Кара Тоу В свете зари

Глава 4. Норд

Кабинет Мивы показался Норд местом, где время застывало. Не из-за тишины - за толстыми стенами слышались приглушённые голоса, шаги, иногда далёкие сигналы тревоги. А из-за особой тяжести, разлитой в воздухе. Тяжести решений, которые здесь принимались.

Норд вошла без стука. Мива сидела за столом, но не в кресле, как обычно, а на краю, почти по-мальчишески свесив ноги. Взгляд её был устремлён в окно, где серое небо сливалось с крышами домов. Рядом с чашкой остывшего чая лежала стопка карт и несколько наспех исписанных листов.

— Ты хотела меня видеть, — Норд остановилась у порога, сложив руки на груди. Не вызывающе, скорее - привычно закрыто.

Мива медленно перевела на неё взгляд. Под глазами залегли тени, и Норд заметила это сразу. Лицо главы «Света зари» казалось выточенным из слоновой кости - красивым, но слишком напряжённым. Последние недели давались ей тяжело, но она всеми силами старалась этого не показывать.

— Садись, - голос прозвучал мягче, чем ожидала Норд. — И перестань стоять как на допросе. Я не кусаюсь.

Девушка сделала шаг, другой, опустилась на стул напротив. Близко. Ближе, чем следовало по этикету. Мива изучала её несколько мгновений, и Норд с трудом подавила желание отвести взгляд. В этих глазах читалось слишком много - усталость, острая наблюдательность и что-то ещё, чему Норд не могла подобрать названия.

— Ты показала себя в Апаренте, - наконец произнесла Мива. — Я не говорю комплиментов просто так, так что слушай внимательно. Ты была хладнокровна, расчётлива и не поддалась панике, когда всё пошло не по плану. Это редкость.

Норд промолчала. Она помнила ту операцию — вспышку, резкую боль в висках, а потом... потом стены дрогнули. Помнила их неудавшийся побег в поезде.

— Я знаю, откуда ты родом, - продолжала Мива, и воздух в кабинете стал плотнее. - Знаю, что ты умеешь. И знаю, что ты почти не пользуешься этим.

Норд почувствовала, как похолодели кончики пальцев.

— Откуда?

— Не важно. Важно другое — ты боишься. Не смерти, не боли, а того, что внутри тебя. Того, что ты не контролируешь.

Мива встала и обошла стол. Движения её были плавными, почти кошачьими. Старшая женщина остановилась напротив, протянула руки ладонями вверх.

— Позволь мне помочь. Я покажу тебе, как это работает. Не бойся.

— Я не боюсь, - солгала Норд.

Мива усмехнулась — коротко, беззлобно.

— Все боятся. Вопрос в том, идёшь ли ты вперёд, несмотря на страх.

Норд смотрела на протянутые ладони. На них были едва заметные шрамы - старые, белые линии, сеткой покрывающие кожу. Руки человека, который много дрался. И много терял.

Она медленно вложила свои пальцы в ладони Мивы.

Кожа старшей была тёплой. Норд ожидала холода - не знала почему. Но тепло разлилось по запястьям, поднялось выше, к локтям, и вдруг мир вокруг дёрнулся, поплыл, рассыпаясь на тысячи осколков.

Зелёный свет ударил в глаза.

Норд заморгала, пытаясь понять, где находится, но тело её не слушалось. Она была здесь - и одновременно не здесь. Словно привязанная к чужому взгляду, к чужому телу.

Сады.

Огромные, ухоженные сады, каких Норд никогда не видела. Деревья с золотистой листвой, цветы, которые светились изнутри мягким, живым свечением. Воздух был сладким, почти приторным, и в нём витало ощущение покоя. Тяжелого, давящего покоя, от которого хотелось бежать.

Маленькая девочка бежала по траве. Ей было лет семь на вид, не больше. Рыжие пряди растрёпаны, на коленке ссадина, а в руках — сорванный цветок, слишком большой для детской ладони.

Мива.

Норд узнала её не по лицу - хотя черты уже угадывались, - а по глазам. Тем же самым, цепким, живым глазам, которые сейчас смотрели на кого-то с восхищением.

— Мама! Смотри!

