Кассиан Норвейн Юность

Глава 5

Завалилась домой. Буквально. Рюкзак со стуком свалился в прихожей, следом и я плюхнулась на табурет и долго, механически развязывала шнурки, будто это была самая сложная задача в мире. Из кухни доносились привычные звуки – стук ножа по доске, шипение масла на сковороде, голоса родителей. Обычный вечер. А у меня в голове – карта с колючими красными кругами и слова «полночь, суббота», которые отдавались эхом, словно удары колокола.

Ужин прошёл словно в тумане. Я ковыряла вилкой в картофельном пюре, строя из него миниатюрные горы и кратеры, и односложно отвечала на вопросы папы о школе. «Всё нормально». «Ничего нового». «Контрольная через неделю». Ложь давалась легко, потому что вся правда была слишком странной, чтобы в неё поверили. И слишком пугающей, чтобы ею делиться.

Мама сидела напротив и молча наблюдала за мной. Её взгляд, тёплый и острый одновременно, скользил по моему лицу, будто читая невидимые строки. Она всегда чувствовала, когда со мной что-то не так. Часто это меня раздражало. Сегодня же в её особом внимании была какая-то надежда.

Когда мы помыли посуду, и папа ушёл смотреть телевизор, я задержалась на кухне. Мама заваривала ромашковый чай, и воздух наполнился мягким, успокаивающим запахом.

– Мам… – голос мой прозвучал хрипло, я прочистила горло. – Можешь… сделать расклад на картах?

Она не удивилась. Просто кивнула, достав с полки старую шкатулку из тёмного дерева. Карты Таро были её языком, на котором она разговаривала со вселенной. Я не верила в это до конца – слишком многое казалось туманным и натянутым. Но было и другое: много совпадений, которые потом, оглядываясь назад, заставляли мурашки бежать по коже. Сбывались не события в лоб, а чувства, повороты, встречи. Мне отчаянно нужна была сейчас хоть какая-то, пусть самая зыбкая, определённость. Хоть намёк. Права ли Аманда, и это ловушка? Или права Лизи, и за всем этим стоит что-то… важное?

Мы сели за чистый кухонный стол. Мама перемешала карты, её движения были плавными и сосредоточенными. Она протянула колоду мне.

– Перетасуй. Думай о своём вопросе.

Я взяла карты. Они были прохладными и немного шершавыми на ощупь. Какой вопрос? «Что ждёт меня в субботу в полночь?» – слишком конкретно и страшно. Я сжала колоду в ладонях, закрыла глаза и просто… выпустила наружу весь клубок тревоги, страха, любопытства и этого дурацкого, назойливого ожидания, что грызло меня изнутри. Что со мной происходит?

Перетасовала и отдала обратно. Мама разложила карты простым трёх карточным раскладом: Прошлое, Настоящее, Будущее.

Первая карта легла рубашкой вверх. Мама перевернула её. Рыцарь Кубков. Красивый юноша с кубком в руках ехал по берегу.

– Влияние прошлого, – тихо сказала мама. – Эмоциональное предложение. Кто-то приближался к тебе, нёс чувства. Но осторожно, с романтикой, может, даже с творчеством. Как послание в красивой бутылке.

У меня в груди что-то ёкнуло. Книга о звёздах. Я молча кивнула.

Вторая карта – Повешенный. Человек вниз головой на дереве, но лицо его было спокойным.

– Настоящее. Ожидание. Приостановка. Ты в подвешенном состоянии, – мама внимательно посмотрела на карту, потом на меня. – Готова ли ты посмотреть на ситуацию с другой точки зрения? Пожертвовать своим привычным комфортом ради нового? Это время паузы, чтобы что-то осознать.

Точно. Я была именно этим Повешенным. Застрявшей между «страх» и «любопытство». Я сглотнула.

И третья карта. Будущее. Мама перевернула её, и я замерла.

Влюблённые. Двое людей под крылом ангела, за ними – дерево с плодами и горы.

Воздух на кухне словно перестал двигаться. Мама улыбнулась, тёплой, одобрительной улыбкой.

