Катя Заветная Пленник

Дождливый вечер

Черногорск — мрачный, сырой, опутанный сизой дымкой, точно паутиной, городок.

Сам по себе Черногорск неплохой, относительно безопасный. Конечно, люди запирают на ночь двери и ставят на сигнализацию автомобили. И все же преступность здесь невелика. Тихий старый город, подходящий любителям дождей, запахов хвои, древесины и душного печного дыма.

Было время, дед Андрей задумывался над продажей родительского дома в Туманной Лощине и переездом в Черногорск. Все же воспитывать отпрыска легче в цивилизации, где и учебные заведения, и развлекательные центры, и медицина. Да, медицина превыше всего.

Но дед Андрея каждый раз что-то останавливало: то отсутствие средств на городскую квартиру (их частный дом в Туманной Лощине стоил значительно дешевле приличной двухкомнатной квартиры в Черногорске), то подступившая зима и требующаяся в связи с похолоданием «перебортовка» старенькой «Митсубиши», то налоги и прочие причины, бьющие по карману.

Так семья Шварца и приросла к дому по улице Верёвочной, в сером, промозглом, охваченном плаксивой погодой поселке.

Этим дождливым сентябрьским вечером было особенно неспокойно. Угрожающе черное небо пронзила яркая вспышка. Гром гулко прокатился по местным окрестностям и хорошенько встряхнул Туманную Лощину, численность которой составляла около девяти тысяч человек. В Туманке (как лаконично окрестили поселок местные) практически никогда не происходило ничего особенного. Жители вели рутинную жизнь: растили детей, ходили на работу, ухаживали за садом и живностью, у кого таковая имелась, отдыхали в свободное от забот время и ложились спать. И так каждый день.

Но с приходом осени все изменилось. В каждом переулке слышались осторожные перешептывания: «...псих вернулся», «говорят, он ушел в лес, а потом возвратился уже другим», «...он убил в городе нескольких девушек, трех или четырех, и теперь прячется здесь, в поселке». От ядовитых слов на душе у шестидесятидвухлетнего дед Андрея, как звали его ученики, было тягостно.

— Я ознакомился с заключением психиатра, — задумчиво произнес доктор местной больницы, Михаил Иванович Козлов. — И я не согласен. В заключении говорится, якобы «симптомы диссоциативного расстройства личности» на основании проведенного обследования не выявлены. Это более чем странно. У Ефима расщепление личности налицо. В его случае не требуются никакие тесты, — Козлов задержал взгляд на дубовой двери в подвал.

Что-то сильно ударило ее изнутри.

Как и Козлову, Андрею Алексеевичу Шварцу, учителю физкультуры, стало не по себе.

— Подумаем, что можно сделать. Ясно, что держать Ефима в подвале — просто немыслимо, ведь он болен. Ему требуются особые условия, которые может предоставить только реабилитационный центр. Но они считают его «полностью дееспособным»! — Козлов раскраснелся от возмущения. — Что там за врачи сидят в этой городской психиатричке? Понабрали черт знает кого, а люди остаются без должного лечения! И попробуй докажи стервятникам, что они неправы, — доктор вынул платочек из нагрудного кармана и провел по увлажнившейся шее. — Ясно одно — действовать нам предстоит самостоятельно.

— Хотел бы я перевести Ефима в комнату. Но в прошлый раз он выбросил из окна домработницу, которая помогала мне по хозяйству. Бедняжка еле уцелела. И это после курса терапии в стационаре! — дед Андрей обреченно ссутулился.

Дверь снова громыхнула, грозясь слететь с петель.

Доктор настороженно просканировал ее взглядом, словно взвешивая: выдержит или не выдержит. Шею дед Андрея свело судорожным спазмом.

Шварц и Козлов были друзьями, сколько себя помнили. Они родились в Туманке, ходили в один детский сад, вместе учились и почти одновременно женились. А вот сыновья у них родились с разницей в десять лет. Сначала у Козлова, затем поздний ребенок у Шварца.

Доктор натянул бейсболку до самых бровей и тронул козырек.

— Андрей Алексеич, мне пора. Сегодня еще дойти до Ульяновых — у них дочь температурит. А потом не помешает и самому отдохнуть. Если что, сразу звони. Телефон у меня всегда под рукой. Не забудь добавить в еду седативное.

Дед Андрей снова кивнул и, следуя за доктором в прихожую, взволнованно спросил:

— А дочь-то которая из них?

