Кэти Джордж Аромат апельсинов

Kathy George

THE SCENT OF ORANGES

Copyright © Kathy George, 2024

First published in English in Sydney, Australia by Harlequin Enterprises (Australia) Pty. Limited in 2024.

This Russian language edition is published by arrangement with Harlequin Enterprises (Australia) Pty. Limited.

The author has asserted her right to be identifi ed as the author of this work.

All rights reserved

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав.

© П. А. Смирнов, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Глава 1

Когда я впервые увидела Оливера Твиста, он напомнил мне одного из херувимов из убранства собора Святого Павла. Лицо – ангельское, с льняного цвета кудрями, обрамляющими румяные щеки. Губы напоминают бутон розы или, скорее, бледный пион вроде тех, что продают цветочницы. Кожа грязная, но чистые участки бледные и гладкие, будто луковая шелуха.

Кто он? Что он делает вместе с Плутом поздно ночью в переулке и что задумал Плут?

Рядом с моим другом мальчик смотрится необычно, потому что Плут – курносый и некрасивый, довольно чумазый и не особо высокий ростом. Но, к его чести, по всем повадкам он – настоящий мужчина. Он носит темное пальто с широкими рукавами, подвернутыми почти до локтя, и любит расхаживать, небрежно сунув руки в карманы. Полы пальто достают ему почти до пяток, и Плут, время от времени резко дернув бедрами, беззаботно взмахивает рукой, словно манерный джентльмен. Он честолюбив. И он меня смешит. В самом деле смешит, и за это я его люблю. Мальчик же…

Мальчик пробуждает во мне другие чувства. Я стою в тени, прижавшись к грязной стене, и мимо медленно движется поток людей, бесстыдно рассматривающих меня. А мальчик… Он словно сошел со страниц книги. Нет, читать я умею едва-едва. Я имею в виду гравюры в дорогих книгах. Он невинен и чист. Он… он… Ха! Он – видение. Вот что он такое! Где Плут его нашел?

Я на людях. Сейчас – на Саффрон-Хилл. Фейгин послал меня встретиться с новым клиентом. Обычно меня сопровождает Билл, чтобы взглянуть на клиента и увериться, что тот хотя бы отчасти пристоен и заплатит как положено, но, когда Фейгин отдает распоряжение, Билла – вам лучше звать его «мистер Сайкс» – нигде нет. Не знаю, где Билл. Я вообще половину времени не знаю, где он, а другую половину он проводит в «Калеках». Я там была, и Барни, человек за стойкой, говорящий так, будто нос ему снесли начисто и забили клеем с опилками, сказал: «Тут дет дикого. Ди души», из чего я заключила, что в заведении пусто.

– Я виделся с клиентом и рад, что он – человек приличный, – сказал мне Фейгин. – Не сможешь найти Билла, придется пойти одной. Да ты и раньше уже ходила одна.

Да, я и раньше ходила одна. Подумать только, все эти годы я была сама по себе. Не считая Фейги, разумеется. Но теперь я привыкла, что со мной Билл, так ведь? Я привыкла чувствовать себя во время работы в безопасности, под его защитой, зная, что кто-то меня всегда прикроет. Временами мне хочется побыть в одиночестве, когда меня утомляет вечная манера Билла командовать и запугивать, но по большей части его присутствие мне нравится. Но не его обращение. Этого я не говорила.

Я отрываюсь от стены – пора идти – и в последний раз бросаю взгляд на двоих мальчишек, скрывающихся в полумраке. Плут что-то пространно объясняет – его голос доносится сквозь туман, а лицо мальчишки обращено к новому приятелю. У меня такое чувство, что мы еще встретимся. У меня случаются подобные предчувствия. Не знаю почему. Фейгин называет их «инстинктами». Фейгин получил кое-какое образование и постоянно учит меня новым словам. Нужно понимать, что у меня, похоже, неплохой слух. Достаточно сказать слово один раз, и я его уже не забуду.

В общем, я чувствую, что еще увижу это дитя. Не знаю, разыгралось ли это воображение, но инстинкт мне подсказывает, что мы с ним связаны. Думаю, я могла бы часами сидеть и смотреть на этого ребенка. Я свернута плотно, словно катушка хлопковой нити в работном доме. Всегда была такой. Ему нужно будет лишь потянуть за ниточку, и я начну распускаться.

