Кэтрин Рэйн Ничья до рассвета

НИЧЬЯ ДО РАССВЕТА

Остросюжетный любовный роман · Оборотни · 18+

Глава 1. Одно раннее утро

Мне пришлось повзрослеть слишком рано. Не то чтобы у меня был выбор.

Есть дети, которых любят. Я видела таких — в школе, во дворе, в рекламе стирального порошка, где мама целует ребёнка в макушку и всё вокруг пахнет солнцем и свежим бельём. Я знала, что так бывает. Я просто не знала, каково это.

Меня не любил никто. Это не жалоба — я давно перестала жаловаться, толку ноль. Это просто факт, такой же, как то, что зимой темнеет в четыре и что за квартиру вечно нечем платить. Девчонка, которая оказалась не нужна. Одна в большом городе, где на каждом шагу тебя поджидает какая-нибудь дрянь, и вся защита — это ты сама.

Хотелось ли мне родиться в нормальной семье? Не то слово. Каждое утро, открывая глаза, я мысленно проклинала всё на свете за то, что вообще появилась на этот свет. Особенно этот конкретный свет — двухкомнатную квартиру на окраине, где вечно воняло перегаром и куревом, где дым, кажется, въелся в сами стены.

Мои родители пили. Не «выпивали по праздникам» — пили так, как это делают всерьёз, каждый божий день, до крика, до битой посуды, до утренней тишины, которая страшнее любого крика. Скандалы стали фоном, как гул холодильника. Я научилась спать под них.

Работать они, считай, не работали. Жили на пособие да на редкие подачки, которые где-то удавалось урвать, — и стоило деньгам появиться в доме, как всё тут же уходило в загул. Про счета, про работу, про то, что в квартире есть ребёнок, в такие дни забывалось напрочь: гуляли, пока не кончалась последняя купюра, а потом снова садились ждать пособия. На меня денег не тратили уже так давно, что я и не помнила, когда мне в последний раз что-то покупали. Ни одежду, ни еду сверх макарон, ни тем более просто так.

Так что выживать я научилась сама, лет с десяти. Соседка снизу, тётя Валя, иногда отдавала мне вещи, из которых вырастали её дети, — я донашивала чужие куртки и не гордилась и не стыдилась, просто носила. А что не перепадало — то добывала подработкой: разносила листовки, мыла подъезды, летом таскала ящики на овощебазе, где не спрашивали ни паспорта, ни возраста. Первые нормальные кроссовки я купила себе в четырнадцать на свои. И это, пожалуй, было единственное, чем я по-настоящему гордилась.

Хуже было, когда приходили гости.

Их «друзья» — мужики с мутными глазами и громким смехом, от которого хотелось стать невидимой. Они напивались до того состояния, когда человек забывает, что перед ним ребёнок. Шутки, которые я не хотела понимать. Взгляды, от которых по спине шёл холод. Один особенно — толстый, с масляными глазами, — всё норовил усадить меня «поближе». Я быстро выучила науку выживания: уходить из дома раньше, чем соберётся компания. Возвращаться позже, чем они вырубятся. А если застряла — подпирать дверь своей комнаты стулом и не выходить, что бы там ни орали.

Спасала только полиция. Кто-нибудь из соседей, не выдержав шума, вызывал наряд. Но родители — тут им не откажешь в таланте — каждый раз как-то договаривались. Ни штрафа, ни протокола. Наряд уезжал, дверь захлопывалась, и всё начиналось по новой. Так шло изо дня в день, из года в год.

Иногда, глядя на них — на отца с его вечно красным лицом, на мать с потухшими глазами, — я ловила себя на дикой мысли: как я вообще из них получилась? Ничего общего. Ни лица, ни характера, ни этой их покорности жизни. Я гнала эту мысль. Что за глупости. От кого ж мне ещё было взяться.

Школа была не лучше, но там хотя бы кормили и было тепло. Училась я так себе — тройки, четвёрки. Зато честные, свои, не выпрошенные. С такими оценками аттестат мне светил без проблем, если бы не одна деталь. Постоянные вызовы к директору. За что, спросите? А за то, что девчонка лезет в драку. Да не с девчонками — с пацанами. Причём со старшими.

Я не искала драк. Просто у меня рано выработалось правило: кто первый прогнётся, того и топчут. А прогибаться мне было негде — дома этого добра хватало. Так что, когда какой-нибудь одиннадцатиклассник решал, что можно толкнуть мелкую и заржать, он получал в ответ так, что переставал ржать. Синяки заживали. Уважение — нет, но хотя бы боялись.

