ЧерновикПолная версия:
Ката Риос Окна напротив
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Хм.
Матвей хмыкнул и отвернулся к установке. Сделал ещё глоток. Вода была тёплой и безвкусной.
За стеной, в подъезде, хлопнула дверь — кто-то вышел покурить на лестницу. Во дворе залаяла собака. Где-то наверху, наверное, у Карповых с пятого, заплакал ребёнок.
Дом жил своей жизнью. А в его комнате стояла тишина. Матвей покрутил палочку в пальцах и положил её на малый барабан. Играть расхотелось.
Он подошёл к окну и опёрся ладонями о подоконник. Её штора была плотной, тёмно-синей, без единой щели. Но он знал, что она не ушла. Стояла там, за плотной тканью. Проклинала его.
— Извини, — сказал Матвей негромко. — Поздно уже. Надо было раньше заткнуться.
Он знал, что она не услышит. Окна закрыты. Три метра воздуха. Но сказать это было нужно.
Завтра в отместку она снова включит свою оперу в семь утра. Он снова не выспится. Группа снова будет недовольна. Илья снова посмотрит на него с этим выражением «ты нас всех подводишь».
И он снова сядет за установку вечером.
Потому что больше ничего не умеет.
Матвей задёрнул свою штору — старую простыню, которую он прицепил на карниз в первый же день. Жёлтый свет лампочки сделал ткань похожей на экран. Он выключил свет.
Темнота.
В темноте было слышно, как в её комнате играет тихая музыка. Не опера — что-то другое. Мелодия, которую он не знал.
Матвей повернул голову, прислушался здоровым ухом. Мелодия была грустной.
И очень красивой.
Глава 3. Марш Радецкого
Будильник зазвонил в шесть сорок пять.
Ася открыла глаза раньше — за минуту до сигнала. Она всегда просыпалась за минуту. Организм ненавидел резкие звуки и научился опережать их, как зверь, который чует опасность до того, как хрустнет ветка под ногой охотника.
Она лежала в сером утреннем полумраке и смотрела в потолок. По потолку тянулась трещина — тонкая, извилистая, как русло пересохшей реки. Ася знала каждый её изгиб. За три года в этой квартире она изучила трещину лучше, чем собственное лицо.
Будильник заорал.
Она выключила его одним движением — палец попал точно в кнопку, мышечная память, выдрессированная сотнями повторений. Села на кровати. Сунула ноги в тапки. Подошла к окну и раздвинула шторы.
Его окно было тёмным.
Ася позволила себе короткую, хищную улыбку.
— Доброе утро, сосед.
Кофе она варила в тишине. Турка, плита, медленный огонь. Пена поднялась шапкой — густая, почти чёрная, с горьким ароматом, который заполнил кухню. Ася перелила кофе в любимую кружку (синяя, с трещиной на боку, из бабушкиного Ленинградского фарфорового сервиза) и вернулась к окну.
Встала так, чтобы её было видно.
Сделала глоток. Медленно. Смакуя.
Шесть пятьдесят восемь.
Она дотянулась до пульта от музыкального центра. Тот стоял тут же, на подоконнике — она специально перетащила его сюда вчера вечером. Старенький Sony, ещё с CD-чейнджером. Диск был уже внутри. Нужный трек — под номером четыре.
Шесть пятьдесят девять.
Ася не сводила глаз с окна соседа.
Ровно в семь ноль-ноль её палец лёг на кнопку Play. «Марш Радецкого» грянул так, что задребезжали стёкла в серванте.
Бравурные скрипки ворвались в тишину двора, как армия, идущая в атаку. Медь взревела. Барабаны — о, ирония — вступили точным, выверенным ритмом, которому позавидовал бы любой военный оркестр. Музыка заполнила Асину комнату, выплеснулась в распахнутое окно, отразилась от стен дома-колодца и обрушилась на спящий двор, как водопад.
