Карина Китова Музей волшебств. Том 2

Цзо

По-прежнему посвящается мужчине, который стал главным учителем моей жизни.

— Я люблю тебя во всех мирах.

— Есть миры, в которых ты меня не любишь.

— Таких нет.

(из личной беседы)

Глава 1. Знакомства

Я предполагал, что Фола обманывает, но не представлял, насколько тяжёлым окажется для меня её признание. Она не знала о юйсян ничего. Сидя за решёткой в министерстве наказаний, Фола ухватилась за мои слова о поддельных колокольцах грядущего и быстро сообразила, что у «копии» должен быть оригинал. Но где он и сохранился ли вообще, сказать не могла.

Каждый день Фола успокаивала меня, что отыщет упоминание юйсян в записях; и из вечера в вечер после закрытия музея бралась читать толстые тетради. Мне доверила изучать содержимое хранившихся в фонде ящиков, и я заново, уже без спешки, осматривал их один за другим. Но ящики закончились быстро, не подарив желаемого.

Я не представлял, что делать дальше. Подолгу сидел в одиночестве и размышлял о происходящем на горе Хэй-Чжу-Фэн. Утрата юйсян и невозможность перехода в этот мир (все камни сейчас находились в фонде) — события, которые должны разозлить гадателей. Двор уже мог потерять их поддержку, а земли Лунного двора — защиту. Это лишило бы опоры отца. Императору пришлось бы подтвердить мой статус изменника и ещё до поимки приговорить к смерти, чтобы не терять и вторую опору — славу сурового и справедливого правителя. Я надеялся, Син Ха-Лан ещё долго не сумеет раскачать под императором трон. Отец умён и осторожен. Даже Чан-Чэнь, надоумленный министром наказаний, не рискнул бы сейчас поднять восстание. Если всё так, как я думал, столкновения на границах станут чаще и будут жестокими — вот где я должен быть сейчас. Но император предупредил, чтобы с пустыми руками я не возвращался. Всё, что я мог в своём мире, — окропить кровью землю, сделав её плодороднее, а потом стать питанием для речных рыб, как императрица Мо Яо. Но и в этом мире места мне не находилось.

Покидать особняк Фола почти не разрешала. Она боялась, что ко мне «докопаются менты или гопники». При этом вынимать оружие запретила вполне недвусмысленно и несколько раз уговаривала оставить сюйжэнь дома. Всё, что мне было позволено, — сопровождать Фолу, когда она ходила по делам. Чаще это были магазины, банк, почта и та самая упомянутая общага, которую Фола использовала для купания и хозяйственных нужд. Единственная оставленная мне свобода — тренировки. И даже их приходилось ограничивать возможностями двора у музея и часами, наступающими после заката.

Но время, в которое я мог быть тем, кто я есть, заканчивалось слишком быстро. Когда я возвращался с улицы, Фола обычно спала. Услышав скрип раскладушки, она просыпалась и каждый раз сонно спрашивала, закрыта ли дверь.

— Это не имеет значения, — ответил я однажды. — Я сплю у порога, как пёс. Чего ты опасаешься?

— Не говори так, Цзо. Просто здесь тесно. А замок всё равно проверь, — пролепетала Фола и перевернулась на другой бок.

Я не мог понять, чего она страшится. Оказавшись в своём мире, Фола преобразилась. Утром она поднималась в музей и возвращалась к обеду и окончательно вечером. Одежды её были бесстыдно узки либо коротки, а жесты — резки и уверены. За завтраком я каждый день наблюдал, как она красит лицо, устроившись на краю стола с круглым зеркалом на подставке.

— Можешь смотреть в тарелку, а не на меня? Отвлекает, — как-то возмутилась она.

— Ты выглядишь как блудница, — тяжёлые мысли владели мной с пробуждения.

— Не нравится — не смотри.

— Нравится, — ответил я, продолжая пребывать в мрачном настроении.

Фола неопределённо хмыкнула, опустила глаза к зеркалу и послюнявила карандаш, прежде чем провести линию по веку.

Но случались дни, когда Фола волновалась. Ничего не объясняя, она начинала ходить по комнате, поочерёдно сгибая и разгибая пальцы. Стоило задать вопрос, как Фола выходила из оцепенения и с бо́льшим, чем обычно, усердием бралась за изучение тетрадей. Мне удалось застать два разговора, вызвавших в моей спутнице раздражение, но её непонятное состояние подавленности возникало от чего-то другого.

