Карина Родионова Большая и чистая Любовь

Глава 1

Моя книга — о Любви. О Магии. И, конечно же, обо мне. Потому что я — высшее существо в этом мире.

Я — кот.

Нет, не так.

Я — КОТ!

А уж о том, что лучше всех рассказывать сказки умеют именно коты, ещё сам Пушкин писал. Так что можете устраиваться поудобнее: история будет длинной, удивительной и, скорее всего, закончится не там, где вы ожидаете.

Но для начала позвольте представиться.

Меня зовут Навь. Хотя, если быть точным, это не полное моё имя. Полное имя — Навуходоносор. Прекрасное, величественное, достойное кота с безупречной родословной и выдающимся интеллектом. И аппетитом, да.

Разумеется, людям с их несовершенным мозгом было трудно запомнить такое великолепие. Поэтому, когда меня подобрали котёнком, они немедленно принялись думать, как бы имя сократить.

Хозяин — если кто не знает, это такой слуга, который больше всех за тобой ухаживает, кормит, поит, убирает лоток и почему-то считает, что имеет право иногда воспитывать, — предлагал называть меня Вухо.

Его брат возразил и предложил вариант Донос.

Другой брат вообще отличился: предложил имя Ухогорлонос, а затем, недолго думая, сократил его до ЛОРа.

К счастью, в конце концов они пришли к разумному выводу: Навь мне подходит гораздо больше. Коротко, звучно и с лёгким оттенком таинственности. А загадочность коту никогда не повредит.

Кстати, моего хозяина зовут Лютик. Хотя полное имя у него тоже имеется — Люцифер Аугустус Громовержец.

Звучит внушительно, согласитесь?

Жаль только, что самому Лютику это имя совершенно не подходит. Особенно его последняя часть — «Громовержец». С громом у него отношения не сложились с самого начала.

Знаете песню: «Сделать хотел грозу, а получил козу»? Вот это практически биография моего хозяина.

Однажды он действительно попытался вызвать грозу. В результате потолок лаборатории покрылся копотью, три дня пахло палёной шерстью, а на подоконнике материализовалась коза. Коза была вполне настоящей, только очень злая и с подозрительно светящимися глазами. После этого все стали называть его просто Лютиком. И, на мой взгляд, совершенно правильно.

Лютик помешан на науке. С практикой у него, как вы уже поняли, дела обстоят не блестяще, поэтому в основном он занимается теорией. Теория у него получается отлично: он способен часами рассуждать о природе магических потоков, свойствах лунного света и влиянии полнолуния на устойчивость заклинаний.

Правда, стоит ему перейти от рассуждений к действиям — и лучше заранее спрятаться под кровать.

Тем не менее кое-какие ритуалы он всё же пытается проводить. Вот, например, в тот день Лютик как раз работал над ритуалом призыва большой и чистой любви.

С любовью у него всё было примерно так же, как с магией. То есть не очень.

Когда-то у Лютика уже была любимая девушка. Вернее, он думал, что была. Лютик полагал, что у них отношения, что между ними существует особая связь и что однажды она обязательно признается ему в своих чувствах.

На деле девушка просто приходила в их дом, чтобы общаться со старшим братом Лютика. Теперь она замужем. За старшим братом, конечно. Не за Лютиком.

После этого мой хозяин решил, что раз обрести любовь обычным способом ему не удаётся, значит, надо воспользоваться магией. И, надо признать, подготовился он основательно.

Он расчистил лабораторию, начертил на полу мелом пентаграмму, расставил по её углам свечи, разложил вокруг какие-то кристаллы и даже надел свой лучший ритуальный халат. Правда, халат был ему велик и всё время волочился по полу, но Лютик утверждал, что именно так и должно быть.

Я устроился на шкафу, чтобы наблюдать за происходящим сверху. С высоты лучше видно, кто в любой момент может совершить глупость.