Улица узкая и грязная, со множеством заброшенных ветхих лавок, но, как ни странно, на ней кипит жизнь, и множество детей снуют туда-сюда и кричат не то потехи ради, не то ссорясь друг с другом – не разобрать. Собирается дождь. Я накидываю на голову шаль, поддергиваю повыше юбки и перепрыгиваю через сточную канаву, несущую потоки нечистот. Ароматы Лондона… Фу! Представьте себе самый отвратительный запах. Теперь представьте, каково это, когда он бьет вам в нос каждый день, весь день, а потом и всю ночь. Представьте себе, что весь остальной мир закрыт от вас плотным слоем дыма и тумана, висящим над головой. Голубое небо и пушистые белые облака – просто абстракция, о которой остается только мечтать.

Из тускло освещенной двери прямо передо мной вываливается огромный, похожий на медведя мужчина и пытается сграбастать меня своими лапищами: «Куда спешишь, милашка?» Но я ловко увертываюсь от него (да, для этого нужен кое-какой опыт) и ускоряю шаг. Я прохожу двором, чувствуя под подошвами неровный твердый булыжник, уклоняюсь от двух бегущих оборванцев, таких грязных, что с таким же успехом они могли бы оказаться парой дьяволят, выскочивших из тумана, и сворачиваю в очередной узкий проход. Это тупик, и здесь тихо и темно. Клиент – в самом конце, в пятнадцатом доме. Конечно же, место глухое. Но я все равно не боюсь. Я ничего не боюсь на открытом месте, потому что я шустрая. Пугаюсь я только тогда, когда окружена со всех сторон. Я считаю дома и, приближаясь к нужному, вижу мерцающий в окне хиленький огонек свечи. Значит, он меня ждет. К двери ведут ступеньки, да еще и каменные – это уже что-то. Не, едва поставив ногу на первую ступень, я слышу на клумбе какой-то шорох.

Сначала я ничего не вижу. Но чувства подсказывают мне, что там что-то есть. Я приподнимаю юбки и опускаюсь на корточки, чуть склонив голову, чтобы разглядеть получше.

Лисенок, должно быть, линяет, потому что он наполовину рыжий и наполовину черный как сажа. Только из-за мордочки я не принимаю его за котенка. Он рычит, блестя в сумраке клыками, я сдергиваю шаль, обматываю ею руки и поднимаю щуплое костлявое тельце. Шерстка у него мокрая и холодная, и лисенок отчаянно бьется у моей груди. Я глажу его, чешу между ушами, и он начинает успокаиваться. Должно быть, родители бросили его или погибли.

– Какой малыш, – тихо шепчу я.

Я кутаю лисенка в шаль так, что наружу торчит только нос, и кладу на землю рядом с клумбой. Кажется, на ней растет рододендрон. Модное растение уж точно составит малышу компанию.

– Жди здесь, – шепчу я. – Я вернусь, как только смогу.

Я поднимаюсь по ступенькам и быстро и тихо стучу в дверь. Лязгает засов, дверь приоткрывается, и над цепочкой появляется полоска человеческого лица. Нужно сказать, не лишенного привлекательности. Не молодого, но и не старого. Лицо обрамлено кудрями цвета корицы. У мужчины глубоко посаженные карие глаза, россыпь веснушек на щеках и темно-рыжие усы. Я наблюдательна, да, но при моей работе это полезное умение.

– Нэнси, – бормочу я.

Дверь закрывается снова, звенит цепочка, а потом мужчина впускает меня.

В доме он осматривает меня с ног до головы в тусклом свете.

– Да, – бормочет он. – Да, так и есть.

Я понятия не имею, что он имеет в виду.

– Совсем еще дитя, верно? Хоть ты и красавица.

У мужчины выговор аристократа, но одет он неброско. Он выше среднего роста, а усы у него, как я уже говорила, необычного цвета. Большие карие глаза не похожи на два омута, в которых можно утонуть, но все равно завораживают. Мне кажется, он из мелких дворян, переживающих не лучшие времена. Впрочем, в этом нет никакой разницы ни для меня, ни для того, чем мы собираемся заняться. Более того, именно с такими дворянчиками чаще всего и возникают проблемы.

– Мне восемнадцать, – уверенно отвечаю я, не отводя взгляда от серых подушек и потертого покрывала на неуклюжем тюке, служащем ложем. Ну, хоть какая-то кровать здесь имеется!

Еще в комнате есть шаткий деревянный стол и одинокий стул, а с моего места виден горшок под кроватью.

