Полная версия:
Маша Катина В доме отца окна не закрывали
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Маша Катина
В доме отца окна не закрывали
Пролог
Вы когда-нибудь стояли голой на сцене? Так, чтобы на вас смотрели сотни чужих глаз в лучах прожекторов, а прикрыться было абсолютно нечем?
Я зашла в полумрак спальни, но чувствовала себя именно так.
— Раздевайся, — коротко и сухо сказал он.
Я не знала, что первым снимают в таком случае — гордость, одежду или обувь. Храбрясь изо всех сил, я расстегнула и сбросила прямо на пол у кровати топ. Потом — туфли, юбку, нижнее белье.
— Ты не в моем вкусе, слишком худенькая, — обронил он без злости. — Но ладно, раз уж прислали. Ложись.
Я легла на кровать, вытянувшись в струнку, как солдатик.
— Ты что, — усмехнулся он, — первый раз, что ли? Зажалась совсем...
Если бы я согнула колени, они бы сразу затряслись от выдающего меня страха. Поэтому я развела прямые ноги в стороны, как пластмассовая кукла в витрине магазина.
В голове, как только я вошла в дом, крутилась одна и та же мысль: «Я сама это сделала. Сама сюда пришла. Зачем?!»
Месяц назад, стоя посреди душного директорского кабинета, я даже не представляла, как далеко могу зайти....
Глава 1
Меня выкинули с работы.
«Вы понимаете, что этот малолетний мерзавец подстерегал меня после уроков? Вы понимаете, ЧТО он мне говорил? — я почти задыхалась от возмущения, обращаясь к женщине за столом. — Я не знаю, где он набрался этой гадости! Откуда у пятнадцатилетнего ребенка такие знания об интимной жизни? Я не могу это даже повторить! Это стыдно!»
В ушах стоял не собственный голос, а бешеный стук пульса. Щеки горели, воздуха катастрофически не хватало.
Да, я собиралась обсудить ситуацию с Никитой. Хотела. Но не знала, как подойти к этой теме. И вот всё произошло само — в худшем из возможных вариантов.
С самого утра меня вызвали к директору школы. Я даже не успела забежать в учительскую и оставить сумочку. Теперь я нелепо сжимала её в руках, словно пытаясь смять твердый кожзам в комок. Мне не предложили сесть, поэтому я так и стояла посреди директорского кабинета на негнущихся ногах.
Ольга Сергеевна была взбешена. Она по-мужски резко дернула ящик стола, вытащила пачку сигарет и закурила прямо в кабинете, даже не потрудившись открыть окно.
Пока она выпускала едкий дым, я продолжала говорить срывающимся голосом, понимая, что уже повторяюсь и выгляжу жалкой.
— Стоп, — наконец оборвала меня Ольга Сергеевна, глухо стукнув зажигалкой по столу. — Мария Ивановна, вы только что назвали мерзавцем сына уважаемого человека, областного депутата и шефа нашей школы. Петра Ильича, как и всю его семью, я знаю уже десять лет. Вы же у нас работаете первый год. Ваше поведение — это поведение типичной старой девы, которая падает в обморок при виде… не знаю, при виде чего вы там падаете в обморок. Его мать уже звонила мне утром. Вы умудрились оскорбить их семью своими грязными подозрениями. И теперь я вынуждена вас уволить. Прямо сегодня. Без отработки. И поверьте, с моей характеристикой в этом городе вам будет очень сложно найти работу.
Директриса помолчала, стряхнула пепел в заваленную бумагами урну и устало добавила:— И где я буду искать замену в конце учебного года, накануне экзаменов? Глупая дура.
— Ольга Сергеевна, это же плеоназм, — тихо сказала я и, не прощаясь, вышла из кабинета.
Когда я вышла в школьный коридор, наполненный звонкими детскими голосами, на меня накатила дикая слабость. Ноги подогнулись, и я почти упала на жесткий стул возле кабинета химии. Перед глазами все поплыло, возвращая меня во вчерашний день.
В пустом классе за первой партой, прямо напротив моего стола, сидела мать Никиты. Молодая, ухоженная женщина сложила руки на столешнице, словно прилежная отличница. На её узком белом запястье хищно поблескивал дорогой золотой браслет.