Первый такой разговор случился вскоре после нашего возвращения. Уже наступил вечер, Фола забежала сказать, что задержится в музее ещё ненадолго, и потом мы пойдём в фонд: одного она меня туда не пускала.

Старцова стояла в дверях, когда её окликнули из коридора. Голос был совсем юным, но с характерным возрастным изменением:

— Фол, ты же говорила, сегодня допоздна.

— Иди, я сейчас вернусь.

По резкому движению, с которым Фола развернулась и перегородила дверной проём рукой, я понял: что-то не так.

— Я хотел тебя с Восьмым марта поздравить. Еле вырвался. Вот.

— Спасибо.

Я наблюдал от стола. Чья-то рука протянула красивый розовый цветок на длинной ножке. Фола приняла его, но вместо того чтобы насладиться видом, опустила и развернула поперёк живота, будто загораживалась.

— Иди. Сейчас вазу возьму — поставлю наверху, — даже мало знакомый человек услышал бы, что Фола нервничает.

— Да я подожду.

— Иди, Валер.

Юноша сердился:

— Блин, Фолка, ты чё меня гонишь? Можно подумать, скрываешь чего.

Фола сместилась к косяку. Но ни её попытка закрыть собой проход, ни предупреждающее «нет» не помогли. Острое лицо юнца со светлыми волосами мелькнуло в просвете, и после короткого затишья голос его угрожающе зазвенел:

— Это ещё кто?

— Не твоё дело.

— Уверена, что не моё? Ты же никого за порог не пускаешь, а теперь прячешь какого-то — и не моё?

— Валер, успокойся. У нас с ним... дела.

— За дурачка меня не держи!

Напряжение нарастало. Я встал, не желая оставаться безмолвным поводом для обсуждения. Услышав, что сдвинулся стул, Фола тут же повернула голову и сверкнула на меня глазами:

— А ты вмешиваться не будешь.

Настаивать особого желания не было, тем более ссора сразу завершилась.

— Да пошла ты, Фол! — донеслось из коридора.

— Валер, подожди.

Как рифма на её просьбу прозвучала неразборчивая фраза, оканчивающаяся «иди», после чего попытки остановить беглеца Фола оставила. Обозвала юнца «свиньёй» и зашла в комнату. Швырнула подаренный цветок на стол и взялась расхаживать вдоль кухни. Фолу потряхивало, она напрягала челюсти и часто дышала.

— Кто он? — спросил я, поднимая и рассматривая цветок. Его пышная головка состояла из множества раскрывшихся лепестков нежно-розового цвета.

— Так не объяснишь.

— Объясни по-другому.

Шаг замедлился.

— Он, наверное, как твой Ти Хань-Я. Примерно.

— Он знает, чем ты занимаешься, и ты учишь его?

— Нет.

— Тогда он не как Ти Хань-Я.

— Что ты пристал?! Он просто мальчик, который мне помогает, — Фола решила выплеснуть кипевшую в ней злобу на меня.

Я продолжал прокручивать цветок в пальцах, рассматривая чуть подмёрзшие кончики лепестков.

— Ты напрасно считаешь его мальчиком.

— Ему через неделю тринадцать, — я уловил в голосе недоумение.

— А какое событие превращает мальчика в мужчину?

Шаги замерли. Фола остановилась у стола и, я чувствовал, давила меня взглядом.

— Не знаю.

— Тогда не суди. Для каждого оно своё. И перестань давать ему надежду, если не собираешься на неё отвечать. Скоро он вырастет. Если видишь его своим учеником — учи, но не держи рядом без всякой цели.

Молчание продолжалось. Я не поднимал глаза, давая обдумать услышанное.

— Ладно, умник, — уже спокойнее произнесла Фола. — Но в понедельник придётся пойти к его деду и рассказать о тебе. Как бы он нас ни выгнал. Хорошо, если только плату повысит.

Повысил ли хозяин здания плату, Фола так и не сказала. Ей не нравилось говорить о деньгах, но по состоянию жилища вывод о том, насколько ей тяжело, напрашивался сам. Я знал, что, вернувшись, восполню её траты. Если не лично, то при помощи энши. Для себя решил, что дам Фоле возможность отыскать пропавшие юйсян, а после отправлюсь в земли Лунного двора — с победой или поражением. Свою судьбу нужно принимать. Но пока Фола утверждала, что есть где искать «зацепки», я ждал, покоряясь её правилам, распорядку и своеобразным капризам.