Мужчина ничего не говорит. Похоже, он обладает талантом выражать многое, не произнося ни слова. Он поднимает руку, чтобы пригладить усы, и я замечаю золотое кольцо, но не на безымянном пальце. Значит, не настолько поиздержался, чтобы продать кольцо. Что же он делает в этой лачуге? Судя по всему, с моим приходом его охватили сомнения. Может быть, он передумал?

Подозреваю, что, если я открою дверь и выйду в темноту, он не станет меня задерживать. Но я этого не сделаю. Если я уйду, то только с деньгами, которые мне нужны, которые Фейгин от меня потребует и за которые Билл накажет меня, если я их не заработаю. Кажется, я знаю такой тип мужчин. Он из тех, кто поначалу не заинтересован и притворяется безразличным, из тех, чья кровь закипает медленно, из тех, кто все время мешкает. Но если уж он разошелся, то держись! А это значит, что я могу заработать сверх оговоренного. Это может значить, что одного раза будет недостаточно. Да и двух, вероятно, тоже.

Я чуть высовываю язык и провожу им по нижней губе.

– Ну? Может, перейдем к делу? – требовательно спрашиваю я.

Глава 2

Когда я выхожу на улицу в бледном сером свете утра, сверток еще лежит под рододендроном. Я отсутствовала намного дольше, чем собиралась, и не слишком надеюсь увидеть застать малыша живым. Ночь была холодная. Можете мне поверить – я куталась в одеяло, прижавшись спиной к груди клиента, обнимавшего меня.

Я подношу сверток к лицу, прижимаю к щеке холодную и влажную шаль. Тельце в ней кажется легким и безжизненным.

– Лисенок? – шепчу я в отверстие. – Лисенок…

– Иди в дом, – говорит мужчина за моей спиной.

Я даже не слышала, как открылась дверь. Он хватает меня за воротник и втаскивает обратно. Я едва не выпускаю из рук лисенка.

– Кто тебе разрешил уйти?

Он разворачивает меня лицом к себе. Шерстяные штаны натянуты в спешке, чтобы прикрыть наготу, и одна из лямок помочей на плече перекручена.

– Что? – удивляюсь я. – Хотите сказать, вы еще не закончили?

В общем, я в недоумении, потому что мы не делали ничего – просто отправились в сонное царство. Видит Бог, я пыталась что-нибудь начать, но он меня остановил. Он сказал: «Нет, я не этого хочу», убрал мои руки, лег на бок и прижался телом ко мне. Казалось, он только хотел обнимать меня и чтобы я обнимала его. Может быть, настоящая работа только сейчас и начнется?

– Я хочу, чтобы ты сделала мне чашку чая, – говорит мужчина, закрывая дверь за моей спиной.

Я фыркаю.

– Чашку чая?

Уж не ослышалась ли я? Он кивает.

– Да. Ты сможешь? Положи это, – он указывает на сверток. – И сделай мне чашку чая.

Я осторожно кладу свернутую шаль на стол, но животное не шевелится, и я думаю, что оно, наверное, погибло.

– Чайник – там, – он указывает на камин. – Чайные листья – там.

Комната обставлена очень скудно, но он кивает в сторону полки у дверей, на которой оказались банка для чая, нож, деревянная ложка, пара свечей в подсвечниках и одинокая чашка. Милая, фарфоровая, с цветочным узором. Мне-то что? Заварю ему чаю. Тем более что за свою плату мне пришлось только спать.

Мужчина садится за стол, пока я деловито ворошу угли и ставлю чайник на огонь. Оглянувшись, я вижу, что он сидит, вытянув ноги, и вычищает грязь из-под ногтей длинных тонких пальцев. На столе перед ним лежит газета, и, отрываясь время от времени от чистки ногтей, он наклоняется вперед, чтобы что-то прочесть при свете одинокой свечи. Время от времени он чешет рыжеватую щетину на подбородке или оглаживает усы. И задумчиво поглядывает на меня.

Что у него на уме? Что означала прошедшая ночь? Потому что, по правде сказать, он обращался со мной как с младшей сестрой. Был добр и нежен. Обнимал и прижимал к себе. Ни разу не возбудился. Во всяком случае, я не заметила. Может быть, у него другие предпочтения? Вот в чем причина? Или дело во мне? Но если дело во мне, то зачем вообще пользоваться моими услугами?

