии. Шеварднадзе перепоручил решение своему заместителю, увильнув, по сути, от решения вопроса. Он не любил серьёзной конкретной работы, если за неё никто не похвалит. Я считаю, что он не заслуживает почитания, которым его наградили некоторые журналисты.

А. Ч.: – Вы никогда не жалели, что подписали Беловежские соглашения?

Станислав Шушкевич: – Я горжусь этим фактом своей биографии. Этот свой поступок я ставлю по значимости на второе место. А больше всего я горжусь тем, что сумел вывести ядерное оружие с территории Беларуси.

А бывший первый секретарь Компартии Латвии Альфред Рубикс журналисту Алексею Чаленко о прошедших тогда событиях рассказывал так:

– У Советского Союза не было объективных причин для развала. Я утверждал это и тридцать лет назад, и когда меня судили, и сейчас повторяю. СССР развалили искусственно. А сделано это в угоду капиталу. Запад получил в результате распада нашей страны рынки, доступ к огромным природным ресурсам и приток грамотной рабочей силы. Серьёзных экономических предпосылок для развала СССР не существовало, а Латвия была на 2‐м месте по уровню экономического развития, вслед за Эстонией, среди всех республик Советского Союза.

Моё мнение на этот счёт не менялось, образование и действия ГКЧП я по-прежнему считаю законными.

А. Ч.: – Как известно, Прибалтика раньше и громче всех заявляла о желании покинуть СССР, были ли шансы у союзного руководства удержать Прибалтику в своей орбите? Что было сделано не так руководством СССР?

Альфред Рубикс: – Не нужно было Горбачёву обещать Америке, что отпустит Прибалтику из состава СССР. А ещё не нужно было Ельцину, рвущемуся к власти, официально признавать суверенитет Эстонии, Латвии и Литвы, что он, по сути, сделал ещё в январе 1991 года в Таллине, а подытожил 24 августа своим указом.

Шансы удержать Прибалтику были, если бы КГБ следил не за тем, кто с кем спит и кто сколько выпил, а занимался бы делом. Ведь во власти сконцентрировалось огромное количество людей, попавших туда из сугубо карьеристских соображений. Особая порода. Те, кто идёт по трупам ради своих корыстных целей, кто умеет льстить начальству и приспосабливаться, кто знает, с кем выпить и поговорить по душам, а кого можно предать. Подобную публику и следовало выявлять КГБ во властных кабинетах всех уровней. Именно такая работа входила в конституционную обязанность этого органа власти.

Конечно, велика и роль личности в истории. И в списке главных виновников развала страны нельзя не упомянуть Б. Н. Ельцина, а ведь он поднимался на высшие посты в государстве с помощью партии. Что-то недосмотрели. Когда мне говорят, что, дескать, прибалты развалили Советский Союз, я отвечаю, что Горбачёв и Ельцин не прибалты, что нас не было в Беловежской Пуще. Почему такое могло произойти при живом действующем президенте СССР Горбачёве и огромной армии кагэбистов?..

А. Ч.: – Почему, по-вашему, так быстро пал ГКЧП?

Альфред Рубикс: – Мне трудно объективно судить о причинах. Мы, первые секретари союзных республик, ничего заранее не знали. Они нам, наверное, не доверяли. Но если они не доверяли нам, то на кого они опирались? Когда после 19 августа я начал звонить в Москву, то ни один телефон не отвечал. Лишь случайно мне удалось дозвониться до секретаря ЦК КПСС по сельскому хозяйству Егора Строева. Я спросил, какие будут указания, и мне ответили: действовать по обстановке, по своему усмотрению, руководствуясь программой партии. Анекдот! Что это за указания? Они в Москве затеяли нечто грандиозное, а в республиках ничего об этом не знают, а когда ситуация вышла из-под контроля, предлагают действовать сообразно программе партии! Да мы и так всё делали по программе партии!

Не могу не сказать и о кадровом составе ГКЧП. Возьмём министра внутренних дел СССР Б. К. Пуго. Он был осторожным, я бы даже сказал, боязливым человеком. На мой взгляд, на предложенную ему роль Пуго подходил плохо. Он был честным, добросовестным, но по характеру – не для таких серьёзных дел. Его по жизни вела биография отца – участника Октябрьской революции, латышского красного стрелка.

Про Язова доводилось слышать мнение, что он хотя и маршал, но по своему типу человек не военный. Это я не к тому говорю, что следовало применять оружие, я как раз считаю, что не нужно было доводить до стрельбы… Просто на историческую роль спасителя страны он не подходил, впрочем, как и многие другие.

Политбюро сделало много ошибок, решения принимались запоздалые и неверные. Я Горбачёву не раз говорил, что они там в Москве из-за высокой Кремлёвской стены не видят сути происходящих в стране процессов. Например, считалось, что у нас на высоком уровне политпросвещение развито, а оказалось, что именно в идеологической сфере мы оказались особенно уязвимы.

Да что сейчас говорить, время ушло! Прошлого не вернёшь! Надо думать о будущем, молодёжь готовить, объяснять, что к чему.

А. Ч.: – Что происходило с вами после падения ГКЧП?

Альфред Рубикс: – Когда Горбачёв вернулся из Фороса, он кроме прочего сказал, что его поздравили с возвращением все, кроме Каддафи, Хусейна и Рубикса. Мы в тот момент сидели у меня в кабинете со вторым секретарём компартии Латвии Владимиром Римашевским, и он мне сказал: «Петрович, собирай вещи и уезжай куда-нибудь…»

Уезжать я отказался, но решил, что, пока у меня есть охрана – два человека из КГБ ЛССР, отправлю в их сопровождении жену и детей в Белоруссию, к родителям супруги моего старшего сына.

Ночевал я в комнате отдыха первого секретаря ЦК, которая находилась рядом с моим рабочим кабинетом. Семья успешно добралась к родственникам, и за них я уже не беспокоился.

Помню, что местные газеты к тому времени опубликовали личные адреса тех, кого они считали врагами Латвии. Об этом я пишу в новой книге, там же я планирую опубликовать фото свидетельства этого позора.

Вплоть до 23 августа 1991 года я каждый день собирал аппарат ЦК партии. В то время я был ещё и народным депутатом Верховных Советов ЛССР и СССР.

Я приказал подчинённым вскрыть специальные конверты, где давались указания, как действовать в чрезвычайных ситуациях. И документы, подлежавшие уничтожению, начали уничтожать. После я приказал сотрудникам забрать личные вещи, а ключи от сейфов и дверей сдать коменданту. Дал поручения, кому из членов ЦК следить за порядком. Для меня было важно, чтобы архив и библиотека остались в сохранности и были переданы новым уполномоченным на то лицам.

Принимал дела у нас заведующий общим отделом Совета министров новой Латвии. Когда-то он был моим сменщиком на посту первого секретаря Рижского горкома комсомола – так судьба распорядилась…

А 23 августа меня арестовали. Наручники мне не надевали, руки за спиной скрестить не требовали.

А. Ч.: – Можете рассказать подробнее?

Альфред Рубикс: – В этот день утром ко мне пришли депутаты-коллеги из Верховного Совета Латвии. Смотрю, у двоих из пришедших торчат пистолеты в карманах. Я пытался выяснить, чего они хотят. Меня попросили, чтобы я никуда не отлучался. Я спросил, могу ли сходить пообедать. Они сказали, что лучше не стоит. Тогда я понял, что мой арест – дело нескольких часов.

Позже выяснилось: они боялись, что меня придёт освобождать ОМОН, хотя я не хотел никаких вооружённых конфликтов. Я старался их избежать, а вот против нас силовые действия предпринимались.