Ася сделала ещё глоток кофе.
Не отрывая глаз от окна напротив.
Простыня дёрнулась. Раз. Другой. Из-за неё показалась рука — слепо шарящая по подоконнику в поисках неизвестно чего.
«Окно закрой, — мысленно посоветовала Ася. — Не поможет, но хоть попробуй».
Рука исчезла. Потом появилась снова — вместе с головой.
Матвей Королёв, собственной персоной.
Вид у него был... впечатляющий. Волосы стояли дыбом, как воронье гнездо после урагана. Глаза — красные, прищуренные, с отёкшими веками. Футболка задралась на плече, открывая татуировку — какой-то ритмический рисунок, смысла которого Ася не знала и знать не хотела. Он щурился на свет и пытался сфокусировать взгляд.
На ней.
Ася подняла кружку — молчаливый тост. Она помнила вчерашний вечер. Помнила, как он салютовал ей бутылкой, пока она стояла за шторой, прижав руку к груди. Помнила эту его усмешку — наглую, снисходительную, как у человека, который привык, что ему всё сходит с рук.
Не сойдёт.
Матвей уставился на неё. Потом на её колонки. Потом снова на неё. Губы его шевельнулись, и Асе не нужно было читать по губам, чтобы понять смысл.
Она улыбнулась. Медленно. Тепло. Как будто они друзья, которые встретились за утренним кофе.
И прибавила громкость.
Где-то на верхнем этаже заплакал ребёнок. В форточке бабы Зои качнулась занавеска — консьержка, судя по всему, была недовольна утренним маршем.
Ася знала, что рискует. Что соседи могут вызвать полицию. Что это ребячество, глупость и вообще не её стиль. Но смотрела на его перекошенное лицо — и чувствовала глубокое, почти забытое удовлетворение.
За три минуты до конца марша он сдался.
Окно напротив захлопнулось с такой силой, что стёкла — она готова была поклясться — жалобно звякнули. Простыня задёрнулась. Свет не загорелся.
Ася выждала ещё тридцать секунд. Убавила громкость. Выключила музыку.
Тишина накрыла двор, как ватное одеяло. Даже собака перестала лаять.
Девушка стояла у окна с пустой кружкой и чувствовала, как в груди медленно, неохотно гаснет что-то горячее. Победный адреналин. Тёмное, почти запретное удовольствие.
Она не знала, что он глухой. Не знала про менингит, про левое ухо, про то, что высокие частоты резонируют в повреждённом слуховом нерве болью — пронзительной, как гвоздь под молоток. Не знала, что сегодня у него важное сведение демо-записи для фестиваля. Не знала, что там, за задёрнутой простынёй, он сейчас сидит на полу, зажимая левое ухо ладонью, и смотрит в стену пустыми глазами.
Она вообще ничего о нём не знала.
Но узнает.
Позже.
А пока — она поставила кружку на подоконник, потянулась и пошла одеваться. Сегодня была среда, а по средам у неё была «Анатомия музыкальной формы» в девять утра. Профессор Коган не прощал опозданий.
Выходя из подъезда, она заметила кое-что на ступеньках.
Барабанная палочка, сломанная пополам.
Ася перешагнула ее и пошла к метро, не оборачиваясь. Если этот придурок хотел ее напугать, то у него ничего не вышло!
Ася открыла глаза раньше — за минуту до сигнала. Она всегда просыпалась за минуту. Организм ненавидел резкие звуки и научился опережать их, как зверь, который чует опасность до того, как хрустнет ветка под ногой охотника.
Она лежала в сером утреннем полумраке и смотрела в потолок. По потолку тянулась трещина — тонкая, извилистая, как русло пересохшей реки. Ася знала каждый её изгиб. За три года в этой квартире она изучила трещину лучше, чем собственное лицо.
Будильник заорал.