– Будущее. Выбор, гармония, союз. Встреча, которая изменит твой взгляд на мир. Сильное чувство, притяжение, – она положила руку поверх моей. – Не обязательно романтическое в привычном смысле. Это может быть глубокое взаимопонимание, союз душ. Но карта светлая. Она говорит о доверии к своему сердцу и о важном решении.

Я смотрела на прекрасных Влюблённых, и внутри всё перевернулось. Страх не исчез. Он был тут же, холодный и цепкий. Но теперь с ним, как яркая вспышка в темноте, жила эта карта. Встреча. Доверие к сердцу. Союз.

– Всё… хорошо? – спросила я, и голос слегка дрогнул.

– Расклад очень положительный, ласточка, – мама мягко собрала карты. – Говорит о движении чувств, о важной паузе для размышлений и о… новой встрече. Возможно, судьбоносной. Той самой, о которой мечтают в твоих романах.

Она подмигнула, и я выдавила слабую улыбку. Вероятно мама думала о кафе, о свидании вслепую, о котором я вскользь упомянула за ужином. Если бы она знала…

Я поблагодарила, допила остывший чай и пошла в свою комнату. Заперев дверь, прислонилась к ней спиной. Расклад не дал чётких ответов. Он не сказал «иди» или «не иди».

Я подошла к окну. Небо было затянуто тучами, ни одной звезды. Но я знала, что они там есть. Немного постояв открыла нижний ящик стола и достала старый, потрёпанный полевой бинокль. Подарок дедушки на десять лет. Он ведь не просил телескоп, нужно четче выражать свои желания.

Положила бинокль на стол рядом с рюкзаком, в котором лежала та самая карта. Сердце билось неровно, но уже не только от страха.

Карты показали любовь. Или что-то на неё похожее. А реальность звала в полуночную обсерваторию. Глупость? Опасность? Или тот самый «выбор», который ведёт к «союзу»?

Я погасила свет и легла в кровать, уставившись в потолок. В субботу была всего одна ночь. И мне нужно было решить, стану ли я Рыцарем, который так и не доехал, Повешенным, который вечно висит в нерешительности… или сделаю шаг навстречу тем самым Влюблённым.

Через несколько минут провалилась в сон, но и он не принёс покоя. Был каким-то черно-белым, колючим и полным беззвучного ужаса.

Я бежала. Не по школе, а по бесконечному, высохшему полю, где вместо травы торчали острые стебли чего-то чёрного. Небо нависало низко и густо, как грязная вата, и на нём не было ни звёзд, ни луны – только тусклое, пепельное свечение, не отбрасывающее теней.

Я не видела, от кого бегу. Не слышала шагов за спиной. Но знала – Оно там. Огромное, безликое, холодное. Его присутствие ощущалось кожей спины как ледяное давление, заставляющее сердце биться с частотой панического щебета птицы.

Ноги вязли в земле, будто она была жидким асфальтом. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, мышцы горели. Я оглянулась – поле было пустым, но чувство погони не исчезало, а нарастало, сжимая горло.

Вдали показался силуэт – та самая старая обсерватория, но не круглая, а угловатая, как гнилой зуб, торчащий из челюсти земли. Дверь в неё была открыта, и из темноты внутри струился тот самый синеватый, мертвенный свет, что был под дверью радиостудии.

Во сне я поняла: нужно добежать туда. Но вместе с этим пониманием пришла и другая, леденящая мысль: а что, если Оно не гонится за мной? Что если Оно ждёт меня внутри? От этого ужаса я споткнулась и полетела вниз, в чёрную, липкую землю.

Проснулась я от собственного рывка, вскочив на кровати. В груди ходило ходуном, горло было пересохшим, а пижама прилипла к спине от холодного пота. Комната была погружена в предрассветную синеву, тихую и безобидную.