— Что? — обернулся Козлов.

— Говоришь, у Ульяновых недомогает дочь. Старшая или младшенькая?

— А-а-а. Да-да, старшая, Влада.

Очередной раскат грома поглотил яростный пинок в дверь. Дверь, которую дед Андрей боялся открывать. Она скрывала то, что не должно разгуливать на свободе. То, что должно быть спрятано ото всех. То, с чем уже несколько лет боролся вдовец Шварц один на один. Он бы никогда не подумал, что смерть жены — это добрый знак.

Смерть — это всегда трагедия. Хотя бы для одного человека в целом мире.

И все же хорошо, что Настасья упокоилась до того, как с сыном произошла чертовщина.

Ведь дед Андрей не верил, что Ефим болен. Он чувствовал — с сыном творится нечто похуже. То, чему логического объяснения не найти.

Дед Андрей закрылся изнутри и обвел морщинистыми глазами дом. То было старомодное строение, обшитое снаружи деревянной вагонкой, покрытое невзрачными обоями внутри. В левой части первого этажа располагалась комната с камином, двумя креслами и несколькими массивными книжными шкафами, далее небольшое пространство в качестве прихожей, в укромном углублении которой укрылась дверь в подвал. Правую часть дома занимала кухня-гостиная с древними деревянными шкафчиками, пожелтевшей от времени столешницей и загрязненной плитой. Раковину переполняли грязные тарелки, которые дед Андрей все никак не мог вымыть из-за засора в сливе.

Крепкая лестница, ведущая на второй этаж, местами зловеще стонала и зияла сколами. Здесь размещались спальня дед Андрея, спальня его двадцатипятилетнего сына и общая ванная комната.

Пожалуй, все.

Дед Андрей бросил взгляд на устаревшие красно-коричневые настенные часы с кукушкой. Восемь. Пора подавать ужин. Шаркающей походкой дошел до кухонного островка, опустил на поднос глубокую тарелку с супом, два ломтя хлеба и стакан сока. В сок добавил спасительные капли. Они должны подействовать на Ефима успокаивающе. При условии, что попадут в желудок. Потому как частенько капли вместе с принесенной едой оказывались размалеваны по стене или полу.

И все же восемь вечера — самое подходящее время для ужина. Потому что в двадцать ноль-ноль Ефим всегда добрее.

С тяжелым вздохом дед Андрей поставил поднос на сгиб локтя и двинулся к подвалу. Мысленно готовился к тому, что его ждет.

Но перед тем как отодвинуть крепкий металлический засов, перекрестился. Дед Андрей не был верующим, но в случае опасности человек зачастую прибегает к вере. Так происходит с теми, кто не может справиться в одиночку. С теми, кто не всесилен.

Прогнившие доски жалобно заскрипели под тяжестью дедовских резиновых сапог. Подвал плохо освещался, и вовсе не из-за слабой лампы. В воздухе висел запах затхлости и пыли, к которому примешивались пары душевной боли и паники, исходившие от деда.

Преодолев последнюю ступеньку, дед Андрей, стараясь не смотреть в потемневшие глаза сына, что пристально следили за каждым его движением, поставил поднос на деревянный стол в углу.

— Гор-р-рстка ублюдков, — выплюнул пленник.

Проглотив оскорбление, дед Андрей коротко вымолвил:

— Поешь.

В ответ прозвучал тихий, пробирающий до костей, смех, а затем низкий хрипловатый голос:

— Ты, пр-р-ресловутый доктор — старый х-х-хрен, и тупее пластикового ножа ментёнок. Ему хоть два-а-адцать-то исполнилось? Вы заперли меня з-з-здесь, и на этом все? Ду-у-умаете, вы меня остановите? Пригласить сюда ба-а-атюшку было бы куда мудрее.

Стены сотряслись от смачного хохота, пронизанного жестокостью и жаждой кровопролития. По позвоночнику дед Андрея прошелся холодок.

— Да ладно, па, я же пошутил, — мило улыбнулся Ефим и, словно его тотчас подменили, добавил: — Хочешь совет?

Дед Андрей не нашел, что сказать. Впрочем, ответа от него и не ждали. Сынок, оскалившись, совсем по-змеиному прошипел:

— Если ты уве-е-еровал в Бога, приде-е-ется поверить и в Диавола.

