Кассандра Клэр Король старьевщиков

– Теперь я помолвлена, Кел Анджуман, у меня есть жених, – легкомысленно ответила она. – Так что у меня больше свободы, чем у других девиц. Меня не волнует презрение общества, только мнение моего будущего мужа… а его здесь нет.

– Но скоро он будет здесь, – прошептал Кел.

Он плохо помнил Артала Гремонта; он видел его еще до изгнания, когда сам был ребенком. Это был крупный мужчина с руками, похожими на лопаты. Когда Кел представил, как эти руки прикасаются к Антонетте – гладят ее грудь, ее талию, бедра, как мясистые пальцы тискают ее тело, прикрытое тонким шелком, – ему показалось, что его сейчас вырвет. И ему было наплевать на то, что Алис заставит его заплатить за испорченный ковер.

– Я знаю об этом, – резко произнесла Антонетта. – Я узнаю об этом сразу после того, как он сойдет с корабля. Поверь мне. Но до тех пор… – Она огляделась. – Можно и посмотреть мир.

– Это не мир. – Кел продолжал смотреть на нее; он не мог прекратить смотреть на нее. Так изголодавшиеся люди жадно набрасываются на еду, будучи не в силах остановиться. Разумеется, от этого умирают. – В этом доме люди чувствуют только…

– Плотские желания? – прежним насмешливым тоном произнесла она.

Кел покачал головой.

– Одиночество.

Она отвела взгляд.

– Антонетта. – Он сделал еще шаг навстречу ей. – Давай не будем злиться друг на друга. Ты не обязана выходить замуж за Гремонта…

– Нет, – перебила она его, и он удивился, поняв, что она разгневана. Он привык видеть, как Антонетта хихикает, привык видеть ее легкомысленной, даже высокомерной, но ее гнев он видел впервые. – Я обязана. Ты знаешь, какова участь Конора. Он должен жениться на той, кого другие люди выберут для него. Я ничем не отличаюсь от принца. Две Семьи Хартий соединятся. Гремонт возглавит чайную хартию, я – шелковую, и вместе мы станем вдвое богаче и влиятельнее. Это все, что интересует мою мать.

– Конор может этому помешать, – возразил Кел. – Он может освободить тебя…

На ней были белые шелковые перчатки. Она стиснула руки, и они напомнили Келу двух застывших белых птиц.

– Я не стану умолять его о помощи.

«Но ты все-таки просила его помочь. Я знаю об этом». Хотя на самом деле она просила не Конора. На его месте был Кел, переодетый в костюм принца, с талисманом на шее. Он изображал Конора. Выполнял свой долг. И ответил ей так, как, по его мнению, ответил бы Конор, потому что иного выбора у него не было.

Но с того вечера Конор сильно изменился.

– Тогда я попрошу за тебя.

Во взгляде Антонетты была такая ярость, что он отшатнулся.

– Не смей, – прошипела она. – Хочу ли я выходить замуж за Гремонта? Нет. Если меня избавят от этого жениха, будет ли следующий, которого выберет мать, чем-то лучше? Тоже нет.

В зале поднялся шум; люди восторженно кричали, и Кел с трудом мог расслышать слова Антонетты.

– Шелковая хартия принадлежит мне по праву, и она будет моей. Если я могу получить ее только после свадьбы, то мне все равно, за кого выходить замуж. Гремонт сгодится для этого не хуже любого другого.

– Он плохой человек, – сказал Кел. – Поэтому его и отправили в ссылку.

Он хотел бы рассказать ей, в чем заключалось преступление Гремонта, но он поклялся Меррену молчать о случае с его сестрой.

– Я знаю. Мне казалось, – добавила она негромко, – что из всех моих знакомых ты, по крайней мере, не считаешь меня полной дурочкой.

Его охватило чувство, похожее на отчаяние. Она была так близко, что он видел, как бьется жилка у нее на шее, видел, как часто вздымается ее грудь при дыхании и блестит медальон… но она была дальше от него, чем когда-либо прежде.

– Ты притворяешься дурочкой, – сказал он. – Это твои доспехи.

Услышав это, она подняла голову и взглянула ему в лицо; ее голубые глаза в тусклом свете свечей казались почти черными.

– У каждого из нас есть свои доспехи, – сказала она. – Как будто у тебя их нет, Кел Анджуман.

Он подавился фразой, которую не мог произнести вслух. «Я – доспехи принца. У меня не может быть своих доспехов».

– Антонетта…

Она сделала шаг назад.

– Ты мне не отец, не брат и не возлюбленный, – бросила она. – У тебя нет на меня никаких прав.

После этого она протиснулась мимо него, шурша шелковыми юбками, и ушла. Вернулась в общий зал. Нельзя было, чтобы кто-то видел, как он входит сразу же за ней.