Лютик встал в центр пентаграммы, поднял руки к потолку и начал бормотать заклинание. Бормотал он долго. Сначала уверенно. Потом громче. Затем с трагическими паузами. А ближе к концу начал путаться в словах и заглядывать в книгу, лежавшую у него под ногами.

Наконец воздух в лаборатории задрожал. Свечи вспыхнули синим пламенем. Пентаграмма засветилась.

Я приготовился к чему-нибудь впечатляющему — например, к появлению прекрасной девушки, ослепительной богини или хотя бы приличного демона.

Раздался оглушительный хлопок. Что-то тяжёлое с грохотом рухнуло прямо в центр пентаграммы.

Ударной волной Лютика отбросило в угол лаборатории. Он с силой врезался в стену и пребольно ударился…

Плечом. Да, конечно, плечом. Не тем местом, о котором вы могли подумать.

Из центра пентаграммы донеслись странные вопли, похожие на крик чайки, которой внезапно наступили на хвост.

Мы с Лютиком одновременно уставились на незваную гостью.

В самом центре рисунка, среди горящих свечей, сидела девушка. Хотя, пожалуй, девушкой её назвать было трудно.

Существо явно относилось к женскому роду, но обладало такими внушительными размерами, что рядом с ней даже Лютик выглядел особенно хрупким и воздушным. Весила она, наверное, килограммов сто пятьдесят. А то и все двести — я не успел рассмотреть как следует, поскольку в этот момент она пыталась выбраться из складок полотенца.

Одета она была в… Нет, пожалуй, правильнее будет сказать — раздета.

Вокруг её тела, словно тога, было обёрнуто огромное махровое полотно. Сначала я решил, что это полотенце, но потом передумал: полотенец таких размеров не бывает. Скорее всего, это была простыня.

На голове у гостьи красовался такой же полотняный тюрбан. В одной руке она держала странный веник, а в другой — маленькую банную мочалку.

Больше на ней ничего не было. Наверное.

Лютик медленно поднялся на ноги, прижал ладонь к за… э… плечу и нервно сглотнул.

— Т-т-ты кто? — спросил он.

Существо посмотрело на него с явным раздражением.

— Люба я.

— Кто?

— Люба. Любовь, — пояснила она, будто это было очевидно.

Лютик побледнел.

— Большая и чистая?

— Ага, чистая, — кивнула Любовь. — Только что в бане парилась с подругами. И тут — бах! — всё завертелось, засверкало, а потом я уже здесь.

Она оглядела лабораторию, свечи, пентаграмму и самого Лютика.

— У вас тут, конечно, не баня. Но тоже ничего.

Лютик закрыл глаза. По выражению его лица я понял: он осознал, что снова влип в неприятности. Причём на этот раз — по-крупному.

Я спрыгнул со шкафа и сел рядом с ним.

В конце концов, если хозяин призвал Любовь, присматривать за ней должен был кто-то разумный. То есть я.

Глава 2

Люба сидела прямо на полу и с нескрываемым любопытством осматривала лабораторию, в которую угодила после неудачного — по крайней мере, с точки зрения Лютика — ритуала.

Она повертела головой, изучила банки с сушёными травами, шкафы с книгами, висящие под потолком связки каких-то подозрительных корней и наконец остановила взгляд на хозяине.

— Слушай, Гарри Поттер, а как я вообще сюда попала?

— Меня зовут Люцифер Аугустус Громовержец, — с достоинством поправил её Лютик.

— Маг? — уточнила Любовь и выразительно покосилась на нашивку на его мантии.

Лютик тоже посмотрел на неё. На фоне замка и молнии крупными буквами было вышито:

МАГ

— А, это… — Он слегка кашлянул. — Это расшифровывается как «Магистр Академии Громовержца».

— Ух ты! — Люба оживилась. — Так ты магистр? И у тебя есть собственная академия?

— Ну… не совсем.

— Не совсем магистр?

— Магистр я, — поспешно уточнил Лютик. — А академия не совсем моя.

— А чья?

— Эту академию основал мой прадед. Но я действительно работаю там магистром.