Дед Андрей уставился в пол, краем глаза видя Ефима, сидевшего на толстом матрасе, обложенного одеялом и подушкой. Его голова склонилась вниз, чуть согнутые в локтях руки расслаблено лежали на коленях. Темно-бордовая футболка, обтягивающая тугие мышцы груди и пресса, напоминала большое запекшееся пятно крови. Темные мягкие штаны в некоторых местах были порваны. Голые ноги не мерзли от прохладного пола.

— Днем приносил тебе свежие штаны и носки, — неуверенно начал дед Андрей и, заикаясь, пробормотал: — Г-где они?

Ефим запрокинул голову, от чего волосы цвета едкого дыма взметнулись, и утробно расхохотался. Подбородок дед Андрея дрогнул. Он сделал небольшой шаг назад, находя опору в виде стены. И сделал это вовремя. В считанные секунды Ефим оказался возле отца и мертвой хваткой схватил за грудки. Встряхнул и отчеканил, глядя в подслеповатые глаза:

— Совсем скоро они окажутся в глотке у твоего дружка Козлова.

Голова дед Андрея полегчала — рухнуло давление. Ефим поставил отца, которого держал в нескольких сантиметрах от пола, отдернул руки от рубашки цвета хаки и расправил на нем сбившийся воротничок.

— Твое вре-е-емя еще не пришло, старика-а-ан. Вали-и-и отсюда, пока я не передумал.

Пошатнувшись, дед Андрей оперся о неравномерно окрашенную стену и направился к выходу. Десять ступеней вверх казались ему непреодолимым препятствием на пути к жизни.

Прежде чем закрыть дверь он осторожно обернулся на сына — тот размазывал ужин по куску рваных обоев на стене, не переставая о чем-то тихо шептать.

Я безотрывно смотрела в лучистые, такие летние глаза Феди Ермоленко, пытаясь переварить его слова. Выражение лица одноклассника транслировало бесконечную тоску. Мне стало еще более неуютно, чем минуту назад. Я отвела взгляд в сторону, уставившись в пушистый кустарник барбариса. Маленькие круглые листочки с приходом осени приобрели усиленный бордовый окрас.

В каждом дне есть что-нибудь приятное, не правда ли?

Моя покойная бабушка по материнской линии не преминула бы заметить: «Вот проснулся ты утром, руки-ноги целы, голова работает; ты жив, здоров, полон сил; твои родные здоровы, заботятся о себе сами — это ли не радость? У тебя масса дел, которые ты совершенно точно не выполнишь за сутки. Они плавно перетекут на следующий день, а потом на следующий, на следующий. И так на протяжении всей жизни.

Ты видишь этот куст? А кто-то не видит. Ты счастлив. Наслаждайся жизнью, цени ее, береги близких, учись отпускать плохое. Плохое время от времени будет случаться, но тожизненный опыт. Нужен он тебе или нет, придется стойко перенести, отряхнуться и идти дальше».

Вкрадчивый голос Феди прозвучал далеко-далеко, заглушенный потоком моих мыслей.

— Злата Ты ведь знаешь, как оно бывает, — он взъерошил свои золотистые кучерявые волосы. — Любые отношения в нашем возрасте — это не судьба, Злат. Это просто как бы опыт, — он ухмыльнулся, довольный собственной репликой.

Я невольно сравнила слова моего друга и первого возлюбленного с мнением бабушки, которая при жизни давала мне много полезных советов. Потому отчасти я была с Ермоленко согласна. О том, что мои прабабушка и прадедушка женились сразу после школы, я предпочла умолчать.

Я смотрела на Федю как будто бы со стороны, как на чужого человека. Бывшего любимого, с которым наши пути только что разошлись. А ведь мы могли бы двигаться дальше. Последний год в школе, совместная учеба в университете, первая работа, общее жилье, семья, дети. Мы могли бы «расти вместе». Добиваться всего вместе. Войти во взрослую жизнь рука об руку, сплоченной маленькой командой. Поддерживать друг друга в любых начинаниях, делиться переживаниями, помогать в трудностях.

Как любая почти семнадцатилетняя старшеклассница, я мечтала о пышном свадебном платье и молодом красивом женихе. Так сложилось, что в моих сновидениях женихом выступал ангельской наружности Федя. Человек добрый, всегда понимающий и теплый, как печка. Казалось, мы были душевно близки. Казалось, мне посчастливилось встретить в нашем большом мире настоящуюлюбовь, посланную мне судьбой.

И что же теперь?

Я поджала нижнюю губу, стараясь позорно не расплакаться. Нос уже порядком забился, и я со свистом втянула воздух.