Мне только-только исполнилось восемнадцать. По документам — взрослая. По жизни — давно.

И я твёрдо знала одно: как только закончу школу, я исчезну из этой квартиры и больше никогда, слышите, никогда сюда не вернусь.

Я не знала только, что до этого «никогда» оставалось меньше суток.

Всё изменилось одним ранним утром.

Я слышу сквозь сон какие-то звуки. Возню, шаги, приглушённые голоса. Родители опять за своё? Странно — рано вроде для очередной пьянки. Обычно к тому времени, как они разгоняются, я уже успеваю смыться в школу, а они дрыхнут после вчерашнего. Или это я проспала?

Открываю глаза, тяжёлые, будто песком засыпанные. Тянусь к телефону, щурюсь на экран.

5:45.

Ещё же ночь считай. Кто в своём уме…

А шум за дверью не унимается — наоборот, растёт. Я приподнимаюсь на локте, прислушиваюсь. Голос матери, злой и испуганный одновременно. Голос отца — глухой, оправдывающийся, я такого у него никогда не слышала. Он ни перед кем не оправдывается. И третий голос.

Мужской. Незнакомый.

Низкий, ровный, без единой пьяной нотки — и оттого страшный, потому что все, кто приходил в этот дом, приходили пьяными. А этот был трезвый как стекло. Он говорил тихо, но каждое слово будто вдавливало родителей в пол.

Я замерла под одеялом, боясь дышать. Слов было толком не разобрать — только обрывки сквозь дверь.

— …столько лет прятать… — это чужой.

— Мы не знали! Клянусь, мы не знали, что она… — мать, почти визгом.

— Знали. — Голос мужчины не повысился ни на тон, и от этого спокойствия у меня волосы на руках встали дыбом. — Вы всё знали. И то, чья она. И то, что за ней придут.

Чья она.

За кем придут.

Сердце заколотилось где-то в горле. Они что, обо мне? Не может быть. Про кого ещё «она» в этой квартире, кроме меня. Но это же бред. У меня нет никаких тайн, кроме синяков под рубашкой. Я просто девчонка, которая хочет свалить отсюда и жить нормально.

— Да забирайте вы её! — не выдержал вдруг отец, и голос его сорвался почти на визг. Ничего отцовского в нём не было — один голый страх за собственную шкуру. — Забирайте и уходите, только нас не трогайте, слышите?! Одни проблемы от неё, скатертью дорога. Мы будем молчать, клянусь, — ни слова никому, никогда!

Я перестала дышать.

Забирайте её.

Так просто. Так легко. Будто речь шла не о человеке, а о старом хламе, который выносят на помойку, лишь бы освободить угол.

— «Скатертью дорога», — тихо повторил незнакомец, и от его спокойствия у меня мороз пошёл по коже сильнее, чем от любого крика. — Вы даже сейчас не понимаете, кого готовы отдать первому, кто постучал в дверь.

Пол под моими босыми ногами был ледяной. Я и не заметила, как встала. Подошла к двери — тихо, как научилась ходить в этом доме, чтобы половицы не выдали. Прижала ухо к холодному дереву.

И в этот момент за дверью всё стихло.

Совсем. Ни голосов, ни возни. Только моё собственное сердце грохотало так, что, казалось, его слышно на весь подъезд.

А потом — тихий-тихий скрип. Кто-то шёл по коридору. К моей комнате.

Медленно.

Уверенно.

Я отшатнулась от двери. Стул. Где мой стул. Руки затряслись, я схватила спинку, чтобы подпереть ручку, как делала сотни раз, — и застыла.

Потому что этот человек уже стоял под дверью. Я чувствовала его. Не слышала — чувствовала, как животное чувствует хищника: кожей, затылком, всем нутром. Тонкая деревянная створка вдруг показалась мне бумажной.

Ручка медленно повернулась.

— Не бойся, — сказал голос по ту сторону. Тихо. Почти мягко. — Я не за тем, чтобы причинить тебе вред.

Я не издала ни звука.

— Я знаю, ты не спишь, — продолжил он. — Слышу, как бьётся твоё сердце. — Пауза. — И знаю, что ты давно хотела уйти из этого дома.

Как. Откуда он это знает.

— Открой дверь, Вероника, — сказал незнакомец. — Нам с тобой очень много о чём нужно поговорить. И времени у нас куда меньше, чем тебе кажется.

