Кай Данн Сопротивление

От автора

Посвящается всем, кто когда-либо ощущал себя слабым, встречал непреодолимые преграды, терял близких и дорогих вам людей. Помните: если у вас опускаются руки — вы не одни.

Мы бываем категоричны, бываем безжалостны, хотя временами мы разбиты и беспомощны. Верим в идеалы, которые рушатся, словно карточный домик. Единственное, чего мы хотим — любить и быть любимы. Обнимаю!

Предупреждение

Действия происходят в выдуманном городе. «Олдберг» — я специально искала несуществующее название, вроде не находила такого, если все же название совпадает с реально существующим местом, то не имеет никакого к нему отношения. Это касается и героев, любые совпадения (не приведи Господь) случайны.

Важно!

Если вы чувствительный человек, советую ознакомиться со списком триггеров, чтобы самостоятельно оценить свое психологическое состояние и готовность к подобному упоминанию в книге.

Триггеры

• Физическое насилие (в том числе подробные сцены драк, пыток, истязаний);

• психологическое/эмоциональное насилие (газлайтинг, манипуляции, унижения, запугивание);

• насилие в отношениях (абьюзивные отношения, токсичная динамика власти);

• насилие над детьми или подростками;

• графические описания травм, ран, крови;

• панические атаки и тревожность;

• раскрытие травмирующих воспоминаний;

• травмирующая утрата, смерть близкого человека.

Если вы готовы, то приступим.

ПРОЛОГ

КАССАНДРА ГИБСОН

Я ошиблась.

Меня убьют. Сегодня.

Пока я бегу по стеклянному коридору, черный бархат платья цепляется за вазу, которой с виду сотни лет. Она разбивается, и я молюсь, чтобы осколки впились в его кожу. На ходу снимаю каблуки. Где чертов выход?

Вокруг лабиринт пиршества и богатства. Тошнотворные залы, кресла и бархатные гардины. Бездушный антиквариат, никакой жизни.

Я проклинаю бокал с недопитым шампанским на столике, в нем точно что-то было подмешано. Голова идет кругом. Проклинаю напольные часы, что стучат в гостиной, проклинаю эту башню. Я проклинаю вас, Белфорды!

И сжимаю в руках самое ценное.

Красную папку — справедливость для тех, кому не посчастливилось встретить Белфордов на своем пути. Это ваше же искупление. Глаза мечутся в поисках выхода. Я выдыхаюсь, в боку больно колет, сердце стучит в голове, заглушая музыку.

Мой отец всегда был сильным. Каждый раз, когда мне было страшно, я думала, что бы он сделал. Он бы собрался, дал отпор, он всегда защищал свою семью, своих дочек. И я должна защитить свою.

Прижимаю бумаги к груди. Передо мной только каменный балкон. Больше нет ничего, холодный мрамор столбов велит мне успокоиться и принять поражение. Гонка окончена. Его тень медленно растет за моей спиной.

— Я не хочу навредить! — мой голос срывается от страха, я надеюсь на ошметки человеческого в нем.

Но в его глазах мрак веселья, искры безумия. Непостижимая радость, с которой я никогда раньше не встречалась.

Мне нужен лишь один день. Я должна обо всем рассказать. Чувствую себя жалкой маленькой девочкой, которая не знает, что делать. В шестнадцать лет я проклинала Олдберг, а в тридцать пять готова сражаться за честь и людей Олдберга из последних сил.

— Ты ненавидишь мою семью, — он внезапно идет на контакт.

Я возражаю, хотя он прав.

— Нет, нет, я хочу помочь!

Я хочу засадить за решетку каждое чудовище, превратившее Олдберг в логово тьмы. Этот город был моим домом, домом моей сестры, домом моей дочери, а теперь я ненавижу себя каждый раз, когда выставляю Дженнифер за дверь. Только бы она осталась жива.

Он приближается, сжимая и разжимая нетерпеливые кулаки:

— Чего ты боишься? Меня? Я люблю тебя, Сандра. Мы все тебя любим, не делай этого.

Его безумие пробирает меня до костей. Если бы я только знала имя настоящего чудовища! Но я все поняла слишком поздно. Он угрожающе улыбается и раскрывает руки для объятий. Это мой шанс!

Я делаю рывок, чтобы обогнуть противника. Мое сердце яростно бьется.

Но я чувствую тяжелый удар под дых, а затем и по голове. Перед глазами расплывается каменный балкон, и я падаю на колени. Он подхватывает меня за плечи и тащит. Его размытый образ, стеклянные двери, мраморные ручки.