Она выключила его одним движением — палец попал точно в кнопку, мышечная память, выдрессированная сотнями повторений. Села на кровати. Сунула ноги в тапки. Подошла к окну и раздвинула шторы.
Его окно было тёмным.
Ася позволила себе короткую, хищную улыбку.
— Доброе утро, сосед.
Кофе она варила в тишине. Турка, плита, медленный огонь. Пена поднялась шапкой — густая, почти чёрная, с горьким ароматом, который заполнил кухню. Ася перелила кофе в любимую кружку (синяя, с трещиной на боку, из бабушкиного Ленинградского фарфорового сервиза) и вернулась к окну.
Встала так, чтобы её было видно.
Сделала глоток. Медленно. Смакуя.
Шесть пятьдесят восемь.
Она дотянулась до пульта от музыкального центра. Тот стоял тут же, на подоконнике — она специально перетащила его сюда вчера вечером. Старенький Sony, ещё с CD-чейнджером. Диск был уже внутри. Нужный трек — под номером четыре.
Шесть пятьдесят девять.
Ася не сводила глаз с окна соседа.
Ровно в семь ноль-ноль её палец лёг на кнопку Play. «Марш Радецкого» грянул так, что задребезжали стёкла в серванте.
Бравурные скрипки ворвались в тишину двора, как армия, идущая в атаку. Медь взревела. Барабаны — о, ирония — вступили точным, выверенным ритмом, которому позавидовал бы любой военный оркестр. Музыка заполнила Асину комнату, выплеснулась в распахнутое окно, отразилась от стен дома-колодца и обрушилась на спящий двор, как водопад.
Ася сделала ещё глоток кофе.
Не отрывая глаз от окна напротив.
Простыня дёрнулась. Раз. Другой. Из-за неё показалась рука — слепо шарящая по подоконнику в поисках неизвестно чего.
«Окно закрой, — мысленно посоветовала Ася. — Не поможет, но хоть попробуй».
Рука исчезла. Потом появилась снова — вместе с головой.
Матвей Королёв, собственной персоной.
Вид у него был... впечатляющий. Волосы стояли дыбом, как воронье гнездо после урагана. Глаза — красные, прищуренные, с отёкшими веками. Футболка задралась на плече, открывая татуировку — какой-то ритмический рисунок, смысла которого Ася не знала и знать не хотела. Он щурился на свет и пытался сфокусировать взгляд.
На ней.
Ася подняла кружку — молчаливый тост. Она помнила вчерашний вечер. Помнила, как он салютовал ей бутылкой, пока она стояла за шторой, прижав руку к груди. Помнила эту его усмешку — наглую, снисходительную, как у человека, который привык, что ему всё сходит с рук.
Не сойдёт.
Матвей уставился на неё. Потом на её колонки. Потом снова на неё. Губы его шевельнулись, и Асе не нужно было читать по губам, чтобы понять смысл.
Она улыбнулась. Медленно. Тепло. Как будто они друзья, которые встретились за утренним кофе.
И прибавила громкость.
Где-то на верхнем этаже заплакал ребёнок. В форточке бабы Зои качнулась занавеска — консьержка, судя по всему, была недовольна утренним маршем.
Ася знала, что рискует. Что соседи могут вызвать полицию. Что это ребячество, глупость и вообще не её стиль. Но смотрела на его перекошенное лицо — и чувствовала глубокое, почти забытое удовлетворение.
За три минуты до конца марша он сдался.
Окно напротив захлопнулось с такой силой, что стёкла — она готова была поклясться — жалобно звякнули. Простыня задёрнулась. Свет не загорелся.
Ася выждала ещё тридцать секунд. Убавила громкость. Выключила музыку.
Тишина накрыла двор, как ватное одеяло. Даже собака перестала лаять.
Девушка стояла у окна с пустой кружкой и чувствовала, как в груди медленно, неохотно гаснет что-то горячее. Победный адреналин. Тёмное, почти запретное удовольствие.
