Кенджи Хоффман Невидимый рассказчик

— Ты же всегда говоришь, как Харри тебе помогает, играет с тобой, рассказывает разные истории, — сказал папа.

— Да.

— Дорогой, не пугайся этого, — мама поцеловала меня в лоб, — скоро ты пойдешь в школу. И Харри будет помогать тебе, только ты никому не говори про него, хорошо?

Я внимательно смотрел на родителей и на Харри, переваривая эту информацию.

— Обещай, Кенджи, что никому не будешь говорить про Харри, — сказала мама, глядя мне в глаза.

— Хорошо, мам. Харри тоже говорит никому не говорить про него. Это будет нашим секретом.

— Так будет лучше для тебя. А то в школе все будут смеяться над тобой.

— А я пойду в школу Джуна?

— Нет, ты пойдешь в другую школу.

— Почему?

— Потому что у Джуна учатся по-другому, — сказал папа.

Я понял, что отец имел в виду. В течение года, что Джун учился в той школе, мы с родителями несколько раз навещали его по праздникам. Там я познакомился с его друзьями. Сначала мы с родителями смотрели на них с испугом и жалостью, но со временем наши чувства сменились любовью. Я видел это в глазах родителей. В основном здесь учились дети с ДЦП и инвалидностью различной степени. Но когда Джун играл с ними, я почувствовал одновременно и боль, и радость. Из моих глаз непонятно почему текли слезы, и это были не слезы жалости, а слезы радости за них, за их улыбки. Какие же они все добрые и чистые.

Я бы хотел, чтобы каждый человек при встрече с особенным ребенком дарил ему всю любовь, что есть у него. Грудь моя сжималась все сильнее, и я, не выдержав, подходил к каждому из них и обнимал. Невинные и сильные, они смеялись, а я, как слабый мальчик, плакал. Я заметил, что и родители тоже не могли сдержать слез. Отец отвернулся, вытирая глаза, а мама обняла меня и другого ребенка, прижимая к себе. Я думал, какие же мы слабые, я и родители. Мы плакали не от боли, а от того, что эти дети с их чистыми сердцами научили нас чему-то важному.

Несмотря на сентиментальную обстановку, мы весело проводили время. С друзьями Джуна я катался на велосипедах, участвовал в играх, которые они придумывали сами, и смеялся вместе с ними. Я был по-настоящему счастлив и чувствовал, что становлюсь другим человеком. Мой брат обрел друзей, а я — урок, который никогда не забуду.

Когда Джун вернулся домой после выписки, его походка изменилась. Он слегка прихрамывал, а его шрамы по всему телу, и в особенности на лице, вызывали у меня противоречивые чувства. Мне было грустно и больно видеть его таким, но я был рад и горд, какой у меня сильный брат. Не знаю, почему, я чувствовал, что люблю его еще сильнее. Несмотря на тот случай, Джун все еще обожает собак.

На день рождения Джуна пришли его друзья из школы. На улице почему-то похолодало, и некоторые гости пришли в кофтах. В это время родители обычно пьют осенний «Федервайсер», это такое совсем молодое, но еще не готовое вино. Обычно на дне рождения Джуна всегда теплее, чем на моем дне рождения (я-то родился в холодный ноябрьский вечер). Мама пригласила свою коллегу тетю Анну и ее дочь Жаклин. Жаклин была старше нас, лет десяти. У нее был синдром Дауна. Увидев ее, мне стало больно, раньше я бы испугался ее и не подходил. Но месяц похождений в школу Джуна полностью меня изменил. Мое сердце стало мягче, но в глазах перестал появляться страх перед необычной внешностью или поведением особенных людей. Сначала я подумал, что Жаклин просто плохо говорит, но через несколько секунд понял, что она совсем не может говорить и едва передвигается. Когда нам раздали сладости из безе, она поглощала их как дикарка, разбрасывая кусочки вокруг. Я злился, что она насорила, ведь дома была чистота. А я столько приложил сил ради такой чистоты! Но Джун, увидев это, подошел к Жаклин, взял ее за руки и повел мыть их. Мне стало стыдно за себя, и Харри, как обычно, положил руку мне на плечи и улыбнулся. Я подошел к ним и вытер их руки полотенцем. Этот простой жест Джуна показал мне, что истинная сила проявляется в заботе о других, особенно о тех, кто в этом нуждается больше всего.