Я вижу Дженнифер. Откуда она здесь?

Нет, ее здесь нет, я отправила ее к Томасу, с ним она в безопасности. Мой мозг лихорадочно выдает мне все то, за что я так держалась при жизни. Моя девочка, она прячет боль за улыбкой. Я учила тебя, что мир жесток, но Олдберг будто создан для покаяния.

Она ведь послушается и никогда не вернется сюда, в апогей зла. Росс. Я не верю в Бога, никогда не верила. Но, если он слышит меня, а я чувствую, что больше ни на что не способна, пусть сквозь тебя услышит мои слова.

— Сандра, отдай чертовы бумажки!

Мой преследователь истерично кричит, разгибая по одному мои пальцы, которые намертво вцепились в папку.

— Это не бумажки, это жизни, — выдавливаю я, прежде чем он хватает меня за горло.

— Умереть за них готова?

Я успеваю лишь моргнуть и чувствую толчок в грудь, после которого невозможно вздохнуть. Переваливаюсь через перила, они холодом трутся о мою спину, в животе скручивает узел от ожидания падения. Я снова вижу Дженнифер на секунду или даже меньше. Ее решительный взгляд. Ведь за ее робостью и застенчивостью скрывается настоящий огонь. Найдется ли тот, кто остановит ее, когда она узнает о моей смерти?

Я проиграла не только эту битву. Знаю, что не смогу защитить тебя, Дженнифер. Хотя все было не так уж плохо. Утром я еще была самым счастливым человеком.

Сгореть так неожиданно было моей мечтой.

С последним мыслями растворяется детская улыбка моей дочери, и воздух окутывает меня, принимая в свои объятия.

Я стремительно падаю.

ГЛАВА 1. ДЖЕННИФЕР

— Разгребем ее барахло и поедем обратно, задерживаться не будем, — небрежно говорит отец, крепче сжимая руль.

Он бросает на меня быстрый взгляд, проверяя, не перегнул ли он палку. Сегодня ему стоит быть добрее. Я прячу в руках кулон с голубым шариком, чтобы эта частичка мамы не слышала грубых слов о ней.

— Ты на нее совсем не похожа, бусинка, — он уговаривает себя.

Чистейшая ложь.

Каждый день отец смотрит на меня и видит ее круглые карие глаза на смуглом лице, ее нос, губы и волосы цвета темного шоколада. Я знаю, что он видит ее во мне, и его сердце разбивается каждый раз.

Я ласково улыбаюсь отцу, скрывая безобразную усталость. Работа в магазине Майка стала невыносимой. Как и сам Майк.

— Не бери больше смен в строительном, этот парнишка тебя измотал, — внезапно говорит отец, словно читая мои мысли. — У тебя уже не первый раз после работы идет кровь из носа, нельзя так перетруждаться.

Я быстро оцениваю, правда ли он думает, что вчера у меня шла кровь из-за усталости. Но отец искренен. У нас никогда не было той неуловимой связи с родителями, при которой они с полуслова чувствуют ложь. Только от подруг я слышала о таком. Ты говоришь, что в школе все хорошо, а папа по твоей мимике понимает, что тебя кто-то обидел. Я тянусь за бутылкой воды в бардачке и вижу маленькую фотографию мамы. Меня окутывает улыбка ее красных губ. Хоть мой парень и оказался неуравновешенным, работа в его магазине заполнила пустоту на время. Первое лето без нее.

— Добро пожаловать в захолустье, — комментирует отец, когда мы въезжаем в Олдберг.

Я открываю окно, в легкие врезается разряженный горных воздух. Раннее утро в Олдберге особо холодное, но я точно знаю, что днем выйдет солнце.

Туман скрывает вершины гор, там же возвышается город, будто тянется к самому небу. Асфальт влажный от утренней росы.

Я делаю еще один глоток пьянящего поднебесья, и отец жмет на кнопку, закрывающую окна во всем автомобиле.

Этот город только кажется старым и скучным. Он встречает нас крохотными магазинчиками, ухоженным центральным парком, где молодые мамочки мирно гуляют с колясками. Дома из древнего кирпича, часто заплесневелого или покрытого вьющимися растениями, коротенькие улицы, нет верениц машин на дорогах. Каждая его улочка то поднимается, то спускается по склону. Вокруг раскидистый лес и торчащие пики скал, покрытые хвоей — такого не встретишь в мегаполисе. Посреди Олдберга проходит река, которую мы благополучно пересекаем по главному мосту.