Первые дни я обходился той одеждой, что Фола нашла на складе. Вещи принадлежали её отцу Сергею Старцову. Они не отличались ни удобством, ни красотой, но подходили для холодных дней с переменчивой погодой и частыми метелями.

— Не могу тебя больше в этом видеть, — заявила в один из вечеров Фола, оторвавшись от клетчатых страниц тетради. — Завтра же идём на Ленинградку, а лучше в «Юность».

Ленинградкой оказалась торговая улица, зажатая, как многие другие, между каменными домами. Торговля шла прямо на дороге. Укутанные в тёплые одежды люди продавали разные товары, выставленные без вкуса и гармонии. Горячие блюда в коробках или бидонах чередовались с подвешенными на металлических сетках украшениями, с картинами, стоявшими прямо на грязном снегу. Здесь же с ящиков продавали мясо и корнеплоды, а с шатких столов — одежду.

— Пойдём, — не давая мне засматриваться и отставать, тащила за рукав Фола. На холоде её щёки и нос окрасил румянец, глаза радостно заблестели. — Здесь мы ничего брать не будем. Мерить на картонках в мороз — то ещё удовольствие, — произнесла она непонятную фразу.

Спешка оставила Фолу, только когда мы зашли в одно из скучных зданий с каменными лестницами и нелепо большими помещениями, поделёнными наподобие ячеек. Возбуждение, наоборот, усилилось. Фола проходила ряды отгороженных «ячеек», заглядывала в открытые проёмы, что-то задумчиво бормотала. Иногда она останавливалась и, постукивая пальцем по подбородку, произносила «или лучше» и меняла направление.

Наконец, остановила выбор на комнате, уставленной длинными вешалками, на которых теснились разноцветные, укутанные в прозрачный материал и остро пахнущие вещи. Ячейка оказалась настолько маленькой, что я предпочёл остаться снаружи, в то время как Фола говорила с молодой женщиной — обладательницей пышных вьющихся волос, неумело собранных на затылке в безвкусный хвост.

— Как тебе? — спросила Фола, развернув в мою сторону футболку — это название я знал по её одежде. Футболка оказалась белого цвета с непонятными символами на груди. Я поднял руку, направляя пальцы наискосок, чтобы Фола поняла: я не согласен на цвет низкого сословия. Тогда Фола вернула плечики на вешалку и вытащила другие. На выбранной синей футболке изображался парящий орёл.

— Нет, — отказался я от предложения. Мужчины Мо — леопарды, а не орлы.

— Секундочку, — Фола передала вещь в руки молодой женщины и вышла ко мне. Понизив голос до шёпота, она по-детски протянула: — Ну почему-у?

— Я ношу чёрный.

— Неправда. Я видела тебя в синем. И вообще, чёрный — скучно: у нас каждый второй в чёрном. Мрак и тоска. Оскомину набило.

Я уже объяснял ей, что императоры Лунного двора не случайно выбрали Крылатого бога ночи своим покровителем. Ночь — начало времён, начало всего существующего. Всё важное рождается в ночи, неся с собой боль перемен или радость озарений, которые здесь приписывают мудрости утра. Всё, что есть в этом и других мирах, создавалось когда-то из тьмы, и я не собирался отказываться от её защиты.

— Чёрный, Фола, чёрный.

— Ты невыносим.

Слова я находил оскорбительными, но гримаса на лице говорила, что Фола играет.

— Учти, вышивать луну на груди я не буду.

Вернувшись к ожидавшей её торговке, Фола взялась объяснять, что ищет. Пока две девы вытаскивали из плотного ряда вещи и оценивали их, я скучающе смотрел по сторонам. Когда мимо прошла невысокая, плотная женщина, я отодвинулся и убрал в сторону руку, на которой висела выданная мне куртка и принадлежавшая Фоле шуба. Женщина остановилась на мне взглядом, не забыв о подозрительном прищуре, видеть который я уже привык у многих других, направляющих взгляд в мою сторону.

— ... и вот это, — донёсся голос Фолы.

Женщина повернула голову и, позабыв обо мне, загородила проём ячейки своим тучным телом.

— Фиолеттка, ты, что ли?

— Здравствуйте, тётя Надь, — ответила Фола и вновь оставила торговку дожидаться.

— Ты чего здесь? — спросила женщина, покровительственно поглаживая Фолу по верху спины.

— Да так.

Женщина ещё раз заглянула в ячейку и задала следующий вопрос:

— Это ж мужской. На кой тебе?