Я сидела, обхватив колени, и пыталась отдышаться, вытесняя остатки сна. Это было не предчувствие. Это был страх в чистом виде – страх неизвестности, ловушки, собственной глупости. Но когда пульс немного успокоился, а взгляд упал на тёмный силуэт бинокля на столе, внутри, сквозь липкий осадок кошмара, пробился едва уловимый, но упрямый вопрос. А что, если свет в той обсерватории – не синеватый и мёртвый, а тёплый, как свеча? И что, если ждёт там не Оно, а… Рыцарь с кубком звёзд?

Я снова легла, укутавшись в одеяло с головой, но сон не шёл. Перед глазами, смешиваясь, стояли карты: спокойный Повешенный и прекрасные Влюблённые. И между ними – я, на разбитом поле, вся в поту, с бьющимся сердцем, делающая выбор, который уже нельзя было отложить.

Сон отступил, оставив после себя лишь беспокойство. Я лежала, уставившись в потолок, где уже начинали проступать первые смутные черты комнаты – тёмный силуэт шкафа, бледный прямоугольник окна. Было тихо и пусто. Слишком пусто, чтобы оставаться наедине со своими мыслями.

Я потянулась за телефоном на тумбочке. Свет экрана резанул по глазам, заставив щуриться. Часы показывали без двадцати пять. Безумное время. Но в списке контактов одно имя светилось как маяк в ночи, всегда живое, всегда на связи.

Телёнок.

Пальцы сами понеслись по клавишам, выплёскивая всё наружу. Я писала сбивчиво, пунктирами, как дышала – о кошмаре, о поле и синеватом свете, о картах Таро, которые показали Рыцаря и Влюблённых, и о своём диком, безумном колебании: «Мама говорит, это к новой встрече. Аманда кричит, что это ловушка. А я… я не знаю, что думать. Это же идиотизм, правда?»

Три точки «пишет…» замигали почти мгновенно. Сердце ёкнуло – от облегчения, что я не одна, и от страха, что сейчас услышу.

– О, БОЖЕ. ТЫ ПРОСТО ЖИВОЙ ДЕТЕКТИВНЫЙ СЕРИАЛ. Я УЧУ ЭТУ ДУРАЦКУЮ ЭКОНОМИКУ, ХОЧУ ПЛАКАТЬ, А ТЫ МНЕ ПОДАРИЛА СЮЖЕТ НА ВЕК. СПАСИБО, ТЕЛЁНОК ТЕБЯ ЛЮБИТ.

Пауза. Точки снова.

– Слушай сюда. Карты – это круто. Особенно Влюблённые. Ангел, горы, вся эта красота. Базально, но работает на подсознание. Мама права – это про выбор и доверие. И про то, что что-то важное рядом.

Ещё пауза, более долгая.

– Но. Есть огромное, жирное, подчёркнутое трижды НО. Всё, что происходит после слов «полночь» и «заброшенная обсерватория», автоматически переходит в раздел «ПЛОХАЯ ИДЕЯ». Самый романтичный в мире псих всё равно псих. Твой внутренний голос, который заставил тебя убежать от радиостудии, – он не трус. Он умница. Он сохраняет тебе жизнь и здравый смысл.

Я читала её сообщения, и по телу пробежали мурашки – часть от согласия, часть от протеста. Она видела ту же красоту в истории, что и я, но её вывод был таким же жёстким, как у Аманды. Быстро набрала ответ.

– Значит, не идти?

– НЕ ЗНАЧИТ. О боже, нет. Я не говорю «не идти». Я говорю – нельзя идти ТАК. Одна. Ночью. В логово потенциального психа с поэтической жилкой. Это не выбор между любовью и безопасностью. Это выбор между быть идиоткой и быть живой идиоткой, у которой есть шанс всё же разгадать эту тайну.

– Как тогда? – осторожно ответила я.

– Нужны правила. Правила выживания в триллере про подростков. Первое: никогда не ходи одна. Второе: всегда сообщай кому-то, куда идешь и с кем. Третье: имей план отхода наготове. Аманда в курсе? Она должна быть на подхвате. В идеале – с рацией, свистком и банкой перцового баллончика. И встреча должна быть не в полночь, а… ну, хотя бы в девять вечера, пока не стемнело окончательно. Хоть что-то должно быть по-человечески!