— Да не плачь ты, дружочек. Ну, подумаешь, расстались, — Федя самодовольно возвел мутновато-травяные глаза к грозовому небу. — Мы были вместе целых два месяца. Прикинь, какой срок! Да в шестнадцать лет никто так долго не встречается.

Ник-то... Я опустила глаза на свои замшевые мокасины с запылившейся подошвой. Горячая слеза, подкатившая к правому глазу, намеревалась выбраться за ресничный барьер и упасть тяжелым камнем на выложенную плиткой дорожку, ведущую к крыльцу моего дома.

Сейчас, как никогда, я чувствовала себя разбитой и жутко уставшей. Не хотелось выяснять причину нашего разрыва, хотелось просто уйти. Забраться на излюбленный широкий подоконник в комнате, накрыться пледом, взять любую книгу из сорока двух непрочитанных и окунуться в захватывающий другой мир.

— Знаешь, Федя, я, наверное, пойду, — получилось чуть слышно, но меня это нисколько не волновало. Притворяться желания не было, да и не умела я.

Федя дотронулся коротким пальцем с обкусанным под корень ногтем к моей щеке.

— Я тебя ни на кого не променял. Просто мы разные.

Я сглотнула горькую волну, обжегшую пищевод и вновь подступившую к горлу.

— Понятно, Федя. Спасибо тебе за дружбу.

Не желая слышать больше ни слова, я развернулась, в два шага вскочила по ступеням, дернула дверь и захлопнула ее за собой. И только теперь, прижавшись спиной к холодному дереву, я подставила к губам кулак и отчаянно заплакала.

Я отхлебнула горячего чая с лимоном и поставила точку в сочинении по литературе.

— Так, на завтрашний день домашка готова, — я собрала тетради в аккуратную стопку и постучала ею по столу.

Бережно вложив учебники в сумку, проверила, на месте ли канцелярия, губная помада, расческа и мизерный флакончик духов. Закрыла замочек, отставила сумку в сторону. Вынула из шкафа плечики с бледно-розовой рубашкой и утепленную коричневую юбку-миди.

— Теперь все готово.

Мой перфекционизм был сродни мании. Я не могла уснуть, если одежда на следующий день не подготовлена с вечера. Не могла расслабиться, если не делала уборку пару дней. Вокруг должны царить чистота и порядок. Только тогда я чувствовала себя свободно. И спокойно. Хотя и допускала непродолжительный творческий беспорядок на своем письменном столе, книги в стеллаже были расставлены строго по издательствам и цвету, украшения, резинки и косметика — все имело свое место. Порядок в комнате означал порядок в голове.

Но тревожные мысли о расставании с Ермоленко не развеялись, как прах в пустыне, пока я перебирала разноцветные стикеры и раскладывала их по цветам в маленькой жестяной коробочке из-под шоколадки. Если бы Федя повел себя по-свински, то забыть его было бы легче. Но приятный тембр моего бывшего ангела грустной ласковой музыкой отдавался в ушах так, что время от времени на меня накатывали слезы.

Я всей душой любила свою уютную квадратную комнатку на втором этаже. Персиковые обои, светлые шторы, линолеум в цвет древесины, теплых оттенков мебель: односпальная кровать, тумба, шкаф, книжный стеллаж и письменный стол. Только кресло-мешок выбивалось из общего фона, но я нашла выход — накрыла его плюшевым молочным пледом. Кровать располагалась прямо у широкого подоконника, застеленного мягким покрывалом, с пухлой подушкой и начатой книгой. На меня призывно посматривала «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» Энн Бронте, но настроения читать не было совсем.

Внезапно дверь в комнату приоткрылась.

— Еще не ложишься? — полушепотом спросила мама, поправив выбившуюся из-под ободка короткую темно-русую прядь.

Мама наградила меня темными волосами и каре-зелеными глазами в золотистую крапинку. Фигурой я тоже пошла в нее — среднего роста, стройная, с маленькой грудью, тогда как Влада была кареглазой, выше меня на полголовы, с объемным бюстом и подтянутым спортивным телом. В отца пошла. Я уже и не помнила, какого цвета ее родные волосы — сестра частенько экспериментировала с прической. Каких только оттеночных тоников, красок и пакетиков с хной у нее не было!

Голубой халат мамы и тапочки с кроличьими ушками, на которые я засмотрелась, вернули меня в реальный мир.

— Сейчас в душ и спать.