Она не знала, что он глухой. Не знала про менингит, про левое ухо, про то, что высокие частоты резонируют в повреждённом слуховом нерве болью — пронзительной, как гвоздь под молоток. Не знала, что сегодня у него важное сведение демо-записи для фестиваля. Не знала, что там, за задёрнутой простынёй, он сейчас сидит на полу, зажимая левое ухо ладонью, и смотрит в стену пустыми глазами.
Она вообще ничего о нём не знала.
Но узнает.
Позже.
А пока — она поставила кружку на подоконник, потянулась и пошла одеваться. Сегодня была среда, а по средам у неё была «Анатомия музыкальной формы» в девять утра. Профессор Коган не прощал опозданий.
Выходя из подъезда, она заметила кое-что на ступеньках.
Барабанная палочка, сломанная пополам.
Ася перешагнула ее и пошла к метро, не оборачиваясь. Если этот придурок хотел ее напугать, то у него ничего не вышло!
Ася открыла глаза раньше — за минуту до сигнала. Она всегда просыпалась за минуту. Организм ненавидел резкие звуки и научился опережать их, как зверь, который чует опасность до того, как хрустнет ветка под ногой охотника.
Она лежала в сером утреннем полумраке и смотрела в потолок. По потолку тянулась трещина — тонкая, извилистая, как русло пересохшей реки. Ася знала каждый её изгиб. За три года в этой квартире она изучила трещину лучше, чем собственное лицо.
Будильник заорал.
Она выключила его одним движением — палец попал точно в кнопку, мышечная память, выдрессированная сотнями повторений. Села на кровати. Сунула ноги в тапки. Подошла к окну и раздвинула шторы.
Его окно было тёмным.
Ася позволила себе короткую, хищную улыбку.
— Доброе утро, сосед.
Кофе она варила в тишине. Турка, плита, медленный огонь. Пена поднялась шапкой — густая, почти чёрная, с горьким ароматом, который заполнил кухню. Ася перелила кофе в любимую кружку (синяя, с трещиной на боку, из бабушкиного Ленинградского фарфорового сервиза) и вернулась к окну.
Встала так, чтобы её было видно.
Сделала глоток. Медленно. Смакуя.
Шесть пятьдесят восемь.
Она дотянулась до пульта от музыкального центра. Тот стоял тут же, на подоконнике — она специально перетащила его сюда вчера вечером. Старенький Sony, ещё с CD-чейнджером. Диск был уже внутри. Нужный трек — под номером четыре.
Шесть пятьдесят девять.
Ася не сводила глаз с окна соседа.
Ровно в семь ноль-ноль её палец лёг на кнопку Play. «Марш Радецкого» грянул так, что задребезжали стёкла в серванте.
Бравурные скрипки ворвались в тишину двора, как армия, идущая в атаку. Медь взревела. Барабаны — о, ирония — вступили точным, выверенным ритмом, которому позавидовал бы любой военный оркестр. Музыка заполнила Асину комнату, выплеснулась в распахнутое окно, отразилась от стен дома-колодца и обрушилась на спящий двор, как водопад.
Ася сделала ещё глоток кофе.
Не отрывая глаз от окна напротив.
Простыня дёрнулась. Раз. Другой. Из-за неё показалась рука — слепо шарящая по подоконнику в поисках неизвестно чего.
«Окно закрой, — мысленно посоветовала Ася. — Не поможет, но хоть попробуй».
Рука исчезла. Потом появилась снова — вместе с головой.
Матвей Королёв, собственной персоной.
Вид у него был... впечатляющий. Волосы стояли дыбом, как воронье гнездо после урагана. Глаза — красные, прищуренные, с отёкшими веками. Футболка задралась на плече, открывая татуировку — какой-то ритмический рисунок, смысла которого Ася не знала и знать не хотела. Он щурился на свет и пытался сфокусировать взгляд.