О том, как именно он получил эту должность, Лютик предпочёл промолчать. Он не стал рассказывать, что его мама несколько месяцев выносила мозг владельцу академии, который по совместительству приходился Лютику дедом, пока тот наконец не согласился взять нерадивого внука на работу.

Других желающих принять Лютика в штат, насколько мне было известно, не нашлось.

Взгляд Любы скользнул по лаборатории, задержался на полках с артефактами и вдруг упал на меня. Лицо её тут же потеплело, а глаза засияли.

— Киса-киса! Ути какая лапочка! — проворковала она и потянула ко мне свои загребущие руки. — Как его зовут?

— Это Навь, — ответил Лютик.

Любовь замерла на полпути. Её пальцы медленно опустились, а выражение лица стало настороженным.

— Навь? — переспросила она.

— Да. Имя у него такое!

— Странное имя для котёнка.

— Во-первых, я не котёнок, — возмутился я. — А во-вторых, имя совершенно нормальное.

— Он разговаривает! — воскликнула Люба.

— Она понимает! — немедленно возразил я.

— Совсем крышечкой повредилась, — вздохнул Лютик. — Ей уже кажется, что коты разговаривают.

— Это не кажется, — сердито сказал я.

— Вот видишь? — Люба ткнула пальцем в мою сторону. — Опять разговаривает.

— Слушай, магистр, — сказала она, задумчиво разглядывая Лютика, — а что ты вообще преподаёшь? Что-нибудь про тёмные силы? Или, может, «нечистеведение»?

— Чего? Нет. Я преподаю теорию травоведения.

— А почему не практику?

Лютик промолчал. И правильно сделал. Не станет же он рассказывать первой встречной, что любая его практическая работа обычно заканчивается взрывом, пожаром, нашествием мелких бесов или необходимостью срочно объяснять, почему в теплице вместо укропа выросли зубастые лианы.

— Значит, теоретик, — сделала вывод Любовь.

— Очень хороший теоретик, — буркнул Лютик.

— Это все так говорят, когда не умеют ничего делать руками.

— Я умею!

— Тогда почему только теорию преподаёшь?

Лютик открыл рот, но ничего не ответил. Судя по выражению его лица, он мысленно перебирал варианты — от «я не обязан перед тобой отчитываться» до «практика временно запрещена решением комиссии».

Пока он думал, Люба снова посмотрела на меня.

— А красивая у тебя Навь. Пушистая такая!

— Я не она, а он! — возмутился я, распушив хвост.

— Он разговаривает!

— Она понимает!

— Это уже становится проблемой, — пробормотал Лютик.

— Слушай, Люцифер как-тебя-там Громовержец, — сказала Любовь, потирая виски, — а у тебя успокоительного ничего не найдётся? Что-то я, кажется, перенервничала. Сначала баня, потом межпространственный перенос… В общем, нужен напиток покрепче.

— Зови меня просто Лютик, — снова вздохнул мой хозяин.

Он подошёл к высокому шкафу, достал связку ключей и направился к сейфу в дальнем углу лаборатории.

Успокоительную настойку Лютик хранил специально для мамы. Время от времени она приходила в лабораторию — причём всегда совершенно неожиданно — и почти гарантированно заставала сына за каким-нибудь экспериментом, который не следовало проводить в закрытом помещении.

После таких визитов Лютику требовалось успокоительное. Иногда — мне.

Сейф щёлкнул. Лютик достал бутылочку из тёмного стекла, нашёл на столе стакан, который выглядел почти чистым, протёр его рукавом, чтобы он стал ещё почти чище, и начал осторожно отмерять настойку.

— Пять… шесть… семь…

— Да что ты мелочишься! — возмутилась Люба.

Она ловко отобрала у него бутылку и в несколько больших глотков осушила содержимое.

Лютик застыл.

— Э… Она же концентрированная! — потрясённо произнёс наш маг.

— Нормально, хорошо зашла, — сообщила Любовь, возвращая ему пустую бутылку. — А закуски у тебя никакой нет?