Фола сдержанно улыбнулась, перевела взгляд на меня, подняла и опустила брови, подавая знак, куда смотреть. Плотная женщина вновь одарила меня неприязненным взглядом. По возрасту она могла быть взрослой родственницей или наставницей. Не зная, кто передо мной, я слегка наклонил голову. Неприятные черты женщины сделались более отталкивающими. Она взяла Фолу под руку и отвела на некоторое отдаление. В дообеденный час в здании было немноголюдно, и даже за шумом голосов и стуком ремонтирующего молотка разговор я слышал.

— Фол, ты сдурела, что ль? — начала женщина, и улыбка Фолы перешла в непреклонную прямую сжатых губ. — Мне Филипп Мартынович сказал, ты подобрала кого-то, но я думал, нормального кого нашла. Уж не стала лезть. Думаю, ладно, время трудное, сегодня без работы — завтра найдёт. Но это куда годится? Ты чего, не понимаешь, что он тебя использует? Ты ему крышу над головой, еду, шмотки вон покупаешь. А он тебе что? Мужиков вокруг мало, что ли? Хоть бы симпатичный...

— Тёть Надь...

— Чего ты мне «тётя Надь»? Думаешь, выросла? И раз родителей нет, то и приглядывать за тобой некому?

Голос женщины становился всё раздражённее и громче. Я чувствовал, как подступает «красная энергия». Меня злило не то, как невоспитанная женщина отзывалась обо мне, я видел, как борется с собой Фола, желая и не решаясь дать отпор.

— Ой, да что с тобой говорить! — продолжала своё неуместное назидание женщина. — Зажалась вся. Уши бы, поди, закрыла, если б могла. Не хочешь меня слушать — не слушай. Только потом плакаться не прибегай. То у тебя долги, то юрист, то «крыша». Мало, видно. Ещё это «сокровище» себе взяла.

Женщина тряхнула коротко остриженной головой с овечьими кудряшками на вершине и пошла прочь, не удостоив меня взглядом.

— Пойдём, — расстроенно позвала Фола и скрылась в ячейке.

— Можешь больше не прятаться, — Фола раскладывала купленную одежду поверх своей кровати. — Всё равно вся округа считает, что мы с тобой... — она не закончила.

— Я догадываюсь, о чём думают люди. Насколько это тебе повредит?

Фола задумалась, а потом беззаботно пожала плечами.

— Да не особо. Просто обидно, что друзья у меня оказались фиговые. Так что забей. Будешь помогать мне вместо Валерки, раз этот крысёныш не желает меня видеть.

В мои обязанности входило носить стулья, показывать мальчикам, как держать оружие и совершать простые удары, когда Фола вынимала из витрин экспонаты.

— У тебя хорошо получается, — оценила она, проводив первую шумную группу детей.

— Я обучал бойцов.

— А меня научишь? — голос был весел, но не беспечен.

— Оружие не создано для женских рук — ты не сумеешь.

— Ну конечно! — настроение Фолы быстро изменилось. — Патриархат во всём великолепии. Женщину надо запереть на кухне или в спальне, а лучше иметь возможность продать или купить, как корову.

Обидевшись, Фола взялась составлять стулья, показывая, что справится без меня. На память пришли строчки, которые, как я помнил, особенно не любила Хуэй-Юэ: «Нет, жёны робкие Гирея, ни думать, ни желать не смея, цветут в унылой тишине. В тени хранительной темницы утаены их красоты. Так аравийские цветы живут за стёклами теплицы. Для них унылой чередой дни, месяцы, лета проходят и неприметно за собой и младость и любовь уводят». Обладавшая деятельным умом Мо Пань-Си всегда относилась к своей доле нетерпимо, считая себя заложницей дворца. Отчасти я мог её понять. Но Фола просила то, цену чему не знала. И всё-таки к концу недели я передумал.

Глава 2. Тренировки

По воскресеньям посетителей почти не бывало. Фола объясняла это тем, что люди готовятся к рабочей неделе. Я ходил вдоль круглых выемок в стене фонда и рассматривал мозаику в красно-оранжевой гамме. Фола вынимала из ящика тетради и, заглядывая внутрь, выбирала, какие изучить следующими. Одновременно она повторяла слова аньцзу. Я учил её если не говорить на моём языке, то хотя бы понимать его. Фола, в свою очередь, помогала мне улучшить произношение. От занятия отвлекли шаркающие шаги в глубине коридора. Фола бросила стопку тетрадей на стол и выглянула за дверь.