Он назвал меня по имени.

А я его — впервые в жизни — видела только через закрытую дверь и уже знала: с той секунды, как я эту дверь открою, прежней жизни не будет.

Я взялась за ручку.

Глава 2. То, за чем я пришёл

Дамиан

Я не должен был ехать сам.

Альфа не бегает по чужим норам на рассвете — для этого есть Рэй, есть патруль, есть десяток волков, которые сделают грязную работу и не запачкают ни меня, ни имя стаи. Так правильно. Так я жил тридцать один год.

Но когда следопыты принесли то, что нашли, я не смог усидеть.

Старая кровь. Запах, которого не должно было остаться в этом мире, — тонкий, почти выветрившийся, но безошибочный, вплетённый в след одной-единственной девчонки с городской окраины. Кровь линии, которую вырезали ещё до моего рождения. Кровь, за которую Каррен перегрызёт глотку любому, кто дотянется до неё первым.

Вот я и дотянулся первым. Сам. Потому что такое не доверяют никому.

Квартира воняла, едва я поднялся на этаж. Перегар, дым, немытая тоска — запах жизни, которую люди сами себе устраивают, а потом удивляются, почему тонут. Дверь открыли на второй стук. Двое: мужчина с лицом цвета сырого мяса и женщина, у которой глаза давно перестали что-либо выражать.

Их страх я почуял раньше, чем они меня разглядели. Люди всегда чуют, когда в дом входит хищник, даже если не понимают, что именно вошло.

Разговор был короткий и мерзкий. Они врали — привычно, жалко. «Мы не знали, что она…» Знали. Может, не понимали до конца, во что вляпались, но знали, что девчонка не их, что взяли её не по-людски и держали не из любви. Я слышал это в дрожи их голосов. Восемнадцать лет прятать под своей вонючей крышей то, что искали многие. Восемнадцать лет — и хоть бы раз погладили по голове.

Что-то тёмное поднялось у меня в груди, когда отец, трясясь, выпалил: забирайте её, только нас не трогайте. Даже не спросил, кто я и зачем пришёл. Готов был отдать ребёнка первому встречному в дверях — лишь бы спасти собственную шкуру. Мне не нужны были ни их деньги, ни их клятвы молчать. Мне хотелось разложить эту квартирку по кирпичику вместе с её хозяевами. Странное чувство — я ещё не видел девчонку, а уже злился за неё. Тогда я не придал этому значения. Списал на отвращение.

Дурак.

Я пошёл по коридору к её двери. И вот тут всё пошло не так.

Сначала — сердце. Я услышал, как оно бьётся за тонкой створкой: быстро, загнанно, но не сдаваясь. Не так стучит сердце жертвы, которая смирилась. Так стучит у того, кто готов драться, даже когда шансов нет. Что-то во мне отозвалось на этот стук раньше, чем я успел подумать.

Потом — запах.

И мир кончился.

Он ударил из-под двери — тёплый, живой, с горчинкой и с той самой старой кровью в основе, но теперь уже не как след, не как задание. Как зов. Он прошёл сквозь меня насквозь, вышиб воздух из лёгких, поставил зверя на дыбы одним движением. Всё, что во мне было выстроено годами, — холод, расчёт, броня альфы, — всё это осыпалось в одну секунду, как труха.

Моя.

Слово пришло не из головы. Из крови, из кости, из той древней тьмы, что старше речи. Я стоял под чужой дверью, в чужом подъезде, и не мог сдвинуться с места, потому что за этим тонким деревом было единственное во всём мире существо, ради которого я, кажется, готов был сжечь всё остальное.

Истинная.

За тридцать один год я почти перестал верить, что это со мной случится. Пары находят единицы. Я давно решил, что мне такого не выпадет, — и, честно, был рад. Пара — это слабость. Пара — это то, что у тебя можно отнять, а у меня и без того слишком многое хотят отнять.

И вот теперь она стояла в полуметре от меня. Восемнадцатилетняя. Человеческая — на вид. Дочь линии, которую жаждет Каррен. Слабая, никем не любленная, не знающая, что она такое.

Худшего варианта судьба придумать не могла.

— Не бойся, — сказал я. Голос вышел ровным, я сам удивился. Внутри всё горело. — Я не за тем, чтобы причинить тебе вред.

Тишина за дверью. Но я слышал её — каждый вдох, каждый удар сердца, скрип половицы под босой ногой.