— Вроде есть. Пойду поищу.

Лютик исчез за дверью.

Я остался в лаборатории с Любой и почти сразу пожалел, что не спрятался в шкафу вместе с сушёными жабьими лапками.

Первые две минуты она просто сидела и рассматривала бутылку. На третьей начала покачиваться. На четвёртой объявила, что стены «подозрительно дышат».

На пятой встала и попыталась станцевать вокруг пентаграммы, но запуталась в собственной простыне и снова плюхнулась на пол.

К тому времени, когда Лютик вернулся — а прошло минут десять, — Любовь уже сидела в центре пентаграммы и во всё горло горланила какую-то песню. Свечи вокруг неё мигали в такт, а одна из них, кажется, пыталась спрятаться за кристаллом.

На тарелке у Лютика лежали бутерброды.

— А хорошая у тебя… ик… настоечка, — сообщила Люба, заметив его. — Расскажешь потом, из чего гнал?

— Я её не гнал! — возмутился Лютик. — Это сложный алхимический состав!

— Ну конечно. Все так говорят.

Она протянула руки ко мне и попыталась подтянуть меня к себе.

— Иди сюда, Навочка. Будешь подушечкой.

— Даже не думай! — предупредил я.

Любовь, разумеется, не послушалась.

Мне удалось вовремя ретироваться, проскользнув между её руками и свечным кругом. Люба промахнулась, тяжело вздохнула и решила заменить меня первым попавшимся предметом.

Им оказался толстенный справочник «Самые опасные растения нашей планеты».

— Тоже сойдёт, — пробормотала она, устроив голову на книге.

Через несколько секунд Любовь уже громко храпела. Причём так, что с полок начали осыпаться засушенные листья.

Лютик посмотрел на неё, потом на пустую бутылку, затем на меня.

— Мне на лекцию пора, — обречённо сказал он.

— Наконец-то, — ответил я.

— Ты присмотришь за ней?

— Разумеется. Кто-то же должен следить, чтобы она не съела мухоловку и не выпила растворитель.

Лютик, похоже, не понял, шучу я или нет. Он ещё раз оглянулся на спящую Любовь, тяжело вздохнул и вышел из башни. А я тем временем устроился под тёплым боком девушки.

В лаборатории было тихо. Свечи догорали, пентаграмма постепенно тускнела, а Любовь продолжала безмятежно посапывать, обнимая справочник по опасным растениям.

Я тоже закрыл глаза. В конце концов, даже высшим существам иногда нужно поспать. Особенно если рядом внезапно материализовалась большая, чистая и слегка пьяная Любовь.

Глава 3

Когда Люба проснулась, она долго смотрела по сторонам, пытаясь понять, где находится и почему лежит на полу, обнимая чёрного пушистого кота.

Я не мешал. В конце концов, человеку, внезапно перемещённому из бани в чужую магическую лабораторию, требовалось время, чтобы прийти в себя. Особенно если накануне он выпил концентрированную успокоительную настойку, рассчитанную на дозировку в пять капель, а не на целую бутылку.

Наконец Люба моргнула, приподнялась на локте и внимательно посмотрела на меня.

— Я так надеялась, что всё это мне приснилось, — с сожалением выдохнула она.

— А чем тебе у нас не нравится? — удивился я.

— Так я ещё толком ничего не видела.

— Ты видела лабораторию, пентаграмму, Лютика и меня. Для первого знакомства вполне достаточно.

— Вот именно. Особенно Лютика.

Я решил не спорить. Вечер вообще не лучшее время для серьёзных дискуссий, а после настойки — тем более.

Люба потянулась, зевнула и тут же обнаружила рядом оставленную на стуле мантию. Это была единственная одежда, которую Лютик смог найти и которая имела хоть какой-то шанс на ней сойтись.

Люба закуталась в неё, словно в плащ, и сразу почувствовала себя значительно увереннее. Правда, полы мантии всё равно не сходились, рукава болтались где-то у локтей, а капюшон выглядел так, будто его пришили к занавеске. Но главное — одежда была.