На ней.
Ася подняла кружку — молчаливый тост. Она помнила вчерашний вечер. Помнила, как он салютовал ей бутылкой, пока она стояла за шторой, прижав руку к груди. Помнила эту его усмешку — наглую, снисходительную, как у человека, который привык, что ему всё сходит с рук.
Не сойдёт.
Матвей уставился на неё. Потом на её колонки. Потом снова на неё. Губы его шевельнулись, и Асе не нужно было читать по губам, чтобы понять смысл.
Она улыбнулась. Медленно. Тепло. Как будто они друзья, которые встретились за утренним кофе.
И прибавила громкость.
Где-то на верхнем этаже заплакал ребёнок. В форточке бабы Зои качнулась занавеска — консьержка, судя по всему, была недовольна утренним маршем.
Ася знала, что рискует. Что соседи могут вызвать полицию. Что это ребячество, глупость и вообще не её стиль. Но смотрела на его перекошенное лицо — и чувствовала глубокое, почти забытое удовлетворение.
За три минуты до конца марша он сдался.
Окно напротив захлопнулось с такой силой, что стёкла — она готова была поклясться — жалобно звякнули. Простыня задёрнулась. Свет не загорелся.
Ася выждала ещё тридцать секунд. Убавила громкость. Выключила музыку.
Тишина накрыла двор, как ватное одеяло. Даже собака перестала лаять.
Девушка стояла у окна с пустой кружкой и чувствовала, как в груди медленно, неохотно гаснет что-то горячее. Победный адреналин. Тёмное, почти запретное удовольствие.
Она не знала, что он глухой. Не знала про менингит, про левое ухо, про то, что высокие частоты резонируют в повреждённом слуховом нерве болью — пронзительной, как гвоздь под молоток. Не знала, что сегодня у него важное сведение демо-записи для фестиваля. Не знала, что там, за задёрнутой простынёй, он сейчас сидит на полу, зажимая левое ухо ладонью, и смотрит в стену пустыми глазами.
Она вообще ничего о нём не знала.
Но узнает.
Позже.
А пока — она поставила кружку на подоконник, потянулась и пошла одеваться. Сегодня была среда, а по средам у неё была «Анатомия музыкальной формы» в девять утра. Профессор Коган не прощал опозданий.
Выходя из подъезда, она заметила кое-что на ступеньках.
Барабанная палочка, сломанная пополам.
Ася перешагнула ее и пошла к метро, не оборачиваясь. Если этот придурок хотел ее напугать, то у него ничего не вышло!
Ася открыла глаза раньше — за минуту до сигнала. Она всегда просыпалась за минуту. Организм ненавидел резкие звуки и научился опережать их, как зверь, который чует опасность до того, как хрустнет ветка под ногой охотника.
Она лежала в сером утреннем полумраке и смотрела в потолок. По потолку тянулась трещина — тонкая, извилистая, как русло пересохшей реки. Ася знала каждый её изгиб. За три года в этой квартире она изучила трещину лучше, чем собственное лицо.
Будильник заорал.
Она выключила его одним движением — палец попал точно в кнопку, мышечная память, выдрессированная сотнями повторений. Села на кровати. Сунула ноги в тапки. Подошла к окну и раздвинула шторы.
Его окно было тёмным.
Ася позволила себе короткую, хищную улыбку.
— Доброе утро, сосед.
Кофе она варила в тишине. Турка, плита, медленный огонь. Пена поднялась шапкой — густая, почти чёрная, с горьким ароматом, который заполнил кухню. Ася перелила кофе в любимую кружку (синяя, с трещиной на боку, из бабушкиного Ленинградского фарфорового сервиза) и вернулась к окну.
Встала так, чтобы её было видно.
Сделала глоток. Медленно. Смакуя.
Шесть пятьдесят восемь.