— Там опять эти пришли, — проговорил сторож, которого Фола звала Григоричем. — Ты выйди к ним, милочка, а то что я им скажу.

Фола долго молчала.

— Где они? — наконец произнесла она.

— У парадного.

— Куртку накину и приду.

Сторож зашаркал обратно, Фола повернулась ко мне. Она смотрела невидящим взглядом. Я узнал это выражение подавленной отрешённости.

— Побудешь здесь? — очнулась Фола. — Я наверх и вернусь.

— Дай ключи.

— Зачем? — испуг её словно стал больше.

— Закрою дверь.

— Ты не пойдёшь со мной, Цзо. Тебя им точно видеть не надо. И вообще, побудь здесь, не усугубляй.

Её вид напомнил день, когда мы ушли от погони в Кую-Ань. Я опасался, что Фола опять впадёт в то состояние. Сделал несколько шагов в её сторону — Фола подняла перед собой руки, прося остановиться. Я обхватил её запястья и дал время немного успокоиться.

— Я только посмотрю.

— И не будешь вмешиваться?

— Нет.

— И не будешь с ними говорить?

— Не буду.

— Пообещай.

Я дал слово, так и не узнав, о ком шла речь. Впрочем, скоро я их увидел. Мужчины, которые дожидались у отделанного колоннами входа, на вид были крепкими, особенно тот, что постоянно двигал челюстями, словно жвачное животное. И, как подобает бессловесному животному, молчал. Другой, со шрамом над губой, говорил сложными, не всегда понятными фразами. Называл Фолу «хозяйкой», напоминал, что они договаривались и, раз дела пошли в гору, стоит и расценки повысить. Мужчина то давал советы, то пугал. Фола пыталась спорить, но голос её звучал неровно, а плечи опускались ниже. Второй, задачей которого было показывать своё тело в блестящей, распахнутой на груди, куртке, не отводил от меня глаз. Я чувствовал, что он опасен. Опасен не силой, а безрассудством, и, помня об обещании не вмешиваться, отвечал более спокойным взглядом.

Фола закрыла за посетителями дверь и замкнулась. Молчала, пока шла по коридору, и даже на вопрос Григорича «ушли?» не среагировала. Молчала, когда оказалась в комнате и вновь взялась ходить от порога до кровати и обратно. Я не представлял, как ей помочь. И вдруг, взяв со стола кружку, Фола с криком швырнула её на пол. Кружка осколками разлетелась по комнате.

— Скоты, — смотрела на устроенное разрушение Фола. Сняла с полки ключи от фонда и добавила: — Я уберу.

После этого её, как выразилась Фола, «прорвало». Выслушав рассказ, я осознал, что пойти следом за мной в другой мир её вынудила не алчность, а ужас перед надвигающейся катастрофой. Отчаяние, сродни тому, что заставило меня лезть на гору Гу-Хань. И если я, приближаясь к водовороту, рисковал переоценить себя и не выплыть, Фола бросалась в воду, не умея плавать. Мне стоило научить её хоть чему-то. В мире, где каждый принадлежит только себе, тем, кто слабее, становится небезопасно. У Фолы не было ни имени, ни положения, ни семьи, ни богатства — ничего, что могло прикрыть её от жестокости других.

Её интерес к оружию я воспринимал как желание защищаться. Ей бы не хватило сил победить мужчину, окажись они в равных условиях, но обмануть, создать видимость — возможно. Когда войско недостаточно сильное, военачальник выстраивает часть солдат в боевом порядке, а часть вынуждает поднимать пыль и шум, чтобы противник посчитал армию многочисленной и удержался от удара. Этому я и хотел её научить. Но для начала Фола должна поверить, что способна быть кем-то бо́льшим, чем она есть.

Первый «экзамен» провёл тем же вечером в Струковском саду: он располагался прямо перед музеем, и можно было обойтись лёгкой одеждой. Я бежал рядом с Фолой, отмечая, насколько она вынослива и как долго не сбивается с ритма. Не полностью растаявший снег дорожек и многочисленные ступени отбирали много сил, а неотступающий холод мешал ровно дышать. И всё-таки Фола справлялась: как она говорила, всё это было для неё привычным. Куда больше возмущений вызвал снежный ком, который я нашёл под деревьями. Ещё плотный, но уже почерневший от таяния смёрзшийся снег я велел взять на плечи и приседать.