— Я знаю, ты не спишь, — продолжил я. Мне нужно было, чтобы она открыла. Не по долгу стаи уже — по чему-то куда более себялюбивому. Мне нужно было её увидеть. — Слышу, как бьётся твоё сердце. И знаю, что ты давно хотела уйти из этого дома.

Она молчала, но я чувствовал: слушает. Взвешивает. Умная.

— Открой дверь, Вероника, — сказал я, и её имя легло на язык так, будто я произносил его всю жизнь. — Нам с тобой очень много о чём нужно поговорить. И времени у нас куда меньше, чем тебе кажется.

Про время я не врал. Если мои следопыты нашли её за одну ночь, то и люди Каррена дышат ей в затылок. Может, они уже в городе. Может, ждут внизу.

За дверью что-то дрогнуло. Я услышал, как её пальцы легли на ручку с той стороны, — и замер, как последний мальчишка, боясь спугнуть.

Ручка едва заметно качнулась. Сейчас. Сейчас она откроет — и я увижу лицо, которое уже ношу под кожей.

А потом звук изменился.

Пальцы соскользнули с ручки. Тихий шаг назад. Ещё один. Сердце её колотилось уже не от страха — от чего-то упрямого, отчаянного, и билось всё дальше, всё глуше, будто она отступала не на шаг, а на целую жизнь.

Она уходила.

— Вероника. — Голос сорвался — впервые за много лет. — Не надо.

Но тёплая нить её запаха уже качнулась, поплыла куда-то в сторону, вниз, наружу — и начала гаснуть, как гаснет дыхание на морозе. Скрип. Порыв холодного воздуха из-под двери. Стук сердца, удаляющийся так быстро, что у меня в груди всё оборвалось.

Она ускользала. Из-под самых моих пальцев.

И тогда во мне сорвалось всё разом. Зверь, человек, альфа — всё, что тридцать один год держало меня в узде. Я перестал быть вежливым гостем под чужой дверью.

Я ударил.

Не плечом — силой. Той самой, что валит вековые сосны и выворачивает из земли камень. Замок, петли, тонкое дерево — всё это перестало существовать под моей ладонью с сухим оглушительным треском. Дверь влетела внутрь, сорвавшись с креплений.

Я шагнул через порог.

И застыл на месте.

* * *

Слова автора.

А теперь оставим его — там, на пороге распахнутой двери, в первое мгновение того, что он увидел (или чего не увидел) в этой комнате. Мы вернёмся к нему совсем скоро.

Но чтобы понять, что произошло, нужно перемотать несколько минут назад — на другую сторону той же двери. Туда, где босая восемнадцатилетняя девочка только что протянула руку к дешёвой металлической ручке и ещё не знала, что этим движением решает не только свою судьбу.

Глава 3. Другая сторона двери

Вероника

Я взялась за ручку.

Холодный металл под пальцами — и в этот самый миг что-то во мне взбунтовалось. Не мысль даже, а что-то раньше мысли, из живота, из позвоночника. Тот самый инстинкт, что вытаскивал меня целой из сотни ситуаций, в которых нормальные девочки застревали.

Не открывай.

Я застыла с рукой на ручке, и голова наконец включилась, догнала тело.

Ну подумай. Просто подумай хоть раз, прежде чем сделать глупость. Кто приходит в 5:45 утра? Кто говорит с тобой через дверь так спокойно, будто у него всё время мира, — при том что мои родители за стеной только что тряслись перед ним, как школьники перед директором? Я ни разу в жизни не видела, чтобы отец перед кем-то унижался. А тут — «пожалуйста», «возьмите деньги», «оставьте её». Оставьте меня. Значит, речь была обо мне.

За мной пришли. Вот что это значит.

И этот человек за дверью знал моё имя. Знал, что я хочу сбежать из дома. Знал даже, что я не сплю и что сердце у меня колотится, — я же ни звука не издала, откуда ему было это знать? От таких мыслей по коже поползли мурашки.

Люди, которые желают тебе добра, не выламывают тебя из постели затемно. Не договариваются сначала с твоими родителями, будто ты — вещь, которую можно передать из рук в руки.

Кем бы он ни был, он пришёл забрать меня. А я слишком долго и слишком тяжело училась не даваться в руки тем, кто хочет решать за меня, чтобы теперь послушно повернуть эту дурацкую ручку.