Родители подарили Джуну щеночка, золотого ретривера с роскошной светлой шерстью. Мы назвали его Феликсом, и имя это оказалось точным символом радости и благополучия, которое он принес в наш дом. Феликс стал настоящим эпицентром веселья в нашей семье. Все дети без исключения радовались и играли с ним. Его первые неуклюжие попытки исследовать новый мир, полный неведомых запахов и звуков, вызывали восторг и смех. Милее создания мы еще не видели. Феликс подбегал к каждому ребенку и облизывал его, одаривая своей любовью всех без исключения. Целое маленькое счастье бегало вокруг нас.

В этот день мы много играли и разговаривали. Я старался развеселить всех этих невинных детей, наполнив наш дом счастьем и смехом. Когда я рассказывал Жаклин истории Харри, а Джун мне помогал и показывал руками свои образы, она внезапно невнятно тихо произнесла имя Джуна. Я не обиделся, что она не смогла произнести мое имя. Зато мама Жаклин навсегда запомнила этот день, ведь она впервые услышала, как ее дочь заговорила. Она расплакалась и обнимала всех нас троих. Какая еще нужна награда, чем слезы радости.

Позже я понял, какая тетя Анна сильная женщина. Несмотря на ее веселую манеру речи (такая позитивная речь с протягиванием звуков, казалось, она летает в облаках, как будто блондинка на позитиве), она все-таки была сильной и мудрой женщиной. И всегда остается таковой в моих глазах. Она часто повторяла, что все, что ни делается, к лучшему. Однажды из ее разговора с мамой, я узнал о тяжелом периоде ее жизни. Когда тетя Анна была беременна Жаклин, врачи сообщили ей неутешительные новости. В тот момент ее мир перевернулся. Со слов тети Анны, во время беременности она не хотела жить, перестала радоваться и улыбаться. Она тяжело дышала. Каждую ночь ее подушка промокала от слез отчаяния. Так вначале у нее появилась депрессия. Она поборола ее благодаря мужу, который постоянно гладил ей живот и твердил, что ребенок будет счастливым, и что он любит их обоих, и что они теперь должны будут стараться еще больше ради своей малышки. Так она отказалась от аборта.

Когда Жаклин появилась на свет, диагноз врачей подтвердился. Я не представляю, сколько боли и страданий вытерпела эта семья. Жаклин с рождения четыре раза помещали в реанимацию. Ей проводили различные операции. После них она проходила постоянную реабилитацию. Жаклин даже была в коме несколько недель. Эта история потрясла меня до глубины души. Мне стало стыдно за себя, что, когда я увидел тетю Анну, подумал о ней плохо. Называл ее тупой курицей. (Ну, манера речи у нее такая!) Из этого я сделал вывод, что никогда нельзя судить человека! У каждого из нас свой путь, свои скрытые раны и своя борьба. И когда я узнал, через что она прошла, мне хотелось, чтобы весь мир, все люди и страна помогали таким матерям всем, чем смогут. А государство должно выделять им неимоверно большие деньги, чтобы они с ребенком могли покупать все, что хотят, посещать любое место, путешествовать везде, где хотят. Они достойны всего самого наилучшего.

Также тетя Анна рассказывала, что она впервые начала молиться Богу. По ее словам, Жаклин изменила их с мужем жизнь. Она сделала их лучше. Несмотря на все это, она рассказывала все без негатива, а скорее с воодушевлением. Она говорила, что синдром Дауна еще не приговор для человека. Существует много современных обучающих методик и средств реабилитации, которые делают ярче жизнь реабилитируемого человека. Также она вдохновленно говорила про свое открытие, что есть люди с синдромом Дауна, которые работают и даже создают семьи. После этих слов и у меня на душе стало спокойней, что и они могут иметь право на счастье.

Сейчас, в тишине вечера, я задумался о своей матери. А ведь и она столько всего испытала из-за нас с Джуном. Но, думаю, она была счастлива с нами. Ее слова и взгляд, когда мы были малышами, остаются со мной навсегда. Обнимая нас, она всегда говорила, как она счастлива. Мама учила нас, что в жизни нет ничего невозможного и что любые преграды можно преодолеть с любовью, упорством и верой в себя.