Женщина, сидевшая на каменной скамье, подняла голову. Норд вдохнула - и воздух застрял в горле.

Великая мать.

Она была прекрасна той пугающей красотой, которая не принадлежит миру людей. Бледная кожа, волосы цвета старого серебра, глаза - бездонные, светлые, в которых отражалось всё и ничего одновременно. Она улыбнулась девочке, и в этой улыбке было столько тепла, что у Норд защемило сердце.

Эта была не та женщина которую изображали на иконах и витражах. Это была её уставшая копия. Словно молодую девушку в одно мгновение состарили лет на двадцать.

— Что ты нашла, моя радость?

— Светик! — девочка взмахнула цветком, и тот действительно засиял ярче. — Я хочу подарить тебе сто таких!

Верховная богиня рассмеялась - тихо, мелодично. Протянула руки, чтобы взять дочь на колени, но в этот момент из-за поворота аллеи вышли люди.

Учёные. Норд узнала их по белым халатам, по холодным, деловитым лицам ни капли не изменившимся за столько лет. Трое мужчин и одна женщина. Они двигались быстро, но без суеты, и в их взглядах читалось что-то, от чего тепло внутри превратилось в ледяную крошку.

— Матерь, простите за беспокойство, - заговорил старший, высокий мужчина с птичьим лицом. - Но результаты вчерашних тестов вызывают у нас некоторые вопросы. Нам нужно провести дополнительные анализы.

Счастье на лице богини погасло, как задутая свеча.

— Сейчас? Я с дочерью.

— Это не терпит отлагательств.

Мива - маленькая Мива - нахмурилась, прижимая цветок к груди. Она ещё не понимала, что происходит, но уже чувствовала - что-то не так. Что-то страшное.

— Мама, не уходи.

Матерь жизни поцеловала её в макушку. Движение было нежным, почти отчаянным.

— Я скоро вернусь, моя хорошая. Жди меня здесь.

Она встала, поправила платье и пошла к учёным. Те расступились, пропуская её вперёд, и в этот момент один из них - молодой, с острыми скулами и бесцветными глазами — обернулся.

Посмотрел на Миву.

Норд никогда не видела такого отвращения на человеческом лице. Не просто неприязни — именно отвращения, как будто девочка была чем-то мерзким, ошибкой, которую нужно срочно исправить. Взгляд скользнул по её растрёпанным волосам, по грязным коленкам, по цветку в руках — и губы учёного скривились.

Он отвернулся и ушёл вместе с остальными.

Маленькая Мива осталась одна в огромном саду. Цветок в её руках медленно угасал, лепестки темнели по краям.

Девочка смотрела вслед матери и ничего не понимала...

Мир дёрнулся снова, и Норд вырвало из воспоминания с такой силой, что у неё перехватило дыхание.

Она стояла на коленях на холодном полу кабинета, судорожно хватая ртом воздух. Голова раскалывалась - не привычная боль, с которой она научилась жить, а острая, режущая, как будто кто-то вскрывал череп изнутри. Пальцы онемели, перед глазами плыли чёрные точки.

— Дыши, - голос Мивы прозвучал рядом, спокойно, почти ласково. - Дыши, Норд.

Тёплая ладонь легла на затылок. И боль исчезла.

Не ушла постепенно, не растаяла - исчезла мгновенно, как не было. Норд выдохнула - долго, с хрипом - и подняла голову. Мива стояла перед ней на корточках, внимательно всматриваясь в лицо.

— Ты давно не использовала способности, - сказала она. Не вопрос - утверждение. - Отвыкла. Тело не справляется с перегрузкой.

— Что... - голос Норд сел, пришлось откашляться. - Что это было?

— Моё воспоминание. Самое раннее, которое я помню.

Мива помогла ей подняться, усадила обратно на стул. Сама прошла к столу, налила воды из кувшина в стеклянную кружку, протянула Норд. Девушка взяла, но пить не стала, сжимала горячими пальцами холодную гладь, пытаясь собрать мысли в кучу.

— Зачем? — спросила она наконец. — Зачем ты мне это показала?

Мива не ответила сразу. Стояла у окна, спиной к Норд, и смотрела на серое небо. В профиль она казалась старше — уставшей, выцветшей.