– За это придется доплатить, сэр, – бормочу я, следя за ним краем глаза.

– Нет, не придется, – отвечает он.

Он и в самом деле хорош собой. Теперь я разглядела его при лучшем освещении. Выше ростом, чем большинство других, симметрично посаженные глаза, прямой нос и ровные зубы. Если говорить об особых приметах, то это коричного цвета кудри, карие глаза и темно-рыжие усы. Если и есть в нем что-то неприятное, то это постоянная нервозность.

Он переворачивает страницу, не глядя на меня.

– Ты собираешься взять с меня деньги за привилегию выпить чашку чая с джентльменом? Я ведь собираюсь разделить ее с тобой.

– Такое со мной впервые.

Все равно эта мысль мне приятна. Мурлыкая песенку, я снимаю с полки изящную чашку и отмеряю чайные листья, глядя на огонь под решеткой, и мне кажется, что со стороны все это выглядит как уютная домашняя сцена. Хотя в комнате не помешало бы добавить мебели. И неплохо было бы купить новое постельное белье. Хотя, если уж я изображаю жену (или сестру, мне неважно), то мне не помешало бы новое платье вместо этого заношенного.

Если бы все сложилось иначе, у меня могла бы быть похожая жизнь. Если бы все сложилось иначе, я могла бы жить размеренной, спокойной жизнью, будучи замужем за приличным человеком. Иметь семью. Вместо этого у меня есть Билл – ненадежный, бесчувственный, сомнительный…

Я наливаю в чашку кипяток, и в этот момент мужчина вскрикивает. Обернувшись, я вижу, что он вскочил и отчаянно машет руками на стол, на сверток с лисенком… Которому вдруг пришло в голову восстать из мертвых и попытаться выбраться.

Я ставлю чайник на пол, и из шали показывается голова зверька.

– Где ты его взяла? – смеется мужчина. – Он всю ночь был рядом с нами?

Я качаю головой.

– Я нашла его у вашей двери минут десять назад.

Я не признаюсь, что нашла его накануне. Зачем?

– Лиса у моего дома?

– В клумбе, – киваю я.

Мужчина подходит к двери, открывает ее, выскальзывает босой наружу и через минуту заглядывает обратно.

– Дай мне шаль, – говорит он. – Пожалуйста.

Не забывает о вежливости. Кто бы мог подумать?

Спустя минуту или две мужчина возвращается, закрывает дверь ногой, и трепещущее пламя свечи гаснет. Он дрожит, ноги посинели от холода, но в руках шевелится целая охапка шерсти. Черной и темно-рыжей, как его волосы.

– О боже! – вскрикиваю я. – Что вы собираетесь с ними делать?

– Неважно, – отвечает он, выкладывая лисят на каменный пол перед камином. – Как там чай?

– Готов, – отвечаю я. – Пожалуйста.

Я ставлю красивую чашку на стол и аккуратно кладу рядом чайную ложку.

– Молока нет, – говорю я. – Или я его не нашла.

Он поднимает голову.

– Если я дам тебе денег, ты сходишь за молоком?

– Я бы могла, – говорю я. – Да.

Хотя, видит Бог, мне бы уже пора домой. Обычно я не задерживаюсь на всю ночь. И не знаю, что на это скажет Билл.

– Хорошо, – он роется в кармане и выуживает монету. – Пожалуйста, как можно быстрее.

Он с сомнением протягивает мне шиллинг.

– Как ты, говоришь, тебя зовут?

– Нэнси.

– Нэнси, я ведь могу тебе доверять? Ты вернешься с молоком и сдачей?

– Да, вернусь.

– Хорошая девушка, – говорит он. – А теперь поторопись – эти чертенята хотят есть.

– Можете вернуть мне шаль? Пожалуйста… – неуверенно прошу я.

Мужчина стоит на коленях перед камином, рядом с громкими криками ползают двое или трое лисят, еще один все еще укутан в мою шаль, но пытается выбраться.

– Твою шаль? – он поднимает голову и смотрит на меня.

– На улице холодно.

– Знаешь что… – мужчина встает и сует свободную руку в другой карман, на этот раз протягивая мне крону. – Купи себе новую шаль. Хорошо?

– Лавка еще закрыта, сэр, – говорю я, не принимая деньги. – И… И я бы хотела получить обратно старую.