Безопасность.

Это обман, способный вызвать доверие. Олдберг — необузданный хищный зверь. В охоте на тех, кто не знает его правил и вступает с ним в игру, ему нет равных.

Мы заезжаем на родную улицу, машина с хрустом проезжает по камням и застывшей грязи. Я вижу крышу светлого дома. Крошечного, особенного домика, маминого гнездышка. Рассвет ласкает красным свечением белый забор, увитый плющом. И если Олдберг — безжалостный тиран, то это место — тихий уголок, который укутывает меня безмятежностью и спокойствием, словно мягким лоскутным одеялом. Я перестаю кусать губы и нервно теребить шнурок от своей куртки. Рой несмолкающих мыслей стихает.

Я дома.

Кажется, мама сейчас выйдет нахмуренная и отругает меня за то, что я снова приехала. Я переступаю порог. Кухня в оранжевых оттенках, клетчатая скатерть, зеркало в прихожей. Ее запах.

И сколько бы она ни гнала меня, я всегда оказывалась здесь. За пределами этого города меня нет.

— Ты только посмотри! — с показным восторгом кричит отец.

Я кладу на место мамину кружку и оглядываюсь. Дверца в кладовую открыта и качается от слабого ветра. Я захожу в темную комнатушку. Отец перебирает мамины фотографии.

— Сколько самолюбия! — он не угомониться.

На фотографиях мама счастливая. Ест хот-дог с другими профессорами из университета, читает книгу на озере, бежит по стадиону, поддерживая своих студентов на эстафете. Я беру в руки ночной снимок, на котором она в красном платье курит возле стены из черного кирпича. Я не знала о том, что она курила.

Но даже во тьме несложно узнать здание, которое ее погубило — Белфордская башня.

Пальцы покалывает от зловещей ауры, исходящей от фотографии. Я переворачиваю ее и вижу надпись: «Больше всего вам идет красный. Я спрятал ключ, как Вы и просили».

Сердце стучит быстрее, воздух кажется спертым. Я выхожу обратно на кухню с фотографиями в руках. Нервно оглядываюсь. Отца нет. Я наспех читаю надписи на других: «Меня чуть не поймали. Сандра, прошу, будьте осторожны». Мои глаза бешено бегают по строчкам несвязного текста, всплывают дурные фантазии о тайном любовнике. Это не просто фотографии, а послания.

Папа заглядывает через мое плечо, и я резко переворачиваю фото.

— Я забрал некоторые инструменты, мне пригодятся. Поехали домой, здесь невозможно находиться.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю подумать о последствиях.

— Я остаюсь.

Отец усмехается. Но я не шучу.

— Я хочу остаться, папа.

ГЛАВА 2. ДЖЕННИФЕР

Я знала, что будет именно так.

— Белфордский?! Хочешь свести меня с ума! — отец переходит на крик, разговор явно не пошел.

Папа обычно не идет на переговоры. Все решается быстро и единогласно. И единственный голос — его. Я сжимаю кулаки, соскребая в себе крохи смелости. Фотографии стали последней каплей, приказывающей мне остаться. С того самого дня я прекрасно знаю, что все не то, чем кажется. Ее смерть несет чей-то замысел, не замечать которого может только один человек.

— И давно ты решила поступать сюда? — пыхтит он.

Ему не требуется мой ответ. Отец нахаживает круги по дому, демонстративно берясь за голову.

— Почему не сказала мне раньше?

— Ты бы не разрешил остаться, мы бы вообще тогда в Олдберг не приехали.

— Да! — Он отчаянно разводит руками. — Ты будешь дочерью учительницы, выбросившейся из окна. Этот город меньше моей ладони, они будут тыкать в тебя пальцами.

По спине пробегает холодок, и я закусываю губу, чтобы не перейти черту. Кто-то из нас должен отвечать за терпение. Но я поражаюсь его равнодушию.

— Она не выбросилась из окна, она упала с башни, — цежу я сквозь зубы.

— Именно, Дженнифер! Она выбрала Башню Белфордов — единственное здание, которое видно с любой точки города. Умирать, так у всех на виду.

Глаза жжет от горячих подступающих слез. Вот только плакать при нем нельзя. Это правило я уже выучила.

— Сколько можно делать вид, что она сама решила уйти из жизни? — Я говорю тихо, но знаю, что он слышит каждое слово.

Лицо папы краснеет, и он надвигается грозной и массивной фигурой. Я осекаюсь, но уже поздно. Он берет меня за подбородок, больно сдавливая.