— Я знаю, что в столице меня называют чудовищем, — сказала она негромко. — Что говорят, будто «Свет зари» — сборище фанатиков, а я — безумная выродка, которая хочет разрушить всё, что веками создавала Матерь и Башня Знания. И знаешь что? Может, они отчасти правы. Я действительно хочу разрушить. Но не ради разрушения.

Она повернулась. В глазах её не было безумия — только тяжелая, усталая решимость.

— Ты видела того учёного. То, как он на меня смотрел. А теперь представь, что такое отношение — не одного человека. Что на тебя так смотрят все. Всю жизнь. Потому что ты не часть их системы, не их подопытная. Потому что Матерь жизни не должна была иметь детей. Потому что я — её единственное личное творение.

— Я не понимаю, — Норд покачала головой. — При чём здесь столица? При чём здесь...

— Всё при том, — перебила Мива. — Она не богиня, Норд. Она — жертва. Очень древняя, очень талантливая и очень уставшая. Они выкачивают из неё больше, чем она может дать. Разбирают её на части.

Она замолчала. И в этой тишине Норд вдруг услышала то, что не замечала раньше. За стеной кто-то играл на плохо настроенной гитаре. Где-то далеко лаяла собака. Жизнь шла своим чередом, равнодушная к тяжести разговора.

— Я не хочу, чтобы ты считала меня злой, — тихо сказала Мива. — Я хочу, чтобы ты поняла. Не оправдала, не простила. Просто поняла.

Норд смотрела на неё. На тени под глазами, на едва заметную дрожь в пальцах, на шрамы. И не могла найти нужных слов.

Она встала. Кружка осталась на столе — недопитая.

— Я подумаю над твоими словами, — сказала она, и это было максимумом честности, на который она сейчас была способна.

Мива кивнула, не оборачиваясь.

— Я знаю.

Норд вышла в коридор и прикрыла дверь за собой. Прислонилась к холодной каменной стене, прижимая ладонь к груди — там, где всё ещё стучало сердце.

Она не понимала. Не сейчас. Но впервые в жизни ей показалось, что она стоит на пороге чего-то очень важного. И этот порог — не кабинет главы «Света зари», а что-то глубже, страшнее, нужнее.

Она пошла к друзьям. И не обернулась.

Но по пути ей показалось, что запах цветов из чужого воспоминания всё ещё стоит в ноздрях — сладкий, приторный, почти живой.

И от этого становилось не по себе.

Глава 5. Ксандр

Он был нигде и везде одновременно. Это странное состояние нельзя было описать словами — скорее, ощутить кожей, каждой мёртвой клеточкой тела.

Он видел, как живут люди по всему материку: их суету, их любовь, их отчаянные попытки сделать завтра лучше, чем вчера. Видел, как монстры, затаившись в лесной чаще, скалят зубы и следят за своей ничего не подозревающей жертвой. Видел, как цветут растения, которые всего лишь мгновение назад были зёрнами, погребёнными в холодной земле.

Ксандр не знал, где находится. Впрочем, это его уже не сильно волновало. Даже оказавшись в загробном царстве, он остался равнодушным к миру вокруг — словно сама смерть не смогла пробить ту стену апатии, которую он выстроил при жизни. Здесь, в безвременье, всё казалось призрачным, ненастоящим, и лишь одно воспоминание всё ещё пульсировало в его груди.

Единственное, что по-настоящему волновало его, была Макс.

О, его милая Макс! Хрупкая, но такая отважная, что, казалось, сама суть храбрости воплотилась в этой девушке. Один лишь её запах сводил его с ума — терпкий, сладковатый, дурманящий похлеще любого зелья.

Словно повинуясь его отчаянному воображению, воздух — если он здесь вообще был — вдруг наполнился знакомым ароматом. Корица, смешанная с цитрусовой цедрой и чем-то неуловимо родным. Этот запах пронзал его глубже любого лезвия.

Пальцы рук, до этого безвольно зависшие в невесомости, вдруг шевельнулись. Инстинктивно, по-живому. Он должен был найти источник этого запаха. Должен найти её.