Помню, как трудно мне было начать. Я выдохнула и заговорила, изо всех сил стараясь держать голос ровным:— Никита — очень умный мальчик, он развит не по годам и прекрасно справляется с заданиями. Я позвала вас не потому, что у него проблемы в учебе, — тут мои глаза сами собой опустились вниз, не выдержав её холодного, оценивающего взгляды. — В последнее время он странно себя ведет. Поэтому я захотела поговорить с вами как с мамой. Он… слишком повзрослел за последний месяц. Он считает себя взрослым… мужчиной. Он…
Я, как сапер на минном поле, осторожно подбирала каждое слово.
Я не могла сказать ей прямо, что её пятнадцатилетний сын караулит меня после уроков. Что сначала он настойчиво предлагал проводить меня до дома, а позавчера подловил у самого подъезда и силой попытался поцеловать. С учетом его роста — он уже перерос меня на полголовы — у него это почти получилось. В тот вечер я испугалась. Накричала на него, потребовала прекратить этот бред и жестко напомнила о разнице в возрасте. И именно тогда я впервые увидела, как Никита умеет приходить в ярость.
С того дня стало только хуже. Мягкие ухаживания быстро превратились в домогательства — неожиданно развратные и циничные для его возраста.
Эту историю, обходя грязные подробности, я и пересказала его матери. В конце тихо, почти умоляюще добавила:— Помогите, пожалуйста. Нам бы переключить его внимание. Придет время, он встретит достойную девушку и…
Я вздрогнула, когда мой рассказ прервался резким, громким лязганьем стула. Мама Никиты молча поднялась. Она не сказала ни слова, даже не взглянула на меня — просто развернулась, оглушительно хлопнула дверью класса и ушла.
Тогда мне пришлось отправиться домой, отложив решение проблемы до утра. Я наивно надеялась на помощь Ольги Сергеевны. А утром… Утром меня без объяснений вызвали на ковер и выставили вон.
И вот теперь я сидела на стуле в школьном коридоре и слушала стук пульса в ушах.
— Мариванна, привет!
Узнав голос, я вздрогнула и подняла голову. Передо мной стоял худой, долговязый подросток в брендовых кроссовках и модных джинсах. Длинная челка закрывала почти пол-лица. На одном плече он небрежно держал пустой рюкзак. Никита.
Он зажал меня в узком тупике у кабинета химии и, не дождавшись приветствия, ухмыльнулся:— Уволили? Так тебе и надо. Тебе что, трудно ноги было раздвинуть? Дала бы — и работала бы дальше. Чего из себя изображаешь. Я-то знаю: все бабы — шлюхи.
Оглушительно зазвенел звонок на урок. Никита лениво помахал мне рукой и, смешавшись с толпой бегущих одноклассников, исчез за дверью.
Я плохо помню окончание этого дня. Секретарь молча выдала мне документы. Собирать вещи в учительской пришлось во время перемены, когда все коллеги были на месте. Я складывала коробки и тетради в оглушительной, звенящей тишине. На меня в изумлении смотрели больше десятка пар глаз.
Что эти люди думали обо мне сейчас? Наверное, решили, что я совращаю учеников… А что бы я сама подумала на их месте?
На работе успело накопиться много личного. Старая вязаная кофта, в которую я куталась от сквозняков, когда в середине мая в классах уже отключили отопление, а погода выдала минус. Плащ, в котором я прибежала в ливень на работу и оставила его, потому что к вечеру тучи рассеялись. Резиновые сапоги, в которых ранней весной вместе с детьми мы сажали деревья. А еще стопки наглядных пособий, учебники и методички.
Возвращаться сюда еще раз не хотелось. Я действовала на автомате, совершенно не думая, как странно выгляжу со стороны. Несмотря на майскую жару, я натянула вязаную кофту, сверху — плащ, а под мышку зажала резиновые сапоги. Остальное кое-как утрамбовала в несколько мятых пакетов из супермаркета. Насилу упаковавшись, обвешанная котомками, я направилась к двери.
— До свидания, Мария Ивановна, — тихо пискнула на прощание молоденькая учительница музыки. Остальные промолчали, демонстративно уткнувшись в свои столы. Даже зам по воспитательной работе Татьяна Геннадьевна, с которой мы недавно провели литературный турнир для старшеклассников, отвернулась к окну.
Я прошла по пустому коридору и спустилась на первый этаж.
— До свидания, Мария Ивановна, — пробормотал пожилой охранник, растерянно глядя мне вслед.
Прошлым летом, когда в школе делали ремонт, на входе установили новую металлическую дверь с жесткой пружиной-доводчиком. Каждый раз, чтобы она не захлопнулась, ручку приходилось аккуратно придерживать. Сегодня я была увешана пакетами, поэтому получила на прощание пинок под самый зад и с разбегу выскочила на крыльцо.