— Не собираюсь я его брать, и одежду пачкать тем более, — сопротивлялась Фола.

— Ты просила тебя учить. И тебе придётся привыкнуть к грязи, поту, жаре, холоду и боли. Если ты боишься их, врага ты боишься тем более. Бери.

Фола сдалась. Но первые тридцать приседаний не забывала скалиться в мою сторону.

Сложнее всего ей давалось упражнение с палкой. Отломанная ветром толстая ветка неплохо подходила на роль копья. Поначалу я попросил Фолу раскручивать палку, попеременно перехватывая её правой и левой рукой. Сделав попыток пятнадцать, Фола отступилась. Как только нужно было переложить движущуюся ветку из одной руки в другую, Фола теряла концентрацию и роняла палку на землю.

Под конец проверил реакцию, бросая всё той же веткой в Фолу. Ей нужно было увернуться или перехватить «копьё». Отклонившись несколько раз, Фола расхрабрилась и попробовала поймать палку. После первого же удара по пальцам моя ученица разразилась гневной речью и о ветке, и о моих методах воспитания бойцов. На этом экзамен пришлось закончить.

Тренировки добавили разнообразия. Тело Фолы крепло быстро, видимо, ещё помня то, чему его учили прежде, и через неделю я показал самые простые упражнения с копьём, взяв учебные из музея. Но всё это была подготовка: я хотел обучить Фолу использовать сюйжэнь — самое незаметное и непредсказуемое для противника оружие. А для этого предстояло тренировать разум.

— У меня голова кипит. Я так не могу, — отказывалась от занятий нерадивая ученица. — Я весь день в зале, потом ищу для тебя записи о юйсян, бегаю, фехтую, отжимаюсь, а в итоге даже перед сном не могу отдохнуть. К чёрту!

Фола попыталась выйти из комнаты — она всегда уходила в другое помещение, когда ей что-то не нравилось, — но я преградил путь, вытянув руку.

— Сумеешь уйти — можешь отдыхать. Нет — будешь заниматься.

Фола оценивающе посмотрела на мою руку, закрывающую проход между столом и кухней, и, верно поняв свои возможности, отошла к кровати.

— Сказала бы я, кто ты, но, боюсь, обидишься, — пробубнила Фола, повернулась лицом к стене и легла, накрыв ухо подушкой. — Не буду я сегодня ничего делать.

Учить женщину требовало невиданного терпения. Мальчиков я мог наказывать, заставляя делать больше, чем они могли, и знал, что справятся. Мог оскорбить, чтобы вырвавшийся гнев придал сил. Здесь требовалось другое.

— Как думаешь, почему Лунный двор принял Алексея Старцова благосклонно? — попробовал я заинтересовать Фолу разговором, помня о её любопытстве. Подушка чуть съехала. — Потому что он был умён и, как ты это называешь, изворотлив. Я думаю, он что-то пообещал гадателям. Как многие мудрецы, гадатели интересуются новыми знаниями. Старцов мог предложить им экспонаты музея или совместное создание новых изделий. Предположу, что так появился клинок, изменяющий прошлое. Я никогда не слышал, чтобы в нашем мире было что-то, способное нарушать время.

Фола убрала подушку и села.

— А как он сошёлся с императором? — спросила она.

Я усмехнулся, вспоминая рассказ энши.

— Он его перепил.

— Что, прости? — Фола смотрела на меня с недоверием.

— Это как соревнование на то, кто выпьет больше вина и не опьянеет. Негласное соревнование.

— Быть такого не может. В нашей семье не пьют. Почти.

— Видимо, не все.

Фола обняла подушку и задумалась.

— Допустим. Если Алексей был на войне, такое возможно. Только к чему ты это рассказываешь? Хочешь заболтать, чтобы я подобрела?

— Нет. Хочу, чтобы ты задумалась, стал бы император садиться за один стол с тем, кого считал недостойным себя?

— Видимо, нет.

— Так что могло заставить императора Мо Цзюнь-Хуан поступить так?

— Без понятия, — терпение моей ученицы подошло к концу. — Давай уже колись.

Я постарался не раздражаться на Фолины словечки. Готовь я её по всем правилам, обучил бы основам ведения переговоров, в которых ценится гармоничная и правильная речь. Но на это не было времени.

— Он увидел перед собой сильного, уверенного человека, способного к выдающимся делам, — я подождал, давая Фоле обдумать. — Можно ли считать изучение чужого языка выдающимся делом?