После дня рождения Джуна, меньше, чем через неделю, я впервые пошел в школу. Это мое новое приключение было наполнено множеством чувств, от восторга и любопытства до легкой степени тревоги перед неизвестным. Школа отличалась от детского сада размерами и атмосферой. Территория казалась огромной, здания высокими и внушительными. В первый день я задумался, смогу ли найти свой класс, если буду приходить один. Школьные коридоры, полные шума и голосов, напоминали лабиринт, в котором каждый поворот скрывал что-то новое и неожиданное.

Первый день в школе ознаменовал для меня не просто очередное утро, а начало нового этапа моей жизни. Родители вручили огромный для меня на тот момент шультюте. Кто не знает, шультюте является традиционным немецким школьным кульком, символизирующим начало учебного пути. Мой школьный кулек имел форму огромного ярко украшенного бумажного конуса с мягким верхом на завязке. В него родители положили не только разные сладости, но и пенал с карандашами, резинку, точилку и небольшую машинку. Помню, как я еле таскал его в тот день. К тому же снаружи мой кулек ухудшался из-за моих влажных ладоней.

С того трагического момента с Джуном я заметил, что у меня начали постоянно потеть руки. Словно тело через руки пыталось избавиться от тревог, которые я не мог выплеснуть словами. В школе и других местах это вызывало у меня неудобства при знакомстве или при приветствии кого-либо. Я часто неохотно подавал руку, и реакция знакомых на мое рукопожатие почти всегда была неоднозначной. Так мне казалось. Возможно, в то время моя центральная нервная система разрушалась из-за переживаний. При знакомстве приходилось незаметно протирать ладони о какую-нибудь свою вещь, например в кармане штанов, или о заднюю часть футболки и трясти руками. Харри постоянно говорил мне успокоиться. Позже я заметил, что был расслабленным только утром после пробуждения и после еды.

У меня была еще одна странность. Еще в детстве, даже не помню, когда это началось. Я заметил это в университетские годы. Я боялся микробов, этот страх преследовал меня неотступно. Каждый раз, когда я прикасался к чему-то чужому или обменивался рукопожатием, меня охватывало чувство тревоги. Мои мысли сразу же направлялись к ближайшему источнику воды. Я спешил к умывальнику, настойчиво мыл руки с мылом. Из-за этого кожа на них трескалась и шелушилась. А если мыл руки в общественном туалете, после мытья брал еще бумагу и открывал дверь, держась бумагой за ручку двери. И когда бумага отсутствовала, для меня было целым испытанием открытие двери туалета. Приходилось решать данную «проблему», чтобы не прикасаться к ручке двери руками. С душем тоже было непросто. Если после мытья я нечаянно задевал кафель в ванной локтем или другой частью тела, то сразу же принимался мыть это место с мылом заново.

Странные привычки не ограничивались только этим. Когда я шел пешком, если сбоку стоял столб или здание, я наступал вперед правой ногой за невидимой линией перед собой на уровне столба (или здания). В эту невидимую линию от столба (или начала здания) я как бы заходил (на новую территорию) правой ногой. Еще правой ногой переступал ближайшую линию теней от здания или перешагивал тень столба. Правой ногой я также начинал перешагивать любые пороги, словно соблюдая некий неведомый мне закон. Эти странности преследовали меня с подросткового возраста, и я почти не осознавал их до тех пор, пока не начал писать свой первый роман. В процессе работы над книгой я вдруг обратил внимание на свои привычки и стал их постепенно искоренять. Однако даже после этого, входя в любое помещение, я продолжал заходить с правой ноги.

Я любил бродить по улицам родного города. Любил смотреть на небо, птиц, деревья. Меня завораживала природа, и порой я мог подолгу стоять под деревом, наблюдая, как легкий ветерок играет с листвой, и вслушиваться в их нежный шорох.

Однако походы в школу не вызывали у меня подобного восторга. Мне казалось, что каждое утро вставать и идти туда — настоящее издевательство над ребенком. Каждое утро я заявлял маме о своих правах. Даже в школе нам иногда напоминали о наших детских правах. На это мама отвечала:

— «Хочу — не хочу» жене своей будешь говорить!