На улице было солнечно. Дети бежали навстречу в одних футболках. Мне в моей вязаной кофте и плаще внезапно стало холодно. Запинаясь ногами о пакеты, я поплелась к автобусной остановке.
Пока автобус трясся по улицам, я вспоминала, как отчаянно мечтала устроиться в эту школу. Элитная, с передовым оборудованием и солидной доплатой педагогам за счет спонсорских взносов. Пожертвования от родителей здесь были обязательными, регулярными и очень крупными. На этом держался маленький школьный мирок со своими неписаными правилами и законами.
И вот не прошло и года, как меня вышвырнули. С волчьим билетом, с несмываемой черной меткой.
За окном автобуса тянулась центральная часть города с парками и старинными зданиями, потом пошли советские пятиэтажки, подшипниковый завод. В этом районе я и жила.
Пройдя через арку, я оказалась в узком дворе, окруженном панельными многоэтажками. От контейнерной площадки, которая нескромно красовалась в самом центре, несло гнильем и сыростью. Сегодня этот запах показался особенно резким.
Устала. Просто устала.
Придя домой, я прямо в одежде рухнула на кровать. Что мне теперь делать? Куда идти? Как жить дальше?
Я пролежала в темноте несколько часов. К вечеру в раскаленной от мыслей голове внезапно назрел дерзкий, безумный план…
Глава 2
Наследство в черном парике
На следующий день я проснулась с первыми лучами солнца. Еще не было шести утра. Вскочила с постели, быстро сложила диван, освободив место для маневров в своей крошечной студии.
Полежать подольше или просто посидеть с чашкой кофе казалось невозможным. Действовать нужно было срочно. Без промедления. Сейчас. Я понимала: если позволю себе хоть на секунду расслабиться — распадусь на куски. А собирать меня будет некому.
И вот большой чемодан, лежа на полу, раскрыл свою пасть. Я принялась лихорадочно закидывать в него то, что хотела взять в новую жизнь: брюки, футболки, практичное белье, кроссовки, босоножки на плоской подошве. Единственное платье так и осталось висеть в шкафу. Я же не в отпуск еду — в эвакуацию.
Застегнула чемодан, выкинула остатки еды из холодильника, перекрыла воду. Теперь я была готова. Правда, еще не до конца понимала, к чему…
В арке, ведущей из двора, чемоданные колеса слишком громко и радостно застучали по асфальту. Я замедлила шаг и оглянулась назад.
На балконе восьмого этажа осталось висеть забытое белое полотенце. Оно то ли махало на прощание, то ли просто выкидывало белый флаг. Я вздохнула и пошла вперед…
На автовокзале в будний день было немноголюдно. В зале ожидания сидели только две старушки, которые оживленно обсуждали нагруженную в большие сумки рассаду. Весной в размеренной дачной жизни всегда начиналась новая глава.
— Мне, пожалуйста, одно место до Алексино и один багаж, — попросила я кассиршу, которая через пару минут протянула билет.
Я поспешила на улицу. На платформу с правой стороны от входа причалил для посадки красный междугородний автобус. Пассажиры устраивались в мягких креслах.
К левой платформе, где стояла я, подкатил старенький дребезжащий пазик. На криво прикрепленной табличке был указан маршрут: Вологда–Чагода. Мой.
Я затащила чемодан внутрь и поставила на задней площадке рядом с чьим-то рюкзаком и саженцем в горшке.
Все, поехали.
Усевшись у окна полупустого автобуса, я безучастно смотрела на дорогу. Пыльная окраина города сначала сменилась изумрудным полем, затем пошла вереница высоких елей, которые вскоре слились в сплошное темно-зеленое пятно.
Погода за окном стояла чудесная. На соседнем ряду пятилетний карапуз громко расспрашивал мать, как их встретит на даче бабушка и кошка Муся. Я отвернулась к стеклу. Меня в деревне давно никто не ждал. Наш старый коттедж опустел около семи лет назад. Всё это время вернуться к воспоминаниям не было сил.
На местах сразу за водителем ехала парочка влюбленных. Девушка, не сводившая с парня счастливых глаз, обняла его за шею и жарко прильнула к губам.
— Вот бесстыдница! – завозмущались пенсионерки с рассадой. – Сама к нему лезет, никакого достоинства! Не женится на такой никогда!
Чтобы переключить внимание сына с откровенной сцены, мать малыша протянула ему коробочку с соком и предложила посмотреть в окно.