Кел несколько минут стоял неподвижно на прежнем месте. Здесь он мог ощущать аромат ее парфюма, еще витавший в воздухе. Мог представить себе, что она по-прежнему стоит рядом, почти вплотную к нему.

Но у него был долг перед друзьями. Долг перед принцем и городом. Он не мог слоняться по борделю, как изнывающий от любви студент, и исписывать кипы бумаги стихами о своих страданиях.

Кел твердым шагом направился к лестнице и поднялся на второй этаж. Настроение было хуже некуда. И откуда у него в голове взялась эта фраза – «изнывающий от любви»? Он гордился тем, что никогда не был влюблен, и его разговор с Антонеттой не мог этого изменить. «У тебя нет на меня никаких прав», – так она сказала, и она была совершенно права. У него нет никаких прав и никакого шанса стать для нее кем-то большим, нежели другом детства. И ее муж вряд ли придет в восторг от его общества.

Он не имеет права любить ее; поэтому он ее не любит. Так он говорил себе, подходя к двери библиотеки. Из комнаты доносились голоса: видимо, там спорили или ссорились. Один голос, без сомнения, принадлежал Монфокону. При других обстоятельствах Кел немедленно ушел бы, но сегодня это было невозможно. Ему нужно было получить информацию, а это было важнее хороших манер.

Кел бесшумно открыл дверь. Лампы в библиотеке не были зажжены, и комнату освещал свет уличных фонарей, проникавший в окна. Кел видел лишь силуэты Монфокона и его собеседника, словно вырезанные из черной бумаги.

– Раймон, – говорил Монфокон, – ты ведешь себя неразумно…

Раймон фыркнул. Это был широкоплечий, крепкий мужчина, на голову выше Монфокона, в его коротких темных волосах блестела седина. В лунном свете Кел разглядел его лицо – оно было изборождено глубокими морщинами. Он удивился; гладиатор был на много лет старше Монфокона.

– Я что тебе, скоморох, что ли? – рявкнул он. У него был простонародный акцент; так говорили портовые рабочие и жители Лабиринта. – Я, черт бы тебя побрал, не собираюсь лезть на какую-то сцену и избивать человека ради этих заносчивых козлов, которых ты называешь своими друзьями.

– Поверь мне, я ни в коем случае не считаю тебя скоморохом. – Голос Монфокона напоминал мурлыканье кота. – Я хочу, чтобы они увидели, как искусно ты умеешь сражаться. Увидели великого Серого Змея во всей красе.

– Я уже не тот человек, каким был раньше.

– Но ты остался бойцом, – возразил Монфокон. – И я хочу, чтобы они восхищались тобой.

– Ты хочешь, чтобы они восхищались тобой, – поправил его Раймон.

Кел, стоявший за дверью, наклонил голову, чтобы скрыть улыбку, хотя ни один из мужчин его пока не заметил. Раймон определенно хорошо знал Монфокона. Келу стало интересно, давно ли они знакомы. Это заставило его вспомнить убийства в Сияющей галерее, и его улыбка погасла.

– Я ухожу, – прорычал Раймон. – Ты помнишь, что я с самого начала не хотел в этом участвовать, Люпен. Ты же сам мне говорил, что дела города и дела Горы нельзя смешивать.

Он развернулся на каблуках и вышел; в дверях он чуть не столкнулся с Келом, но даже не взглянул на него, как будто тот был не человеком, а букашкой. Когда Раймон проходил мимо, Кел заметил у него на шее, над воротником рубашки, темную татуировку в виде буквы S. Нет, это была не татуировка, а клеймо, которое ставили в тюрьме Талли. Раймон был преступником.

Монфокон обернулся к Келу и злобно воскликнул:

– Что это с вами, Анджуман? Совсем рехнулись? Стоите под дверью с дурацким видом и подслушиваете чужие разговоры?

Но Келу было сейчас не до Монфокона. Клеймо Талли – выходит, Раймон сидел в тюрьме? Это было интересно. С клеймом заключенного человеку трудно было найти работу в городе. Многие мужчины и женщины после освобождения становились наемниками, чтобы не умереть с голоду.

Выругавшись, Монфокон оттолкнул Кела, вышел в коридор и побежал по лестнице вниз. Кел подождал несколько минут, прежде чем идти за ним. Он сомневался в том, что в данный момент Монфокон нуждается в его обществе.

Спустившись, он обнаружил в главном зале «Каравеллы» полный хаос. Раймона не было, зато Монфокон стоял на сцене и спорил с мускулистым мужчиной, обнаженным до пояса и державшим под мышкой нечто вроде маски медведя.

– Да мне плевать, что он убежал, – орал мужчина, – и что мне не с кем драться. Плати деньги…

– Я буду с тобой драться, – раздался из толпы пьяный голос. – Пустите меня на сцену!

Киприан? Все толкались, суетились; Кел огляделся, но не увидел Антонетту. Хорошо. Из всех присутствующих только она могла заметить его отсутствие.

Сноски