Я улыбнулась в темноте. Её тон – этот дикий коктейль из заботы, прагматизма и любви ко всему загадочному – был как глоток крепкого чая. Он не обесценивал мои чувства, но ставил на них жёсткие, разумные рамки. Ответ пришел в голову сам собой.

– Может лучше, чтобы тайна так и осталась тайной.

– Если ты пойдешь одна, тайна может остаться при тебе. Навсегда. В самом плохом смысле. Ев, послушай меня. Парень, который кладёт записки, уже перешёл границы. Ему нельзя доверять

Она была права. Чертовски, беспощадно права. Романтика романтикой, но в её сценарии у меня был шанс и удовлетворить своё проклятое любопытство, и не стать сюжетом для криминальной хроники.

– Хорошо. Я подумаю.

– Думать тут совершенно не о чем! Он ведёт себя как режиссёр, который хочет полного контроля. Любое отступление от его сценария может всё испортить. Или… наоборот, спровоцировать на откровенность. Мне нужно немного поспать, поэтому спокойной ночи, моя маленькая Золушка на звёздном балу. Держи меня в курсе. И ДУМАЙ ГОЛОВОЙ, А НЕ ТОЛЬКО СЕРДЦЕМ.

Я положила телефон на грудь, чувствуя его лёгкую тяжесть. Тревога никуда не делась, но она больше не была слепой и всепоглощающей. У неё появились контуры, а значит – и точки опоры.

Перевернулась на бок и закрыла глаза, уже не видя за ними чёрного поля и синеватого света. Вместо них я представляла себе обсерваторию. Не страшную, а просто старую. И себя – не бегущую в панике, а осторожно подходящую к двери. А где-то в тени, за углом, – Аманду, сверлящую взглядом экран телефона, готовую ворваться по первому сигналу.

Это был не идеальный сценарий. Но он был моим. Спустя недолгие десять минут, я снова провалилась в сон – поверхностный, тревожный, он был другим. Совсем другим.

Тьмы и погони не было. Было ощущение… сумерек. Длинные, мягкие тени, золотистая пыль в воздухе, будто от заходящего солнца. Я стояла не на поле, а в каком-то старом, тихом парке. И кто-то держал меня за руку.

Это был парень. Я знала это – по ощущению, по силуэту, который был выше меня. Но его лицо было скрыто. Не маской, не тенью. Оно просто не фокусировалось, как будто затянутое лёгкой, солнечной дымкой. Я пыталась присмотреться, но чем больше вглядывалась, тем больше расплывались черты, оставались только общие впечатления: тепло и спокойствие, исходящее от него.

Его рука была тёплой и твёрдой. Он не сжимал моё запястье, как Адам утром, а держал с невероятной нежностью. Он что-то говорил. Голос был тихим, ровным, успокаивающим. Я не могла разобрать слов – они тонули в общем гуле парка, в шелесте листвы. Но интонацию я слышала. Он что-то объяснял. Рассказывал. Уверял в чём-то важном.

И я слушала. Не напрягаясь, не пытаясь понять. Просто стояла, чувствуя тепло его руки в своей, и смотрела куда-то мимо его размытого лица, на позолоченные стволы деревьев. Внутри не было ни тревоги, ни паники. Только это странное, глубокое чувство облегчения. Как будто долгий, изматывающий путь наконец-то закончился, и можно просто стоять и слушать, как кто-то говорит тебе тихие, важные вещи.

Потом он медленно, не отпуская моей руки, начал вести меня по аллее. И я совсем не сопротивлялась, но…

Я проснулась не от рывка, а плавно, словно всплывая из глубины тёплой воды. В комнате было светло. Лежала на спине и несколько секунд просто дышала, пытаясь удержать остатки того ощущения – тепла в ладони, голоса, который ничего не требовал.

Но реальность быстро вернулась, холодная и чёткая. Парк испарился. Тёплая рука растворилась. Остался только контраст – жуткое поле из первого кошмара и этот тихий, залитый солнцем парк из второго.