И Харри всегда соглашался с мамой. Приходилось уступать. Знал бы я тогда, что с женами будет еще сложнее!

Джун, как всегда, с радостью бежал в школу, будто каждый день был для него праздником. Его забирали и привозили на автобусе специально нанятые для этого люди, которые относились к своей задаче с теплотой и вниманием. А Юки всегда выходила в садик позже нас. Не знаю, как родители успевали ее отвозить после меня, но возвращалась домой она раньше нас.

Начальные классы пролетели как во сне. Первые два года в школе мне было весело, и Харри всегда помогал мне с уроками. Вообще, первые начальные годы обучения не сильно отличались загруженностью от детского сада. Но перед поступлением в гимназию начались настоящие испытания. Родители постоянно напоминали, как важно поступить в гимназию, ведь это облегчит путь в университет. Я старательно готовился к экзаменам. Забегая вперед, могу сказать, что в университет я поступил, но не доучился. Тогда мне казалось это несправедливым. Почему детям, не прошедшим в гимназию, усложняют жизнь? Вдруг гениальность какого-нибудь ребенка начнет проявляться к шестнадцати годам? А он учится в школе для неуспевающих, и ему тяжелее будет раскрыть свой талант.

Школа в целом была для меня светлым местом, где мне нравилось учиться и познавать мир. Но с последнего года начальных классов на это место легла тень. Трое мальчиков из параллельного класса находили в моем существовании повод для своих грубых шуток и оскорблений. Они называли меня узкоглазым и ненормальным, смеясь над тем, что я часто обращался к Харри. Самым дерзким среди них был Альберт Линге. С него все мои беды и начались.

— Эй, ты, четырехглазый узкоглазый! — услышал я однажды в школе во время перемены. Обернувшись, я увидел этих троих мальчишек, что пытались меня дразнить. Они дико смеялись, когда я обернулся. Знали бы эти детки тогда, как расшатывают психику и так неуверенного ребенка.

— Давай их проучим! — предложил Харри.

— Нет, их трое. Еще их поддерживают остальные ребята.

— Кто сказал, что их поддерживают?

— По крайней мере, они почти со всеми хорошо ладят.

— И что, ты будешь их так терпеть? Давай проучим их!

— Харри!

— Хорошо. Ты такой добрый. Ты прав, они всего лишь дети. Что с них взять?

— Мне нужно поступить в гимназию, как говорил отец.

— Точно! Поступим в гимназию. А эти глупые молокососы точно не попадут в гимназию.

— Это от них зависит, — вздохнул я.

В этот момент я почувствовал удар по плечу. Кто-то задел меня своим плечом.

— Эй, придурок, ты опять сам с собой разговариваешь?

Обернувшись, я увидел тех же мальчиков. Они снова начали свои насмешки.

— Да он псих! Болтает сам с собой, ха-ха-ха, — сказал один из них. А второй хлопал ему по плечу и разрывался от смеха.

— Смотрите! Этот узкоглазый опять разговаривает сам с собой!

— Он только сам с собой и говорит!

Вокруг поднялся смех, и я задыхался, словно школьный коридор уменьшался, давя на меня со всех сторон. Эти взгляды и дьявольские улыбки давили на мое самочувствие. Голова перестала соображать. Я остановился, задыхаясь, думая, что вот-вот упаду. Все смотрели на меня и смеялись.

— Эй! — Харри слегка ударил меня ладонью. — Приди в себя!

Поморгав и поправив очки, я начал понимать, где нахожусь и что нужно делать.

— Соберись и иди на занятия! — сказал Харри.

С тех пор я перестал разговаривать с Харри на людях. Мне казалось, он понимал это и старался меня не отвлекать, когда я находился с кем-то вне дома. Каждый новый день оборачивался испытанием. Школьные коридоры, полные смеха и шепотов, казались мне полем битвы.