Она дотянулась до пульта от музыкального центра. Тот стоял тут же, на подоконнике — она специально перетащила его сюда вчера вечером. Старенький Sony, ещё с CD-чейнджером. Диск был уже внутри. Нужный трек — под номером четыре.
Шесть пятьдесят девять.
Ася не сводила глаз с окна соседа.
Ровно в семь ноль-ноль её палец лёг на кнопку Play. «Марш Радецкого» грянул так, что задребезжали стёкла в серванте.
Бравурные скрипки ворвались в тишину двора, как армия, идущая в атаку. Медь взревела. Барабаны — о, ирония — вступили точным, выверенным ритмом, которому позавидовал бы любой военный оркестр. Музыка заполнила Асину комнату, выплеснулась в распахнутое окно, отразилась от стен дома-колодца и обрушилась на спящий двор, как водопад.
Ася сделала ещё глоток кофе.
Не отрывая глаз от окна напротив.
Простыня дёрнулась. Раз. Другой. Из-за неё показалась рука — слепо шарящая по подоконнику в поисках неизвестно чего.
«Окно закрой, — мысленно посоветовала Ася. — Не поможет, но хоть попробуй».
Рука исчезла. Потом появилась снова — вместе с головой.
Матвей Королёв, собственной персоной.
Вид у него был... впечатляющий. Волосы стояли дыбом, как воронье гнездо после урагана. Глаза — красные, прищуренные, с отёкшими веками. Футболка задралась на плече, открывая татуировку — какой-то ритмический рисунок, смысла которого Ася не знала и знать не хотела. Он щурился на свет и пытался сфокусировать взгляд.
На ней.
Ася подняла кружку — молчаливый тост. Она помнила вчерашний вечер. Помнила, как он салютовал ей бутылкой, пока она стояла за шторой, прижав руку к груди. Помнила эту его усмешку — наглую, снисходительную, как у человека, который привык, что ему всё сходит с рук.
Не сойдёт.
Матвей уставился на неё. Потом на её колонки. Потом снова на неё. Губы его шевельнулись, и Асе не нужно было читать по губам, чтобы понять смысл.
Она улыбнулась. Медленно. Тепло. Как будто они друзья, которые встретились за утренним кофе.
И прибавила громкость.
Где-то на верхнем этаже заплакал ребёнок. В форточке бабы Зои качнулась занавеска — консьержка, судя по всему, была недовольна утренним маршем.
Ася знала, что рискует. Что соседи могут вызвать полицию. Что это ребячество, глупость и вообще не её стиль. Но смотрела на его перекошенное лицо — и чувствовала глубокое, почти забытое удовлетворение.
За три минуты до конца марша он сдался.
Окно напротив захлопнулось с такой силой, что стёкла — она готова была поклясться — жалобно звякнули. Простыня задёрнулась. Свет не загорелся.
Ася выждала ещё тридцать секунд. Убавила громкость. Выключила музыку.
Тишина накрыла двор, как ватное одеяло. Даже собака перестала лаять.
Девушка стояла у окна с пустой кружкой и чувствовала, как в груди медленно, неохотно гаснет что-то горячее. Победный адреналин. Тёмное, почти запретное удовольствие.
Она не знала, что он глухой. Не знала про менингит, про левое ухо, про то, что высокие частоты резонируют в повреждённом слуховом нерве болью — пронзительной, как гвоздь под молоток. Не знала, что сегодня у него важное сведение демо-записи для фестиваля. Не знала, что там, за задёрнутой простынёй, он сейчас сидит на полу, зажимая левое ухо ладонью, и смотрит в стену пустыми глазами.
Она вообще ничего о нём не знала.
Но узнает.
Позже.
А пока — она поставила кружку на подоконник, потянулась и пошла одеваться. Сегодня была среда, а по средам у неё была «Анатомия музыкальной формы» в девять утра. Профессор Коган не прощал опозданий.
Выходя из подъезда, она заметила кое-что на ступеньках.