И только рыжая девушка, поглощенная поцелуем, не заметила, какое впечатление произвела на пассажиров автобуса. Возмущенные возгласы проносились мимо нее.
- Не знаю, что должно случиться, чтобы начать беззастенчиво целоваться на глазах у всех. Для этого нужно страстно влюбиться, чтобы тело горело, чтобы перестать себя контролировать. У меня такой страсти никогда не было, и слава Богу, – подумала я.
Внезапно пазик качнуло, а водитель резко вильнул вправо, прижимаясь к обочине. Мимо окон автобуса пролетел кортеж. Впереди и сзади шли тяжелые черные внедорожники сопровождения, а в центре — огромный представительский лимузин с наглухо тонированными стеклами. Машины мчались на бешеной скорости, словно летели над разбитым асфальтом, и за секунду исчезли из вида.
— Ишь, понеслись, хозяева жизни! — услышала я голос одной из старушек.
— Сугробин, наверное, едет, столичный миллиардер, — авторитетно заявила вторая. — Тот, что завод наш выкупил. В Чагоду он на вертолете прилетел, а теперь вот по району мотается. Вчера про него по телевизору говорили.
«Сугробин? Какая необычная фамилия, никогда не слышала», – подумала я.
Через сорок минут автобус остановился посреди трассы у старой остановки. Я вышла, двери закрылись, пазик поехал дальше. До моей маленькой деревни вела узкая дорога, которая поворачивала вправо.
Чтобы сократить путь, я пошла через поле. В нос ударил забытый аромат прогретой земли и свежей зелени. Совершенно весенний и какой-то пьяный. Вокруг что-то стрекотало и пело, наполняло воздух шумом, а голову тишиной.
Несмотря на чемодан, прогулка по сухой утоптанной дорожке оказалась приятной, а за холмом скоро показались первые дома.
Родная деревня за эти годы изменилась мало. Разве что старые бревенчатые дома чуть больше вросли в землю, да кое-где появились новые коробки из газоблоков и не отделанного ОСП.
До моей улицы остался один поворот. Сердце забилось, и я прибавила шаг.
Вот он…
Огромный дом стоял нежилым. С дороги он недоверчиво взглянул на меня огромными панорамными окнами. Я сразу заметила, что краска на балконе сильно облупилась, а некогда яркий цвет стен потускнел и выгорел.
Я дома…
Калитка открылась без скрипа, и я оказалась во дворе. Прежде ухоженный, идеально подстриженный газон за эти годы превратился в дикий луг, заросший репейником и злой высокой крапивой. Морщась и стараясь не обжечь ноги, я кое-как пробралась через эти джунгли к крыльцу.
Внутри дома пахло деревом, застоявшимся воздухом и пылью. Я остановилась на пороге, не смея зайти. Огромное пространство встретило гулкой, звенящей пустотой.
Я медленно прошла в комнату. Единственное, что уцелело посреди огромной гостиной — большой белый рояль. Не знаю, почему тогда его не вывезли кредиторы. Возможно, просто решили, что с тяжелым, громоздким инструментом слишком много возни.
Я обрадовалась ему как единственному выжившему старому другу. Смахнув рукой плотный слой пыли, открыла крышку и, даже не присаживаясь, прямо с дороги попыталась что-то сыграть. Пальцы двигались с трудом, они казались каменными. Оно и понятно — в моей крошечной городской студии не было места не то что роялю, но даже компактному электронному пианино. Я годами не практиковалась, но что-то вспомнила…
Звук клавиш взлетел к высокому потолку, заполняя пустой дом. Он был уже нестройным, но глубоким и до боли родным.
Немного задержавшись у рояля, я продолжила свой обход.
Во всех четырех спальнях, включая мою бывшую комнату, остались только голые стены. И лишь в библиотеке по-прежнему высились деревянные стеллажи с книгами, которые, как и старый рояль, были никому не нужны.
Я с тревогой заметила, что здесь подтекает крыша. Потолок пошел желтыми разводами, а стоявшее на верхней полке собрание научной фантастики безнадежно разбухло от влаги. Чуть ниже я увидела знакомую голубую обложку. Любимая книжка юности — романы Джейн Остин. Слава Богу, они остались невредимы. Я бережно прикоснулась пальцами к старому, чуть шершавому корешку.
Выжившие книги, уцелевший рояль и сам этот дом казались настоящим чудом после той катастрофы, которую перенесла моя семья.