Кроме этого, мне было обидно, что они обзывали меня узкоглазым. Тогда я не задумывался о природе их злобы. Я не видел в их словах банальной глупости или отсутствия воспитания. Позже я понял, что они не хотели кого-то задевать по национальному признаку, то есть они хотели задеть только меня. Мы учились в школе с множеством детей из Азии: китайцы, корейцы, филиппинцы и другие. Но их никогда так не обзывали, только меня. Только я становился мишенью. Не из-за моих глаз или черт лица, а из-за того, что во мне было что-то другое, чего они не могли понять и потому отвергали. Я осознал это позже. И все же тогда я злился на этих ребят, а затем и на свою внешность. Тогда меня раздражала моя внешность. Я не понимал, как и они не понимали, что обзывать по национальному признаку — это от недалекого ума.

Я замыкался в себе, становился отчужденным от внешнего мира. Были только я, Харри и мои родные. Даже с Андреасом и Томасом я перестал гулять на улице. Феликс был единственным, кто по-настоящему успокаивал меня. Его веселый нрав поднимал мне настроение, особенно когда он быстро вилял хвостом. А его шерсть согревала меня во всех смыслах. И физически, и душевно.

Я постоянно смотрел на себя в зеркало, пытаясь найти в себе то, что раздражало этих мальчишек. В таких ситуациях Харри повторял, что я симпатичный, просто азиатов в Европе не так много, и что эти парни из тех, кому надо постоянно подтверждать свое превосходство, особенно когда они видят не похожих на себя людей. Удивительно, какой Харри мудрый. Я наблюдал за окружающими меня людьми, и большинство казались мне такими жестокими, находящимися в образе крутых или особенных. Да, они были людьми, но какими? Мне все больше казалось, что Харри более настоящий человек, чем они. Все-таки иметь человеческую внешность не значит быть человеком.

Глава 3. Первый шаг

У нас в Германии после завершения четырехлетнего обучения в начальной школе ученики сталкиваются с выбором пути дальнейшего среднего образования. Одним из наиболее престижных направлений является гимназия, которая предназначена для подготовки учащихся к получению абитура, то есть аттестата зрелости. Получив данный аттестат, мы имеем право в дальнейшем поступить в университет. Так в гимназию я поступил благодаря рекомендации моего учителя начальной школы и успешно сданным вступительным экзаменам. Еще мне сообщили, что учитывались также мои успеваемость и оценки в начальной школе.

Во второй год моего обучения в гимназии, что соответствовало шестому году школьной жизни, перед нами поставили задачу написать сочинение на тему зимы или Рождества, до которого оставались считанные дни. У меня крутилось столько мыслей в голове, но, несмотря на это, я сидел и смотрел на свой пустой лист. Вглядываясь в окружающую обстановку, я заметил, что большинство моих одноклассников уже написали несколько строк. Появились мысли, наподобие: «Неужели я такой глупый?». Я просто-напросто не знал, что делать. Время неумолимо тикало, и паника постепенно накрывала меня. Как же преодолеть ступор? И в этот момент, когда страх почти одолел меня, рядом раздался тихий, но уверенный голос моего ангела-хранителя. Харри, как обычно, положил мне руку на плечо:

— Давай, Кенджи, я тебе помогу.

— Да, помоги, пожалуйста, — сказал я шепотом. Некоторые одноклассники, что были рядом, уставились на меня.

— Можешь ничего не говорить, — продолжил Харри, — просто кивай, когда запишешь, и я буду дальше диктовать.

И я начал писать. Сначала неуверенно, как человек, который только учится ходить, но вскоре слова начали течь ровно и плавно. Харри говорил, а я слушал и записывал.

Хочу показать этот рассказ. Все-таки он первый у нас с Харри. В последующем этот рассказ вдохновит меня уже во взрослом возрасте. Назвал я его «Бразильское чудо». Я помнил, как отец в детстве рассказывал мне невероятные истории о бразильских мальчиках, которые попадали в удивительные приключения. Я знал, что он выдумывал их на ходу, но его рассказы были так наполнены жизнью и светом, что я верил каждому слову. В его устах Бразилия всегда звучала как место чудес, наполненное теплом и неподдельной радостью.

« — Эх, — вздохнул смуглый мальчик лет десяти. — Жаль, что праздники закончились. Весь Рио до сих пор усыпан белыми карнавальными бумажками!