Я не говорю ему, что не могу вернуться домой с новой шалью. Ведь Билл заподозрит неладное и не успокоится, пока не выбьет из меня правду. А потом будет сходить с ума от ревности. Я могла бы сказать, что стащила ее, но тогда придется выдумывать, почему я выбросила старую.

Мужчина отвлекся на лисят. Он отбрасывает кудри назад одной рукой и кажется взволнованным. Значит, не привык иметь дело с маленькими.

– Как хочешь, – отмахивается он от меня. – Только иди быстрее!

Я бросаю последний взгляд на шаль и спешу за дверь, обхватив себя руками, чтобы согреться. Я уже спускаюсь по ступенькам, когда дверь за моей спиной открывается снова.

– Нельзя тебе на улицу в таком виде. Простудишься и умрешь. Держи, – он бросает мне свое пальто.

Пальто лошадино-бурого цвета видывало лучшие времена – потертое, обшлага истрепались. Но оно шерстяное, с шелковой подкладкой и большими карманами, в которые я могу спрятать руки. Я думаю, что могла бы сбежать, забыв про шаль, и улизнуть с пальто и деньгами за прошедшую ночь. Но я не такая. Я не говорю, что никогда не ворую, но это совсем другое дело. Я дала слово. И лисята голодны.

До кофейни совсем близко. Туда уже выстроилась очередь желающих подкрепиться, и я встаю в нее, подпрыгивая на месте, чтобы согреться, пока не подает голос женщина, стоящая позади.

– Да что это с тобой? Сифилис, что ли?

Как грубо. Но это мне. Они знают, кто я такая.

Я качаю головой и стараюсь стоять спокойно, а она протягивает руку, наверное, сожалея о том, что высказалась так откровенно, и осторожно гладит пальто, словно это дикий зверь.

– Красивое, да? – спрашиваю я. – Не мое, конечно.

– Конечно, – говорит она и слабо улыбается мне.

Не знаю, к чему эта улыбка. Женщинам вроде нее предстоит провести целый день за тяжким трудом на полутемной фабрике, напрягая зрение, постоянно быть на ногах, пока те не опухнут, вдыхать ядовитые испарения и за все это заработать деньги, которых едва достаточно, чтобы получить крышу над головой и пару корочек хлеба. Мое положение может быть, как выражается Фейгин, «весьма неустойчивым», но, по крайней мере, мне не приходится делать то, что делает она.

В ожидании я думаю о том, каково это – быть владельцем подобного пальто, и, отвернувшись от женщины, провожу ладонью по ткани, только более решительным жестом. На ощупь пальто кажется приятным. И от него исходит его запах. Запах человека с кудрями коричного цвета.

Молоко продают в металлических банках с крышкой, и я жертвую одной рукой, держа холодную посудину перед собой, пока спешу обратно.

Когда я распахиваю дверь, у меня зуб на зуб не попадает. Мужчина где-то отыскал иззубренное фарфоровое блюдце и поставил его на камень перед камином. Лисята суетятся вокруг него, некоторые даже наступают в него лапами. Один сидит у ног мужчины и смотрит на него, склонив голову набок. Еще двое рычат и щелкают зубами друг на друга. И все беспрерывно пищат. Я никогда не была на выступлениях оркестра, но звук напоминает звон треугольника. Я видела такие на Рождество.

Мужчина берет у меня банку с молоком и, оттолкнув в сторону одного из лисят, наливает немного в блюдце.

Воцаряется тишина. Приятная тишина. Только тихий плеск лисьих язычков. Мужчина смотрит на меня через стол и улыбается. Я улыбаюсь в ответ. У него добрая улыбка, играющая и на губах, и в глазах. Это мелочь, но на удивление приятная. Мои знакомые улыбаются только губами, и чаще всего это не улыбка, а гримаса.

– Что будете с ними делать? – спрашиваю я, указывая на лисят.

– Не показывай пальцем, – говорит он, кладя ладонь на мою руку и опуская ее. – Это невежливо. У меня есть один знакомый, который возьмет их себе и выкормит. Вопрос только в том, как доставить малышей к нему. Он не может прийти сюда.

– Понятно, – отвечаю я.

Хотя на самом деле ничего не понимаю. Вы еще узнаете, что я всегда говорю «понятно», когда вообще ничего не понимаю.

Тут мужчина вспоминает о чае, подливает в чашку немного молока и пододвигает ее ко мне.

– Он уже остыл, – говорит он. – Но все равно выпей.

Чай едва теплый. Я делаю несколько глотков и возвращаю чашку.