Я подняла свою правую руку и посмотрела на неё. На запястье ещё виднелись чуть побледневшие полосы от пальцев Адама. А во сне… во сне другая рука держала её совсем иначе.

– Влюблённые, если бы кто-то так держал меня за руку, я бы больше никогда не стала ее мыть, – смущенно прошептала в тишину комнаты.

Мамин расклад показывал встречу и любовь. Показывал выбор. А моё подсознание, будто отвечая ему, нарисовало два возможных пути.

Я сжала ладонь в кулак, ощущая, как ногти впиваются в кожу. Второй сон не дал ответов. Но он дал чувство, что где-то существует вариант, где не страшно. И ради того, чтобы его найти, может быть, стоит рискнуть – но не своей безопасностью, а только своим представлением о том, как должна разворачиваться тайна.

Глава 6

Утро стало тяжёлым испытанием. Оно было похоже на попытку двигаться сквозь густой, сладкий сироп, который залил не только голову, но и всё тело. Я совершенно не выспалась. Два сна, такие разные, бились в сознании, как бабочки в стеклянной банке, оставляя за собой след из обрывков чувств – ледяного ужаса и того, странного, тёплого спокойствия. Глаза слипались, веки налились свинцом, а в висках мерно стучала тупая, знакомая боль.

Перед зеркалом я тупо смотрела на своё отражение: бледное лицо с синевой под глазами, растрёпанные каштановые пряди. Обычный ритуал с хвостиками сегодня провалился с треском. Я наскоро стянула волосы в два хвоста, но один оказался чуть выше, другой – ниже, да и пробор упрямо уползал в сторону. Было вообще не до этого. Всё внутри кричало только об одном: скорее бы этот день закончился.

Вышла из дома, холодный утренний воздух не освежил, а лишь резко ударил по коже, заставив вздрогнуть. Я побрела до школы, уставившись в асфальт, с трудом переставляя ноги. Время уже было около восьми. Самоподготовку, эти тихие полчаса перед уроками, когда можно было прийти в себя, придётся пропустить. Значит, снова буду входить в класс последней, на меня опять обернутся, а потом, возможно, снова будут нотации от кого-нибудь из учителей. Мысль об этом вызывала тошнотворную тяжесть в желудке.

Я шла, погружённая в этот вязкий поток усталости и предчувствий, почти не видя ничего вокруг. Мысли крутились: суббота, полночь, обсерватория, тёплая рука во сне и ледяная хватка в реальности. До такого состояния меня ещё никто не доводил.

Из этого тумана раздумий, меня резко выдернул знакомый силуэт. Он возник передо мной неожиданно, будто материализовался из самого воздуха. Я чуть не врезалась в него, инстинктивно отпрянув и подняв голову.

Чёртов Адам Клинк.

Он стоял, заслоняя собой путь, всего в паре метров от школьных ворот, прямо на тротуаре, как будто специально поджидал. Всё в той же безупречной чёрной форме, руки в карманах брюк. На лице – ни намёка на усталость, только привычная, отточенная строгость. Сегодня очки снова были на месте, и стекла холодно блеснули в утреннем солнце, когда он повернул голову в мою сторону.

У меня внутри всё сжалось в ледяной комок. Ему что, больше делать нечего? Постоянно маячить передо мной? Словно тень, которую не отделать, липкое ощущение, от которого не спрятаться.

Мы стояли так несколько секунд, измеряя друг друга взглядом. Вернее, он смотрел. А я пыталась не опустить глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки уже не от страха, а от нарастающего, беспомощного раздражения. Он нарушал все правила простого существования. Нельзя же так! Нельзя вот просто появляться и сбивать с толку одним своим видом!

– Кейн, – наконец произнёс он. Голос был ровным, без эмоций, как вчера в коридоре. – Ты выглядишь неприемлемо.

От этой фразы у меня перехватило дыхание. Не «доброе утро», не «ты опоздала». «Неприемлемо». Как будто я была бракованным товаром, который не прошёл его личный контроль качества.

Я не нашла что ответить. Просто сжала ремень рюкзака.