История нашего краха была банальной, но от этого не менее горькой. Отец — некогда успешный и уверенный в себе предприниматель — в одночасье потерял бизнес. Кредиторы без жалости забрали имущество, за долги описали и вывезли всё, что имело хоть какую-то ценность. Дом остался как единственное жилье. Папа вскоре умер. Мама ушла вслед за ним ровно через год.
Я слишком хорошо помню, какими счастливыми были дни в этом доме ДО. А теперь во всех углах звенела лишь глухая, пыльная тишина.
У самого окна, посреди заброшенного кабинета, я увидела большой деревянный сундук. Решив проверить, что уцелело внутри, я откинула крышку... Внутри натолкнулась на вещь, которую никак не ожидала увидеть здесь.
На самом дне лежал аккуратно сложенный, роскошный женский парик из длинных шелковистых черных волос и… кружевное белье. Я удивленно разглядывала невесомые полоски дорогой ткани и вызывающий немыслимый вырез. У меня самой ничего подобного никогда не было.
Элегическое настроение от встречи с домом было разрушено.
Обалдев от увиденного, я швырнула находку обратно в сундук и с грохотом захлопнула крышку. Откуда подобная пошлость могла взяться в доме моих строгих, интеллигентных родителей?!
Глава 3
Слухи и сорняки
В бесцельных блужданиях по пустому дому незаметно растворились два часа. Голова разламывалась от нахлынувших воспоминаний, а пустой желудок настойчиво требовал еды.Оставив входную дверь открытой — всё равно брать внутри было абсолютно нечего, — я вышла на улицу.
Наш дом, как странная архитектурная доминанта, гордо возвышался посреди традиционных бревенчатых изб. На фоне покосившихся деревенских заборов он до сих пор выглядел слишком франтовато и чужеродно. Виной всему был отец. После зимней поездки в Альпы он загорелся идеей построить настоящее шале — с пологими скатами кровли, просторными террасами и огромными окнами в пол. Пока шла стройка, местные жители всегда замедляли шаг возле нашего забора, разглядывая диковинное сооружение. Да и потом, сколько я себя помню, деревня без умолку обсуждала и сам коттедж, и его обитателей.
Я вспомнила, что за поворотом, за кустом сирени в моем детстве был сельский магазинчик, и направилась туда. Некогда маленький кустик разросся, прикрыв цветущими шапками вход в простой деревенский дом, который прежде назывался «сельпо». Магазин остался на прежнем месте, а вот вывеска изменилась. Несмотря на скромные размеры здания, если верить яркой табличке, теперь здесь располагался супермаркет. Внутри, как и много лет назад, по-прежнему пахло свежими булочками и приятным печным дымком.
Пожилая продавщица сидела за стойкой на высоком табурете, склонившись над пяльцами. Услышав шаги, она, не отрываясь от рукоделия, привычно поздоровалась и только потом подняла голову, уставившись мне в лицо.
— Здравствуйте, тетя Нюра, — тихо произнесла я.
Знакомое лицо покрылось сеточкой морщин, а волосы под косынкой совсем побелели. Я вспомнила, как в школьные годы, заходя сюда за конфетами, часто заставала тетю Нюру за разгадыванием кроссвордов.«Маша, ты у нас ученая. Скажи, какой цветок начинается на а и заканчивается на я? Девять букв», — спрашивала она тогда.
Тёти-нюрино хобби теперь изменилось, но сама она осталась такой же забавной и милой — словно сидящая на жердочке сова. Вспомнит ли она меня?
Пока я разглядывала выставленные на витрине продукты, женщина отложила вышивку и замерла, щурясь и пристально меня изучая.
— Маша… — наконец выдохнула она, и её глаза широко распахнулись. — Машенька Любавина! Вернулась-таки…
Тетя Нюра всплеснула руками и соскочила со своего табурета. Она принялась суетливо предлагать мне то свежую выпечку, то домашнее молоко, которое утренним рейсом привезли её знакомые фермеры, то крупные куриные яйца. Все это сопровождалось громким оханьем и бесчисленными вопросами: как я, где пропадала, какими судьбами вернулась и что планирую делать теперь.
— Тётя Нюра, я насовсем приехала, — ответила я, складывая припасы в свою сумку и удивляясь принятому в эту секунду решению. — Буду домом заниматься. Там за семь лет крыша совсем протекла.Моя знакомая на секунду замолчала, понимающе закивала головой, а потом снова затараторила без умолку:— Ишь, как расцвела, девка, красавица какая выросла! Замужем-то небось? Нет? Эх, жалко... Женихов-то хороших у нас в Алексино нет. Как же я переживала, Машенька, когда с твоими несчастье случилось! Такая ведь хорошая семья была. Как они с отцом друг друга любили, как берегли... Ну ничего, главное — ты теперь дома.