Правило номер один, выученное в этом доме кровью: никогда не иди навстречу тому, кто загнал тебя в угол.

Я убрала руку с ручки. Медленно. Тихо. Отступила на шаг, спиной вперёд, не отрывая глаз от двери, будто она могла броситься на меня.

И развернулась к окну.

Второй этаж. Смешно — сколько ночей я спускалась по этой газовой трубе, лишь бы не идти через комнату, где пьяные «гости» отца тянули ко мне руки. Труба стала мне роднее собственной кровати. Руки сами помнили каждый ржавый стык, каждый выступ. Кто бы знал, что однажды она спасёт меня по-настоящему.

Я подкралась к окну, вжикнула шпингалетом — тихо, как могла, — и толкнула створку. Ноябрьский холод рванулся в комнату, обжёг лицо, забрался под тонкую футболку. Внизу серел пустой двор.

За спиной ручка двери повернулась до конца.

Я уже перекидывала ногу через подоконник.

— Вероника. — Голос по ту сторону вдруг изменился. В нём больше не было той жуткой мягкости — было что-то живое, рванувшееся, почти отчаянное. — Не надо.

На одну секунду — всего на одну, глупую, необъяснимую секунду — мне захотелось остановиться. Что-то потянуло меня назад, к этому голосу, будто крючком за грудину. Будто там, за дверью, было что-то моё.

Я до сих пор не знаю, что это было. Тогда я списала на страх.

А потом за спиной раздался треск.

Не скрип, не стук — треск, с каким ломается не замок, а вся дверь целиком, будто её снесло грузовиком. От этого звука во мне не осталось никаких сомнений и никаких «а вдруг». Люди так двери не открывают. Люди так вообще ничего не делают.

Я прыгнула.

Труба, скользкая от изморози, обожгла ладони. Вниз, наугад, до козырька подъезда — и оттуда в пустоту. Мёрзлая земля ударила в ступни так, что боль прошила до самых зубов. Где-то надо мной, в моей бывшей комнате, тяжело хлопнуло — раз, другой, будто там метался кто-то очень большой.

Я не стала смотреть вверх.

Я вскочила и побежала — через двор, под арку, в стынущий рассветный город, в одной футболке, босиком, с колотящимся где-то в горле сердцем. Бежала, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этого дома, от этого голоса, от того, что ломает двери одним ударом.

У меня не было ни денег, ни телефона, ни куртки. Ни единого человека во всём городе, к кому можно было бы прийти в шесть утра и сказать: спрячь меня.

Восемнадцать лет я мечтала сбежать из этого дома.

И вот я бежала — только совсем не так, как представляла. И бежала, как выяснится очень скоро, прямиком не от беды, а в самую её середину.

Глава 4. То, чего не должно было быть

Дамиан

Комната была пуста.

Я стоял на пороге сорванной с петель двери и смотрел на то, что осталось от восемнадцати лет чужой жизни. Продавленная кровать. Обои, ободранные до штукатурки. Детский рисунок, приклеенный скотчем к стене, — солнце, дом, три кривые фигуры, взявшиеся за руки. Семья, которой у неё никогда не было. И распахнутое настежь окно, в которое била бьющаяся на ветру занавеска.

Она ушла в окно. Пока я, как последний глупец, уговаривал её через дверь.

Я подошёл, оперся ладонями о подоконник. Внизу, во дворе, ещё таял в сером рассвете её след — тонкая цепочка босых отпечатков по инею, через арку, в город. Я мог догнать её в три прыжка. Одно движение — перемахнуть подоконник, обратиться в полёте, и она была бы моя.

Я не двинулся.

Потому что если бы я настиг её сейчас — зверем, в чужом дворе, у неё на глазах, — я стал бы для неё тем самым кошмаром, от которого она всю жизнь училась убегать. Она и так неслась босиком по мёрзлому асфальту, лишь бы подальше от меня. Нет. Что угодно, только не так.

Впервые за много лет альфа, перед которым склоняют голову взрослые волки, стоял и смотрел, как единственное, что дала ему судьба, растворяется в чужом городе. И ничего не мог сделать.

Её запах ещё держался в комнате — тёплый, живой, мой. Я закрыл глаза и вдохнул его, как вдыхают перед долгой дорогой. И вот тогда, в тишине, снова поймал то, что зацепило меня ещё под дверью и что я сгоряча пропустил.

Отголосок.