— Слушай, как там тебя… Навь, да? — сказала она, поправляя пояс. — А попить у вас есть? Сушняк такой, что сил нет. И чем это меня тут напоили?

— Успокоительной настойкой.

— А, понятно. Поэтому я спокойная, как удав.

— На столе стоит графин с водой.

Люба поднялась, подошла к столу и налила себе воды в стакан, в который ещё недавно Лютик отмерял настойку. Выхлебала всё одним махом, тут же налила ещё и на этот раз решила не торопиться.

Она отнесла стакан к потёртому креслу и тяжело в него рухнула.

Кресло было не то чтобы слишком старым. Просто… должен же я обо что-то точить когти!

За обои меня ругают. Хотя, если честно, эти обои давно пора заменить. Я уже неоднократно намекал: драл их особенно выразительно, демонстративно и в разных местах. Но люди редко понимают тонкие кошачьи намёки.

Люба осмотрелась.

— А где твой хозяин?

— Ушёл в Академию.

— Надолго?

— Надеюсь, да.

— О, бутербродики!

Она заметила тарелку на столе и немедленно направилась к ней. Бутерброды, принесённые Лютиком, успели слегка подсохнуть, но это ничуть не смутило Любовь. Она схватила один и уже собиралась откусить, когда я остановил её:

— Подожди ты с бутербродами!

Люба замерла с едой в руке.

— А что?

— Лучше напой мне песню. Ты вчера что-то пела про мышь.

— Про какую ещё мышь?

— Ну как там было… — Я задумался, а затем напел: — Шумелка мышь…

— А-а-а! — догадалась Люба. — Конечно!

Она набрала воздуха и торжественно затянула:

— Шумелка мышь, деревья гнулись,

А ночка тёмная была-а-а…

Одна лвозлюбленная пара

Всю ночь гуляла до утра-а-а!

Я вдохновенно подпел. Получалось у меня превосходно — особенно на высоких нотах. Люба, правда, утверждала, что я «ору, как резаный», но я счёл это проявлением зависти.

Когда песня закончилась, я задумчиво произнёс:

— Хорошая песня. Про мышь, про ночь, про кошечек…

— И про мужиков, какие они козлы, — добавила Люба.

Я не совсем понял, где именно в песне речь шла о козлах, но уточнять не стал. Некоторые человеческие ассоциации лучше не трогать без крайней необходимости.

— А другие песни про котов в вашем мире есть?

— Конечно! У нас очень много песен про котиков.

— Хороший мир, — одобрил я. — Раз там признают нашу божественную сущность.

После этого мы запели снова.

Сначала — про чёрного кота, который переходит дорогу. Потом — про лунного кота. Затем — про кота, который почему-то всё время хотел любви, хотя мог просто нормально поесть и поспать.

Потом Люба вспомнила ещё несколько песен, а я старательно подхватывал припевы. Вскоре лаборатория наполнилась таким грохотом, что за стеной с полки упала банка с сушёными листьями, а одна из свечей погасла от возмущения.

Когда мы в очередной раз хором исполняли:

— Вместо микрофона хвост берёт мурлыка!

— дверь распахнулась.

На пороге стояла Амалия — мать Лютика.

Мамаша Лютика была женщиной внушительной. Не по размерам, как Люба, а по характеру. Она умела войти в комнату так, что даже пыль на полках начинала чувствовать себя виноватой.

Амалия холодно осмотрела лабораторию, пентаграмму, пустые бутылки, кресло, Любовь в огромной мантии и меня.

Презрительно поджав губы, она спросила:

— Что здесь происходит? Кто вы такая? И что вы делаете с нашим несчастным котом, что он орёт, как резаный?

— Я не ору, — возразил я, но Амалия меня не поняла, решив, что я просто мяукаю. По привычке.

— И где мой сын?

Люба открыла рот, чтобы ответить, но Амалия вдруг прищурилась и принялась внимательно разглядывать её.