Я благодарно улыбнулась и протянула ей пластиковую карточку. Тетя Нюра снова всплеснула руками и виновато причитала:— Ой, милая, терминал-то у нас опять заглючил, со вчерашнего дня связь не ловит! Только наличку принимаю. Но ты забирай, забирай всё! Потом деньги занесешь, как в город выберешься. Ты же не чужая нам — своя.
Вместе с полной сумкой продуктов тетя Нюра дала мне в придачу попользоваться стареньким, но мощным бензиновым триммером, а ее зашедший в магазин племянник показал, как заправлять технику.
Вернувшись домой, я наскоро съела пару бутербродов, запила их прохладным молоком, которое действительно оказалось очень вкусным, и переоделась в рабочую одежду.Накинув через плечо широкий ремень и сгибаясь от непривычной тяжести затарахтевшего инструмента, я пошла воевать с травой.
Поначалу триммер не слушался, постоянно глох и кашлял, а на высоких кочках обрывалась леска. Но вскоре я приноровилась. Длинные, сочные стебли начали послушно ложиться перед моими ногами. Метр за метром я возвращала заросшему двору прежний, аккуратный вид, а своим взбудораженным мыслям — хоть какое-то спокойствие.От зарослей освободилась мощеная камнем дорожка и розы у фасада дома. Длинные побеги старых кустов были совершенно черными, но от корней настойчиво пробивались живые зеленые ростки.
Работая на участке, я заметила, что елки, высаженные когда-то небольшими группами, за эти годы стали раскидистыми и высокими, а шиповник у дороги сомкнулся плотной живой изгородью.
Отвоевав у джунглей очередной кусок участка и немного передохнув, я приступила к следующему.
— Машка! Маааашка! Это что ли ты?! — сквозь натужный гул мотора до меня донесся пронзительный крик.
Я обернулась. Поодаль от меня стояла крупная женщина в цветастом платье с короткими рукавами, ярко-розовых калошах и круглой панаме на голове.Я заглушила триммер. Гостья перестала надсаживать горло и бесцеремонно сгребла меня в охапку, обдав приторной смесью духов и чеснока. Я с трудом отстранилась, смутно припоминая соседскую девчонку Катьку. В детстве мы никогда не дружили: ей нравились шумные казаки-разбойники, а мне — тишина и книги.
— Ну, колись, замужем? — Катька уперла руки в бока, с удовольствием разглядывая меня. — Я вот уже двоих родила!
Катерина с ходу рассказала про своего мужа Толика, похвасталась, что ему подняли зарплату, и он наконец-то перестал пить. Она говорила так, как будто мы расстались только вчера и нас не изменили семь прошедших лет.
— У меня же Толик на заводе работает, токарем. У них теперь новое начальство появилось. Сугробин этот, слыхала? Все про него сейчас говорят. Злобный, говорят. Но ты знаешь, я хоть его и не видела, он мне нравится. Он велел поставить на проходной эти... алкотестеры. Перед работой надо туда дунуть, и если вечером пил, то загорается красным, и охранники не пропустят. Я только рада. Думаю, такие тестеры везде надо ставить. Толик-то работник хороший, когда не пьет. У него квалификация! Зато и зарплата теперь больше, — продолжала стрекотать она.
Я вспомнила, как впервые увидела Катерину. Мы тогда только переехали в этот дом. Грузчики расставили мебель по местам и уехали. Уставшие, но счастливые родители ушли прилечь на втором этаже, а я осталась внизу — сидя на диване, разглядывала огромные окна и камин, уходящий под самый потолок. Вдруг раздался незнакомый голос: «Это что такое? Это что?». Обернувшись, посреди своей гостиной я увидела чужую девочку в пестром сарафанчике и рваных сандалиях, которая пальцем показывала на рояль.— Музыкальный инструмент, — оторопев, ответила я.— Ты умеешь играть? — продолжала громко спрашивать она. — Покажешь? А можно я?Не дожидаясь ответа, девочка быстро подняла крышку рояля. Я едва успела подбежать и остановить это «музицирование», объяснив, что родители спят.— Я — Катька, живу через три дома отсюда, — невозмутимо сообщила гостья. — А тебя как зовут?— Маша, — пробормотала я.