Он сделал шаг вперёд. Я невольно отступила. Его взгляд скользнул по моим небрежным хвостикам, по помятой блузке, которую я впопыхах не успела как следует погладить, задержался на синяках под глазами, которые, наверное, были видны за километр.

– Недосып влияет на успеваемость и дисциплину, – заявил он, словно зачитывая пункт из школьного устава. – В твоём положении это непозволительная роскошь.

В моём положении? Что это за положение такое? Как же бесит!

В груди что-то ёкнуло – уже не страх, а нечто острое и колючее. Обида. Злость. Совершенно детская и беспомощная.

– Это… из-за тебя, – вырвалось у меня шёпотом, прежде чем я успела подумать.

Он приподнял одну бровь. Едва заметно. Казалось, в глубине его глаз за стёклами промелькнула искра интереса.

– Обоснуй.

Одно слово. Сухое, требовательное. Оно обрушилось на меня, как ведро ледяной воды. Обосновать? Как я могу обосновать сны, карты, свёртки и это постоянное, давящее ощущение, что за мной наблюдают? Он сделает из меня сумасшедшую!

Я сглотнула комок в горле и потупила взгляд, проиграв эту короткую дуэль. Просто покачала головой.

Адам выдержал паузу, давая моему поражению устояться. Потом кивнул, будто поставив точку.

– Сегодня после уроков я занят, – он произнёс это тихо, но чётко, как последнюю инструкцию. – Не забудь выспаться перед субботой.

И, не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал к школе, чёрный пиджак отчётливо выделяясь на фоне утренней улицы. Оставив меня стоять на тротуаре с дурнотой от невыспанности, жгучим стыдом за свою неловкость и диким, пульсирующим вопросом: что, чёрт возьми, он имел ввиду?

Адам исчез в школьном проёме, чёрный силуэт растворился в полумраке холла. А я осталась стоять на тротуаре, и тихий, вежливый ужас внутри меня вдруг взорвался, превратившись в яростный гнев.

– Вот же противный! – прошипела я себе под нос, с такой силой сжимая ремень рюкзака, что он врезался в ладонь.

С чего он вдруг решил, что я приду? С каких это пор он может так – командовать, приказывать, раскладывать мою жизнь по полочкам? Да я его как огня боюсь! «Выспись». О, да, спасибо за совет, гений, я бы и сама не догадалась, если бы не твои ночные приглашения и звёздные головоломки!

Вся его эта холодная, безупречная уверенность, с которой он распоряжался мной, как вещью из своего идеального каталога, вдруг стала невыносимой. Он играл в какую-то свою сложную игру с картами и телескопами, а я была всего лишь фигуркой на его доске. Фигуркой, которую можно хватать за руку, за которой можно следить и которой можно отдавать приказы.

Ну уж нет.

Жаркая волна возмущения поднялась от самого желудка к лицу, смывая остатки усталости и страха. Сердце забилось часто, но уже не от испуга, а от этого нового, бунтарского чувства.

– А я возьму и не пойду никуда, – твёрдо сказала я сама себе, глядя на пустые теперь ворота.

Выключу телефон. Просплю всю субботу. И в понедельник, если он снова появится на моём пути, я просто… пройду мимо. Сквозь него. Как сквозь пустое место.

Эта мысль была такой сладкой, такой освобождающей, что я почти почувствовала лёгкость. Да! Я не хочу участвовать в этом спектакле. Точка.

С новообретённой, хрупкой решимостью я наконец зашагала к школе, уже не сутулясь. Пусть хвостики кривые, пусть глаза красные. Мне плевать. Я не пойду. И это было самое ясное и правильное решение за весь этот дурацкий, изматывающий день. Оно грело изнутри, как глоток крепкого чая, отгоняя пронизывающий утренний холод.

Войдя в класс, я уже приготовилась к косым взглядам из-за своего вида, но вместо этого меня встретила Аманда. И встретила торжественно. Она стояла у нашей парты с таким видом, будто готовилась вручить оскар или объявить о победе в войне. На её лице сияла широкая, чуть таинственная улыбка, а глаза искрились заговорщицким блеском.