— Давай, не засиживайся. К Владе приходил доктор Козлов, сказал, помимо высокой температуры, симптомов ОРВИ нет.

— Может, она отравилась или как его там, — я постучала пальцем по нижней губе. — Поймала какой-нибудь ротавирус?

Мама покачала головой.

— Нет. Просто высокая температура ни с того, ни с сего.

— Глисты?

Не заметив иронию в моем голосе, мама ответила:

— Надеюсь, нет. Посмотрим до завтра-послезавтра, а потом в больницу. Ты в порядке? Что-то гнусавишь.

Я качнула головой.

— Нет, все хорошо, — и чмокнув маму в щеку, притворила дверь.

Мама работала в супермаркете продавцом, а папа инструктором в автошколе. Оба были спокойного, доброго нрава. Мы с Владой даже не слышали, чтобы они ругались. Да и нас отчитывали нечасто.

Распаренная после горячего душа, в облаке душистого кокосового геля, въевшегося в кожу, я вошла в комнату и сменила махровый халат на пижамные шорты и майку. Когда расчесывала гладкие темные волосы, доходящие по поясницы, на телефон пришло сообщение.

Влада: «кися, спокойной ночки тебе. ужасно соскучилась по теннису. как встану на ноги, разнесу тебя в пух и прах. готовься, моя курица».

Я хихикнула. Влада любила давать мне разные прозвища, и я ничуть на нее не обижалась. Я любила сестру и не представляла своей жизни без нее. Мне повезло с Владой — на нее всегда можно было положиться. Между нами не было зависти, недомолвок, сплетен за спиной. Мы не жаловались друг на друга родителям и не ждали, когда кого-то из нас накажут. Владе я доверяла полностью, даже больше, чем маме. Влада меня никогда не подведет и не предаст. Я готова за это ручаться.

Включив запись голосового сообщения, я с улыбкой проговорила:

— Спокойной ночи, коза. Жду не дождусь, когда ты оживешь. Первым делом задам тебе трепку. Люблю тебя.

Мы частенько обменивались с Владой сообщениями, находясь в разных комнатах. Как говорил папа: «Вот до чего дошел сетевой прогресс!».

Летом Владе стукнуло восемнадцать, и между нами разверзлась пропасть в целых два года. Но скоро я ее догоню, и мы снова станем «погодками». В этом году она поступила на экономический и жила в общаге при университете, чтобы не мотаться из Туманной Лощины в Черногорск. Но сестра внезапно заболела и слегла дома. Как говорится — родные стены лечат.

Я закрыла окно, о которое беспощадно бился ветер, взбила цветастую подушку, погасила свет и легла в постель, подтянув теплое верблюжье одеяло. Сладко зевнув, я погрузилась в глубокий сон.

Среди ночи до меня донесся слабый шепот, которому я не позволила себя разбудить:

— Спустись. Спустись ко мне, не бойся. Я тебя жду.

Страшилкиот Гренкина

— Девки, чего такие кислые? — у нашей парты материализовался Стас Гренкин. — Где потерялся твой любимый Ермоленко?

Неизменно белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, темные зауженные брюки, чистые ботинки и нечто странное на голове. Копна зачесанных кверху каштановых волос Гренкина поблескивала в свете люминесцентных ламп.

— Он больше не мой, — уклончиво ответила я.

У Ленки и Стаса разом вытянулись лица. Недолго думая, Гренкин развернул стул и уселся, перекинув ногу, сложил руки на спинку и изобразил внимательную физиономию.

— А ты мне не говорила, — Ленка обиженно на меня покосилась.

Я лишь махнула рукой.

— Мы расстались вчера, но все в порядке. Я нисколько не расстроена, — я задумчиво провела пальцем по подбородку. — Хотя нет, по правде говоря, я очень расстроена.

— Да уж, неожиданно, — сказала Ленка. — Кто кого бросил?

— Угадай, — выдохнула я.

— Он тебя? Ну и фиг с ним, козлом. Такую девчонку потерял! — выдала Ленка, хлопнув по парте рукой с увесистыми посеребренными кольцами.

Стас фыркнул.

— Я рад, что вы разбежались. Он мне никогда не нравился.

— Потому что обозвал тебя в третьем классе жирным пончиком? — усмехнулась Ленка.

— Да, потому что он обозвал меня в третьем классе жирным пончиком. Но давайте не об этом. Слышали новость?

Под партой меня противно ущипнула Ленка:

— Ты видишь то же, что и я?