— Мы едем домой. Пошла в машину.

Как в этом мире все просто: не можешь договориться — решаешь силой. Главное — обладать этой большей силой.

Он толкает меня к двери, которая по волшебному совпадению открывается. И на пороге появляется мужской силуэт. Солнце освещает его седые волосы и играет лучами на его смуглом лице, испещренном мелкими морщинами. Мой ангел-хранитель, он всегда является в самый нужный момент.

— Дедушка! — я бросаюсь к нему в объятия.

— Дженни, солнце, — он прижимает меня к себе, и мое скованное напряжением тело начинает расслабляться.

— Гарольд, — отец, по всей видимости, протягивает ему руку, — рад видеть, но мы уже уезжаем.

Я отпускаю дедушку. Он потирает щетину и бросает оценочный взгляд на мои джинсы, заляпанные краской из строительного, на клетчатую рубашку с протертыми локтями. Дедушка делает какие-то быстрые выводы, долго и молча смотрит на отца.

— Зайдите ко мне в гости, мы с Дженни наготовим ее любимых блинчиков. Этим летом я накрутил много варенья.

Я одариваю папу самым умоляющим и ангельским взглядом, который вынуждает его согласиться.

*****

Дом дедушки находится в квартале от маминого дома, и мы доходим пешком за десять минут. Его двор усажен кустами малины и сиренью, нас с радостью встречает старая овчарка Челси. Я треплю за огромные уши доброго друга. В светлом доме пахнет бергамотом. Дедушка разливает чай по кружкам. Я рассматриваю салфетки с вышивкой, которые с любовью когда-то сделала бабушка. На шкафу виднеется доска для игры в Го1и два мешочка с фишками.

— Потом сыграем с тобой, — подмигивает мне дедушка.

— Мы не будем задерживаться, — обрывает его отец.

На лице дедушки появляется скептическая улыбка. Он открывает одну из банок с черным, как смоль, вареньем.

— Черника, — констатирует он, но за стол не садится.

Я чувствую подступающее напряжение. Бывших копов не бывает. Его самообладанию можно позавидовать, но я знаю дедушку: он что-то задумал.

— Рассказывай, Дженни, в этом году окончила школу. Как выпускной?

Я поглядываю на отца. Боюсь наговорить лишнего. Он безостановочно помешивает чай.

— Планируешь идти в университет или годик подождешь? Как сейчас у молодежи принято, — дедушка смеется. — Что насчет журналистики?

Мое лицо искажается, и я сдерживаюсь, чтобы не закашляться. Нервно отрываю кожицу губы, подбирая правильный ответ.

— Какая еще журналистика? Она идет в юридический, — бурчит отец.

Он даже не воспринял слова дедушки всерьез.

Но когда я делилась с вами мечтой, господин полицейский, я не думала, что Вы меня сдадите при первой возможности.

— Не помню, чтобы в Белфордском Университете был юридический факультет, хотя все меняется, — продолжает дедушка.

Господи Боже… Я вжимаюсь в стул.

— Она не идет ни в какой, — отец повышает голос, но в ступоре останавливается, смотрит то на меня, то на дедушку. — Вы издеваетесь? Ты знал, что она хочет учиться в Олдберге? Почему я последний узнаю?

Дедушка наклоняется к нему с хитрой улыбкой и пожимает плечами.

— Может, потому что ребенку нужна поддержка, хотя бы минимальная, а не только приказы. Это даже я понимаю.

Отец вскакивает на ноги, стул из-под него падает. Он тяжело дышит. Я тоже встаю и хватаю его за плечи, ставлю стул обратно и медленно сажаю отца.

Мужчины устраивают войны, женщины занимаются сглаживанием углов. Как меня все это достало.

— Давайте все успокоимся, — молю я, зыркая на дедушку. — Сменим тему.

— Как там твой парень, Майк? — дедушка снова бьет по больному.

Как ему это удается? Я закатываю глаза и без сил плюхаюсь за стол.

— Мы взяли паузу.

— Паузу? — отец вскидывает брови. — Ты поэтому не хочешь ехать домой? Потому что рассталась с каким-то сопляком?

Дедушка переворачивает первый блинчик на сковородке, тот с хлопком идеально ложится на свое место.

— У меня был один знакомый, он всегда делал тупые выводы. Потом ушел из полиции, болванам тяжело работать там, где нужно думать, — говорит дедушка.

Господь милостивый, заткни этого старика. Он устроит хаос.