– Мне нужно идти, – говорю я, снимая его пальто и вешая его на стул.

Он кивает. Лицо его наполовину скрыто чашкой. Над кромкой фарфора его глаза внимательно смотрят на меня, пока я беру шаль и накидываю ее на плечи.

– Ваша сдача, – говорю я, доставая ее из кармана пальто и выкладывая на стол.

Мужчина продолжает смотреть на меня.

– Нэнси?

На его усах висят капельки чая с молоком.

– Да?

– Я бы хотел снова с тобой увидеться. Возможно, у меня найдется работа для тебя.

– Какая работа? Вроде этой? – я киваю на лисят.

Он смеется. Он вообще кажется смешливым человеком.

– Нет, – отвечает он. – Другая…

– Я не работаю на посторонних, – отвечаю я.

– Ты и не будешь. Ты будешь работать на меня…

– Странными делами я тоже не занимаюсь.

– И не надо. Тебе не придется… – он поводит чашкой в воздухе.

– «Не придется» что, сэр?

– Ты понимаешь, о чем я.

– Понимаю. А чем мне придется заниматься?

– Вести себя как леди…

– Я не умею вести себя как леди!

– Сумеешь. Если не будешь открывать рот, то все получится.

– И как вы мне это запретите?

– Я что-нибудь придумаю, – мужчина ставит чашку на стол. – Вкусный чай, – бормочет он.

– Спасибо, сэр, – отвечаю я.

Потом я выхожу за дверь и закрываю ее за собой.

Но, передумав, открываю снова и заглядываю в комнату.

– А как мне вас называть?

Мужчина смотрит в пол, видимо, задумавшись, потом поднимает взгляд на меня.

– Руфус, – говорит он.

– Вас ведь не так зовут, верно? – говорю я. – Это имя из-за лисят[1].

Он смотрит на меня с притворным ужасом.

– О! А ты умна. Придется быть осторожнее.

Мужчина улыбается, и улыбка снова отражается в его глазах.

– Может быть, меня и в самом деле так зовут, а может быть, и нет, – добавляет он.

Играет со мной, это точно.

– До свидания, Нэнси, – говорит он.

Глава 3

Когда я добираюсь до дома, мистера Сайкса нет. Маленькая, но радость. Ведь я задержалась сверх любых разумных сроков.

Я ворошу угли в камине, подкидываю еще немного топлива и ставлю чайник. Подперев дверь стулом, поддергиваю вверх юбки, широко расставляю ноги и вытаскиваю каучуковый пессарий, который вставила перед уходом. У меня не было месячных, еще вовсе не было. Бетси говорит, это из-за моей худобы. Но я не хочу рисковать. Мне повезло раздобыть пессарий. По правде говоря, у Фейгина множество связей. Билл говорит, он изворотлив, потому что еврей. Мне все равно, будь он хоть китаец. Но я отвлекаюсь. Бетси пользуется тазиком с водой и отсосом, но все это нужно иметь под рукой сразу после, а я не могу позволить себе такую роскошь, потому что не работаю на одном месте. Я беру тряпицу, наливаю немного теплой воды, снимаю платье и, дрожа и проклиная холод, сначала ополаскиваю лицо. Потом вытираюсь вся, особенно под мышками и в промежности. Промыв пессарий, я убираю его в кармашек нижней рубашки. В рубашке у меня два кармана. Один, чуть побольше, – для деньжат, другой – для личных вещей. Потом я снова натягиваю на себя все тряпье, причесываюсь, хватаю шаль и отправляюсь искать Билла.

Он будет недоволен, что я задержалась, и лучше решить все сразу, чем тянуть.

Позвольте рассказать вам о «Трех калеках», расположенных в самой грязной части Малого Саффрон-Хилла. Заведение стоит на болотистом грязном перекрестке в окружении полуразвалившихся жилых домов, опасно покосившихся набок. Окна с частым переплетом помутнели от сажи, плитки на полу почернели от угольной пыли и крови. Передний зал – темный и мрачный притон, освещаемый факелом газовой горелки всю зиму и не видящий солнечного света летом. А вот и Билл сидит на деревянной скамье у огня, мрачно склонившись над оловянной кружкой и стаканом, наполненным чем-то. Наверное, бренди. Дверь открыта нараспашку, я стою и смотрю на него с улицы. Я вижу его новым взглядом после встречи с мужчиной с лисами. Мистером Руфусом.