Слабый — до того слабый, что я сам себе не поверил. Тонкая, едва тлеющая нить чего-то, чего в человеке быть не может. Волчьего. Будто где-то очень глубоко, под слоями чужих чар и чужого запаха, спал зверь — и спал так крепко, что даже не ворочался во сне.

В ней был волк.

Я замер. Это невозможно. Я стоял в этой квартире четверть часа назад, я говорил с теми, кто называл себя её родителями, — и оба они были люди. Обычные, до последней клетки, без даже намёка на вторую ипостась. Я бы почувствовал волка в них раньше, чем они открыли рот; так же, как чую сейчас его в ней. У волков не рождаются человеческие дети, а у людей — волчата.

Значит, эти двое ей не родители.

Мысль ударила и встала намертво. Не приёмная забота, не тайна усыновления — что-то куда глубже. Её у кого-то забрали. Или спрятали. И спрятали так умело, что за восемнадцать лет ни одна живая душа не учуяла в ней того, что чуял сейчас я.

И тут меня прошиб холод. Потому что я понял, почему чую это только я.

Ни один волк на свете не различил бы в ней зверя. Её запах был безупречно, неотличимо человеческим — чья-то работа, тонкая и злая. Но истинную пару не обманешь ничем. Наша связь древнее любых чар. То, что скрыто от целого мира, мне она шепнула с первого вдоха: я тоже. Просто не знаю об этом.

Я осел на край продавленной кровати, сжав голову руками.

Тридцать один год. Тридцать один год я хоронил в себе всякую надежду на истинную. Смотрел, как седеют и пустеют одинокие волки в моей стае — те, кто не нашёл, и те, чью половину забрала смерть раньше встречи. Убеждал себя, что мне такого счастья не выпадет, и почти этому радовался: у альфы и так слишком много слабых мест, чтобы заводить ещё одно, самое уязвимое.

А потом одна девчонка с городской окраины открыла — почти открыла — дешёвую дверь, и вся эта броня осыпалась в труху.

Мой волк рвался за ней с той секунды, как она перекинула ногу через подоконник. Он и сейчас скулил во мне, царапался изнутри, требовал одного: найти, догнать, укрыть, не отдавать никому. Её запах горел у меня под кожей, как клеймо. Я хотел стоять между ней и всем миром. Хотел, чтобы она никогда больше не мёрзла, не голодала, не спала, подперев дверь стулом. Хотел дать ей всё, чего у неё не было ни единого дня, — и я, чёрт возьми, мог.

И надо же было ей появиться именно сейчас.

В худший, самый чёрный час, какой только знала моя стая. Каррен дышит нам в затылок, границы горят, свои начинают коситься на мою силу. А теперь у меня есть то единственное, что можно у меня отнять. И судьба положила это сокровище ровно на середину поля боя.

Но не это грызло меня сильнее всего.

Сильнее всего было — её. Восемнадцать лет она прожила в этой вони, среди пьяни и страха, считая себя ничтожеством, обузой, никому не нужной, — и всё это было ложью. Ложью! Она — не пустое место. Она — то, о чём волки слагают легенды и молят луну. А её держали в клетке из чужих чар и заставляли верить, что она мусор.

Она пропустила свой оборот. В четырнадцать её волчица должна была впервые вырваться на волю — а вместо этого спала, запертая, под замком. Каждый лишний год без первого оборота — это год, украденный у зверя. Ещё немного — и её волчица могла угаснуть навсегда, так ни разу и не вдохнув полной грудью. Внутри у меня всё сжималось от одной этой мысли. Ребёнок, которого обокрали даже на него самого.

Кто ты, девочка? Из чьей стаи? Кто бросил тебя людям и почему?

Я не знал. Пока не знал.

Но я собирался узнать всё. И найти тебя раньше, чем это сделает Каррен.

Я поднялся. За спиной, в коридоре, всё ещё жались к стене двое людей, называвших себя её семьёй, — бледные, трясущиеся, вцепившиеся друг в друга. Я обернулся медленно, и мужчина захлебнулся на полуслове.

— Вы расскажете мне всё, — сказал я тихо. — Откуда она у вас. Кто её принёс. Каждое слово. И молитесь, чтобы я поверил.

Мужчина открыл рот — и в этот самый миг телефон в моём кармане завибрировал.

Рэй. В такой час он звонит только по одному поводу.

Я поднёс трубку к уху, не сводя глаз с людей у стены.

— Говори.

Голос беты был ровный — тем особенным ровным, каким он говорит, когда всё плохо.