— Что ты имеешь в виду, Гарри? Говори прямо, потому что я нахожусь здесь уже слишком долго, — отец раздраженно смотрит на часы.

— Боюсь, ты не вынесешь правды.

Дедушка подходит и кладет руки мне на плечи. Мы с отцом встречаемся совершенно разными взглядами. Я смотрю в его серые глаза, зная, что в них отражаются мои — карие. Мамины глаза. Потом он смотрит на мои волнистые волосы, которые сливаются с цветом бразильского палисандра, из которого изготовлены стулья. И если поставить меня рядом с папой, блондином со светлой кожей, никто и не подумает, что мы родственники. Мама, наверное, сильно была влюблена в него, ведь терпеть его характер просто невыносимо.

— Я всегда был к тебе снисходителен. Ты ведь выбор моей дочери, — бормочет дедушка. — Но она жила ради тебя, а теперь и эта девочка живет ради тебя.

— Прекрати, — шепчу я, зная, что он не остановится.

На лбу у папы выступает вена. Кажется, он сейчас сорвется с места и растерзает деда, а на меня полетят брызги крови. Но отец сцепляет руки в замок и по необъяснимой причине выслушивает. Желваки играют от злости.

— А как твой блог, который ты вела в том интернет-портале?

— Что? Нормально, — я оборачиваюсь к дедушке.

— Наверное, сможешь использовать это при поступлении.

— Вряд ли, — я мотаю головой и возвращаюсь взглядом к отцу. До меня медленно доходит, что и о блоге он не в курсе. Он ни о чем не в курсе.

Значит, это шоу под названием «Я знаю твою дочь лучше, чем ты сам». Пора заканчивать. Я открываю рот, но отец поднимается, глядя на часы.

— Она поступит в Белфордский, потом окажется у них в башне, потом начнет встречаться с каким-нибудь из этих подонков, он ее обрюхатит, и ты это поддерживаешь. Вот только, когда ты, Гарольд, поймешь, что это была ошибка, будет уже слишком поздно.

Фигура отца скрывается в коридоре, а затем дверь драматично захлопывается. Я вздрагиваю от этого грохота. Но дедушка спокойно садится на его место. Благодаря отсутствию отца буря внутри меня устаканивается. Мирно это все равно не решилось бы.

Он ушел. Хотя так разглагольствовал об опасности Олдберга, но его гордость задета, поэтому он спокойно оставляет меня здесь, а за домом раздается шум колес.

— Знаешь, Дженни, это хорошо, что ты рассталась с Майком, — дедушка улыбается. — Тебе не обязательно выбирать таких же агрессивных ребят, как твой отец.

И как он понял, что у Майка проблемы с агрессией?

ГЛАВА 3. ТАЙЛЕР

Я опускаюсь на колени и завязываю шнурки Эрни. Из его носа течет протяженная сопля, я стираю ее собственными пальцами. Поднимаюсь и читаю сообщение от Гила.

Говнюк.

Будет поздно, просит прикрыть его.

— Хиз! — вижу пролетающую мимо копну рыжих волос и даже не поворачиваюсь в ее сторону, окликая.

— Тайлер, солнце!

Не подлизывайся, сучка. Я прекрасно видел, как ты пытаешься свалить поскорее.

— Я на тренировку, отведи Эрни домой, — бормочу я, не отрываясь телефона, печатая ответ Гилу.

Она раздраженно вздыхает, но берет Эрнесто за руку и прощается с подружками. Еще надо пережить тренировку. Я хрущу шеей, вращаю правой рукой, отчего плечо болезненно ноет.

— Только не как в прошлый раз! До дома чтоб довела, — я грожу пальцем Белфордской девчонке, которой никто в этом мире не указ. Почти никто.

Пусть только попробует не провести его до самой комнаты.

Хизер мило улыбается и кивает. Эрни медленно плетется рядом с ней, склонив голову. Он переваливается с ноги на ногу, будто большой ребенок. А он действительно большой. Иногда самым крупным ребятам нужна особая забота и помощь, например, если они больны.

— Пожалуйста, Далтон!

Ненавижу, когда Терри зовет меня по фамилии. Не знаю, что именно меня бесит, ведь эта фамилия многое для меня значит. Но она не для друзей. Обычно он позволяет себе это только, когда хочет показать нашу разницу в возрасте. Терри все-таки ровесник Гила. Между нами закрались весомые пять лет, хотя ни с Терренсом, ни с Гилом я эту разницу никогда не чувствовал.

— Не могу, мне нужно забрать Ивви с музыкальной школы.