Руки подруги прикрывала прозрачная блуза, пышный бюст стягивал тугой черный корсет. Короткая юбка прикрывала одну треть ляжки, подчеркивая длинные ноги в громоздких ботинках поверх черных высоких носков. Огненно-рыжее каре Ленка вымыть забыла, но это лишь добавило эксцентричности ее волевой натуре.

— Очевидно, да, — хихикнула я, глянув на волосы нашего друга-ботаника.

На всю школу наш одиннадцатый класс был единственным и составлял двадцать два ученика. Не густо, но вполне комфортно. Как такового расслоения в коллективе на «крутых», «лузеров» и «вундеркиндов» у нас не было, просто каждый общался с теми, с кем ему приятнее. И привычнее. Поскольку одним и тем же составом мы шагали из класса в класс. Так вышло, что еще в начальной школе мы — я, Ленка Зимина и Стас Гренкин — сдружились на почве любви к чтению: втроем мы часами зависали в библиотеке, вместе делали домашнюю работу и гуляли по вечерам.

Гренкин осекся и с прищуром на нас посмотрел:

— О чем это вы?

Не сдержавшись, мы с Ленкой хихикнули.

— Ты спутал мусс с градусником и вылил на волосы ртуть? — уточнила Ленка.

Стас хмыкнул.

— Остроумно, Ленок, ты в своем репертуаре.

— Я еще даже не начинала, — щелкнула розовой жвачкой Зимина.

Я нетерпеливо поерзала на стуле.

— Давайте ближе к делу. Стасик, что ты хотел рассказать?

Гренкин сменил ухмылку, которую посылал Зиминой, на строгое выражение лица и, согнувшись, приблизился к нам. Не желая быть подслушанными, мы с Ленкой тоже наклонились к Стасу. Воздух между нами наэлектризовался и приобрел запах тайны.

— Короче, — прошептал Гренкин. — Помните случай, когда один паренек из нашей школы внезапно стал вести себя странно и...

— А, ты про Димку-дурачка? — перебила Ленка.

— Нет! — шикнул Стас. — Что за дурацкая привычка перебивать неверными предположениями? Во-первых, это был не Димка, а Вовка, во-вторых, он умер в восемнадцать. Его сбила машина, когда ночью он остановился на дороге и начал считать мушек. А было это лет десять назад. Ты еще тогда под стол пешком ходила.

Ленка закатила глаза.

— Какая печальная история, — протянула я, представляя несчастного больного.

— Проехали. В общем, паренек этот учился в нашей школе, а затем пропал. Не помню даже, окончил он одиннадцатый класс или нет, но лет ему было примерно, как нам сегодня. Ходили слухи, что отец отвез его в черногорскую психиатричку, где он лечился то ли от шизофрении, то ли еще от чего. И вроде он нормальный потом вернулся, работал даже в магазине бытовой техники. А потом началась череда «несчастных случаев».

На последней фразе Стас изобразил кавычки, выдержал паузу и, когда мы с Зиминой синхронно кивнули, продолжил:

— Люди тогда ни с того, ни с сего из окон выпрыгивали, калечили друг друга и самих себя, устраивали пьяные разборки, а страшнее всего, что уголовники выбирались из тюрьмы, которая в десяти километрах от Туманки, заваливались к нам с битами, запугивали местных, чтобы что-то с них поиметь. Или поиметь кхм-кхм их самих. Жутко, правда?

— Чушь. Не верь ему, Златик. Гренкин снова начитался ужастиков.

— Нет, подожди, несколько лет назад я слышала, как мои родители обсуждали череду несчастных случаев и странного поведения людей. Помню, папа переживал, как мы с Владкой будем до школы добираться. За ручку нас водил первое время. Мама более толстокожая в этом плане, она посчитала, что это все бред. Только вот, причем здесь этот сумасшедший парень, якобы из нашей школы? — проговорила я, стараясь не выдать волнение в голосе. Подобные темы меня знатно пугали.

Зимина вынула из сумки газировку и шумно отхлебнула. Вероятно, ей тоже было некомфортно. Царивший вокруг нас галдеж стих, как только в кабинет вошла Тамара Васильевна, учитель по алгебре, и принялась выкладывать на стол содержимое сумки.

— А то, что этот спятивший тип внушал людям, чтоони должны сделать.

— Гипнозом занимался, типа? — Ленка качнулась на стуле и снова смачно щелкнула жвачкой.