— Да! — кивнул в ответ его друг, светловолосый мальчик того же возраста. Оба носили лишь разодранные шорты и старые сланцы. — Знаешь, я так мечтаю увидеть снег! Мне мама часто рассказывала про снег, ведь она выросла в Португалии.

— Дядя Роке как-то говорил про снег. И какой он?

— Он белый, чистый и мягкий. А еще он иногда блестит. Так обидно, что я никогда не смогу увидеть снег.

— Увидишь еще. Поверь.

— Нет, мы даже из этого бедного района с трудом выбираемся.

— Жулио, я обязательно подарю тебе снег на следующий Новый год. Папа сказал, что мы скоро уедем на два года жить в Германию. Дядя Роке нашел там работу и дом. И он говорил, что там много этого снега!

— Как, Эдсон? Он сразу же растает! Ты не сможешь его сюда привезти!

— Смогу, Жулио, ты, главное, верь!

Через полгода Эдсон с родителями переехали жить в Германию, в Гармиш-Партенкирхен. Он с нетерпением ждал наступления Рождества. С приближением этого знаменательного события он все чаще слышал истории про волшебную ель в лесу. По местному преданию, тот, кто нарядит эту ель перед Рождеством, к нему в рождественскую ночь придет сам Вайнахтсман. Конечно, местные жители уже давно не верили в такие вещи. Но не Эдсон. Он вырос в Рио, где статуя Иисуса вдохновляла его каждый божий день. И он решил во что бы то ни стало найти волшебную ель.

С наступлением зимы Эдсон удивлялся и радовался падающему снегу. Игловидные листья елей, покрытые снегом, безмерно радовали его глаза. К этому времени он очень соскучился по своему другу и уговорил своего отца остаться на рождественскую ночь неподалеку в деревне, где он сможет отыскать волшебную ель.

В итоге они остановились по приглашению в деревне у одной доброй бабушки, которая была матерью коллеги его отца. В предрождественские дни вся бразильская семья готовилась к празднику. Им было крайне непривычно встречать Рождество дома в узком кругу немецкой семьи. Тогда во время всей этой суматохи Эдсон решил отыскать волшебную ель. Отец поддержал сына в ее поисках, и они пошли в лес, забрав с собой несколько новогодних игрушек для ели.

Лес стоял в торжественном молчании, а снег падал так тихо, будто кто-то аккуратно встряхивал огромные перья. Ели, покрытые белым пухом, казались древними хранителями этой зимней сказки.

Отцу хотелось доставить радость сыну, который все больше отчаивался, смотря на огромное количество елей в лесу. На вопрос «Как он найдет эту самую ель?» отец со всей серьезностью объяснил, какую он выберет, та и будет волшебной. Главное, чтобы он верил! Об этом отцу рассказала бабушка из деревни.

Эдсон долго бродил среди величественных елей, каждая из которых казалась нарядной и гордой. Но его взгляд упал на маленькую одинокую елочку с обломанными ветками. «Вот она, — подумал Эдсон. — Она просто ждет своего чуда, как и Жулио».

В рождественскую ночь Эдсон направился к своей наряженной ели. И к его удивлению, рядом с ней стоял и улыбался высокий старик с большой белой бородой и в красной шубе. В ту ночь бразильский мальчик попросил Вайнахтсмана исполнить его желание.

Проснувшись утром, Эдсон сразу же подбежал к окну. Снег все еще кружил в воздухе, укутывая землю в белое одеяло. Он вдруг улыбнулся и прошептал: «Спасибо, Вайнахтсман. Теперь Жулио тоже увидит чудо».

По телевизору передавали утренние новости: «Аномальное явление! В Рио-де-Жанейро пошел снег! Ученые ломают голову над этим природным явлением! Что это? Знак того, что климат на планете начал существенно меняться, либо это чудо? Смотря на радостных бразильских детей, думается, скорее всего, что второе…» Увидев новости, Эдсон широко улыбнулся и представил лицо Жулио, его большие глаза, полные изумления и счастья. «Теперь ты тоже увидел снег, мой друг», — прошептал он.

В один из жарких дней Рио к одному расстроенному мальчику подошел юноша лет семнадцати. Мальчик грустно смотрел, как играют его ровесники в футбол возле трущоб.

— Эй, малыш, почему ты грустишь?