— Ой, боже, она большая уже, сколько ей? Шестнадцать?

Больше.

Я натягиваю худи. Нечего мусолить эту тему. Я могу сказать нет кому угодно, кроме Ив.

— Пусть ее забирает заботливый брат.

Я бы посмеялся, Терри, если бы ее заботливый брат был немного послушнее. Но он хренова безответственность. В его жизни уже давно главенствующее место заняли три С: спорт, секс и сон. Что довольно неплохо сказывается на его состоянии, так он себя и вытащил из дерьма. Мне стоило бы смириться с собственной участью и делать то же самое.

— Я ей вместо заботливого брата, — резко говорю я, желая, чтобы он отвязался , и захлопываю шкафчик.

Ивви явно рождена не в той семье, не в то время. И ее родители не смогут ее защитить. Не уверен, что и я смогу. Но хотя бы пытаюсь.

И когда я вижу ее с лучезарной улыбкой возле здания музыкальной школы, во мне разливается нечто теплое, забытое. Это ведь испытывают люди, когда думают о семье? «Они мне как семья» — заученная фраза, что отлетает от зубов с тех пор, как я научился говорить.

— Тайлер! — восклицает Ив.

Она радуется каждый раз. Ее черные волосы заплетены в длинную косичку, которая раскачивается из стороны в сторону, пока она летит ко мне. Я не слишком внимательно слушаю истории о каком-то композиторе, который ее жутко вдохновляет. Мы забираемся в джип. Голубое платье прилегает к смуглой коже, Хизер говорит, одноклассники Ивви уже сходят с ума. Интересно, если Ивви заявит, что у нее появился парень, насколько короткую цепь подберет Ричард, чтобы она всегда была у его ноги?

Как и все. Каждый должен знать свое место.

Место Белфордских отпрысков в обществе кажется возвышенным, но никто из этих невежд не видел, что происходит в стенах башни.

— А что с Гилом? — взволнованно спрашивает Ивви.

— Ничего, опоздает.

Красный свет отражается в лобовом стекле. Я выставляю локоть в открытое окно.

— Вот идиот! Опять тебе разгребать, дядя будет в ярости.

Я усмехаюсь, зачесывая волосы. Так и будет.

— Ничего, сочтемся, — кладу руку обратно на руль.

Мне — угол, ему — подвал.Светофор загорается зеленым, и я трогаюсь.

Но краем глаза вижу, что Ивви не удовлетворил мой ответ.

Поворачиваю к фонтану и торможу.

— Главное — не вступай в конфликт. Пожалуйста, Тайлер.

Я смотрю в ее кристальные глазки, сверкающие от злости. Если бы не голубые глаза Вильяма, никто бы и не подумал, что Эрни и Ивви брат с сестрой. Большой ребенок, увалень-страший и хрупкая, но очень умная младшая. В их лицах есть что-то схожее: наивность, маленький носик.

Ивви открывает дверь и спускается, ее талия оказывается на уровне двери. Она воинственно смотрит на башню, словно сейчас плюнет на ее стены. Маленький солдатик, из всей семьи я находил с ней больше всего общего.

— Я боюсь за тебя, — резко заявляет она. — А Ричарда я не боюсь! Однажды он узнает, что моя преданность была всего лишь страхом за близких, но будет поздно. Он уже будет вытаскивать нож из спины.

Слово в слово повторила.

— Это мои слова, — вот опять я улыбаюсь. — Не смей их сказать при нем.

Иначе мне придется убить его. Пока он не убил тебя.

Эти слова я говорил в порыве злости, на деле — предать не так уж и легко. Ивви захлопывает дверь и бредет к воротам, чтобы позвонить в домофон. Она долго стоит у ворот, поэтому я выхожу из машины, вдыхая прохладный вечерний воздух. Сумерки спускаются на Олдберг, а скалы сжимают его своим каменным кольцом.

Мои глаза выцепляют движение около фонтана. Девушка?

Клетчатая рубашка, простые джинсы с пожелтевшими коленками. Здесь таких не бывает. Но в противоречие самому себе я опускаю взгляд на собственные кроссовки, которые выглядят так, словно пережили ядерную войну.

Кроме меня, здесь таких не бывает.

Я подхожу ближе. Невысокая девушка с темно-каштановыми волосами касается пальцами кафеля фонтана, трогает гравировку. И я чувствую подозрительное волнение от того, что не могу узнать ее со спины. Я смотрю на собственную руку, которую протягиваю к ее плечу. Но замираю, потому что она резко садится на корточки.