Её взгляд медленно опустился ниже — к обширному животу девушки. Глаза Амалии расширились.

— Вы его… съели? — с ужасом прошептала она.

Люба как раз дожёвывала бутерброд и пыталась запить его водой после получасового песенного марафона. Услышав вопрос, она подавилась.

— Кхе-кхе! Ч-чего?

Амалия всплеснула руками.

— Я так и знала! Я всегда говорила, что он слишком доверчивый! Мой ненаглядный, пусть и бестолковый, младший сыночек! Погиб во цвете лет! Его съела эта ужасная женщина!

— Я его не ела! — прохрипела Люба, вытирая рот рукавом мантии.

— А где тогда Лютик? — не сдавалась Амалия.

— В Академии, — ответил я.

Но Амалия, кажется, меня не услышала. Она уже вошла в комнату и заламывала руки.

— Он был таким хорошим мальчиком! Ну, относительно хорошим… Иногда. По праздникам. Когда ничего не поджигал…

Люба смотрела на разыгравшуюся перед ней трагедию, не зная, что предпринять. Она переводила взгляд с Амалии на меня, с меня — на дверь, а потом на пустую бутылку настойки.

— Может, ей тоже успокоительного? — тихо спросила она.

— Закончилось, — сообщил я.

— Очень вовремя.

Амалия тем временем перешла к особенно драматичной части своей речи:

— Я потеряла сына!

– Какой сын погиб? - донеслось от дверей.

– Люцифер! Мой бестолковый младший сыно-о-очек! - выла Амалия.

– И что же с ним случилось? - продолжал голос.

– Его съела эта ужасная женщина!

— Мам, – раздалось от двери, – Она, конечно, женщина немаленькая, но ты уверена, что я бы в неё поместился?

Мы все повернулись.

В дверях стоял Лютик собственной персоной — живой, целый и, судя по всему, совершенно не съеденный. В руках он держал аккуратно сложенную стопку одежды для Любы.

Амалия застыла.

Люба застыла.

Я тоже на мгновение перестал умываться.

— Сынок! — наконец взвизгнула Амалия и бросилась к Лютику.

— Осторожно, мам! За… плечо ещё болит!

— Я думала, ты погиб!

— Я всего лишь ходил за одеждой.

— Но ты так долго не возвращался!

— У меня была лекция.

— Какая лекция может быть важнее собственной матери?!

— Вообще-то лекция была по теории травоведения.

— Вот видишь! — Амалия ткнула пальцем в сторону Любы. — А эта женщина уже успела занять твою лабораторию, выпить твою настойку, съесть твои бутерброды и довести кота до истерики!

— Навь не в истерике, — заметил Лютик.

— Я в творческом возбуждении, — уточнил я.

Глава 4

— Сыночек! — с облегчением выдохнула Амалия. — А я как раз тебя искала.

— Зачем? — насторожился Лютик.

— Я нашла тебе невесту! — торжественно объявила Амалия. — Мирина согласна выйти за тебя замуж.

Лютик побледнел.

— Мирина? Да она же терпеть меня не может!

— Ах, это неважно! — легкомысленно отмахнулась Амалия. — Отец на неё надавил, и ей просто некуда деваться. Всё-таки наше положение, связи, репутация семьи…

— Мама, я не собираюсь жениться на девушке, которой некуда деваться! — резко перебил её Лютик. — Я женюсь только на той, которая сама захочет выйти за меня замуж!

— Тогда ты навсегда останешься один! — всплеснула руками Амалия. — Ты пойми, дорогой: статус обязывает.

— Какой ещё статус, мама? — Лютик нервно усмехнулся. — Кроме принадлежности к семье Громовержцев, у меня нет ничего. И это ни к чему меня не обязывает.

— Но, Люцифер…

Мать Лютика уже собиралась снова завести свою любимую шарманку о долге, семье и приличиях, но тут снизу из холла послышался шум. Кто-то явно приближался, причём не пытаясь вести себя тихо.

— Братик, мы приш

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.