Барабанная палочка, сломанная пополам.
Ася перешагнула ее и пошла к метро, не оборачиваясь. Если этот придурок хотел ее напугать, то у него ничего не вышло!
Ася открыла глаза раньше — за минуту до сигнала. Она всегда просыпалась за минуту. Организм ненавидел резкие звуки и научился опережать их, как зверь, который чует опасность до того, как хрустнет ветка под ногой охотника.
Она лежала в сером утреннем полумраке и смотрела в потолок. По потолку тянулась трещина — тонкая, извилистая, как русло пересохшей реки. Ася знала каждый её изгиб. За три года в этой квартире она изучила трещину лучше, чем собственное лицо.
Будильник заорал.
Она выключила его одним движением — палец попал точно в кнопку, мышечная память, выдрессированная сотнями повторений. Села на кровати. Сунула ноги в тапки. Подошла к окну и раздвинула шторы.
Его окно было тёмным.
Ася позволила себе короткую, хищную улыбку.
— Доброе утро, сосед.
Кофе она варила в тишине. Турка, плита, медленный огонь. Пена поднялась шапкой — густая, почти чёрная, с горьким ароматом, который заполнил кухню. Ася перелила кофе в любимую кружку (синяя, с трещиной на боку, из бабушкиного Ленинградского фарфорового сервиза) и вернулась к окну.
Встала так, чтобы её было видно.
Сделала глоток. Медленно. Смакуя.
Шесть пятьдесят восемь.
Она дотянулась до пульта от музыкального центра. Тот стоял тут же, на подоконнике — она специально перетащила его сюда вчера вечером. Старенький Sony, ещё с CD-чейнджером. Диск был уже внутри. Нужный трек — под номером четыре.
Шесть пятьдесят девять.
Ася не сводила глаз с окна соседа.
Ровно в семь ноль-ноль её палец лёг на кнопку Play. «Марш Радецкого» грянул так, что задребезжали стёкла в серванте.
Бравурные скрипки ворвались в тишину двора, как армия, идущая в атаку. Медь взревела. Барабаны — о, ирония — вступили точным, выверенным ритмом, которому позавидовал бы любой военный оркестр. Музыка заполнила Асину комнату, выплеснулась в распахнутое окно, отразилась от стен дома-колодца и обрушилась на спящий двор, как водопад.
Ася сделала ещё глоток кофе.
Не отрывая глаз от окна напротив.
Простыня дёрнулась. Раз. Другой. Из-за неё показалась рука — слепо шарящая по подоконнику в поисках неизвестно чего.
«Окно закрой, — мысленно посоветовала Ася. — Не поможет, но хоть попробуй».
Рука исчезла. Потом появилась снова — вместе с головой.
Матвей Королёв, собственной персоной.
Вид у него был... впечатляющий. Волосы стояли дыбом, как воронье гнездо после урагана. Глаза — красные, прищуренные, с отёкшими веками. Футболка задралась на плече, открывая татуировку — какой-то ритмический рисунок, смысла которого Ася не знала и знать не хотела. Он щурился на свет и пытался сфокусировать взгляд.
На ней.
Ася подняла кружку — молчаливый тост. Она помнила вчерашний вечер. Помнила, как он салютовал ей бутылкой, пока она стояла за шторой, прижав руку к груди. Помнила эту его усмешку — наглую, снисходительную, как у человека, который привык, что ему всё сходит с рук.
Не сойдёт.
Матвей уставился на неё. Потом на её колонки. Потом снова на неё. Губы его шевельнулись, и Асе не нужно было читать по губам, чтобы понять смысл.
Она улыбнулась. Медленно. Тепло. Как будто они друзья, которые встретились за утренним кофе.
И прибавила громкость.
Где-то на верхнем этаже заплакал ребёнок. В форточке бабы Зои качнулась занавеска — консьержка, судя по всему, была недовольна утренним маршем.