Внезапно похолодало. Чья-то маленькая, ледяная ладонь легла на его грудь — туда, где когда-то отчаянно билось егт полумертвое сердце. Глаза сами собой распахнулись, и перед мужчиной предстало невероятное видение: маленькая девочка с лицом, совершенно несоразмерным возрасту.

На вид ей было не больше пяти, но взгляд... Этот потусторонний, уставший, затуманеный взгляд. Словно она видела все смертные грехи мира и несла их бремя на своих хрупких плечах. Малышка медленно провела пальцем от его груди к губам и замерла.

— Мне не следовало бы отпускать тебя, — произнесла она голосом, хриплым, как у старухи. — Твоё время вышло. Но ты ещё нужен мне. В том мире.

— Кто ты такая? — голос Ксандра прозвучал чужим, отстранённым.

Девочка ухмыльнулась — кривой, но всё же доброй улыбкой. А в следующий миг её ледяные губы коснулись его лба.

По телу разлилось приятное, обжигающее тепло, словно раскалённая медь потекла по венам. Ксандру казалось, что он начинает чувствовать всё своё тело заново — каждую мышцу, каждый сустав, каждый орган, о существовании которого он успел забыть. В груди что-то быстро зашевелилось, забилось, застучало с пугающей, лихорадочной скоростью. Мужчина попытался вскочить, но тело не слушалось, скованное неведомой силой.

— Что? — насмешливо спросила девочка, и голос её прозвучал почти ласково. — Забыл, как бьётся сердце?

— Но почему оно такое... быстрое? — выдохнул Ксандр.

— Потому что оно не твоё. — Её взгляд, до этого почти детский, стал серьёзным, тяжёлым, вселяющим ужас. — Оно принадлежало одному человеку. И совсем скоро тоже остановится. Поэтому ты должен действовать быстро.

— Я не понимаю тебя. — Голос дрогнул. — Кто ты? Чего ты хочешь?

— Предупреди её об опасности, — чеканя каждое слово, произнесла незнакомка. — Помоги остановить Миву. Иначе всё рухнет. Все миры. Все судьбы. Понимаешь?!

Последние слова она почти прокричала — и в тот же миг начала меняться на глазах. Гладкая, почти фарфоровая кожа покрылась сетью глубоких морщин. Часть волос поседев, безжизненно опала вниз грязной паклей. Глаза, ещё секунду назад молившие о помощи, налились кровью.

— Останови её! — голос старухи сорвался на хрип. — Позволь этому миру прожить ещё немного! Прошу...

Она рассыпалась прямо на его глазах, словно картина, стёртая временем. Окружение наполнилось зловонным запахом гнили, перемешанным с резким, удушающим запахом спирта. От едкого амбре защипало глаза, слёзы потекли ручьём. Взгляд затуманился.

Ксандр почувствовал, как по спине пробегает холодок. Он падал. Падал в бездонную пропасть, дна которой не мог разглядеть.

Глава 6. Эндрю

Она очнулась в медпункте. Сверху склонившись над ней стоял медбрат. Холодный, привыкший к постоянным пациентам взгляд равнодушно скользил по её телу. Заметив, что девушка проснулась он заговорил:

— Никаких внешних и внутренних повреждений нет, поэтому можете идти,— парень отвернулся к соседней койке и принялся снимать повязку.

Из раны сочилась мерзкая голубая слизь.

— Что это?

— Это вас не касается,— вслед за жижей из раны потекла кровь.— Если вас ничего не беспокоит идите. Ваш друг ждёт снаружи.

Меж бровями Макс пролегла морщинка. Не решившись вновь отвлекать медика она поплелась к двери.

Возле входа в медпункт её действительно ждал Эндрю. Его голова упала на грудь.

Девушка подошла ближе и коснулась его щеки.

— И как?

Макс отпрянула. Губы друга расплылись в наглой улыбке,а в следующий миг он сгрёб её в объятья.

— Ты меня сейчас задушишь!

— Ничего, медпункт рябом, откачают.

Несколько прядей упали Макс на нос вызывая чих.

Только сейчас посмотрев на друга она поняла как сильно Эндрю изменился с момента их знакомства.

Волосы стали длиннее, часть прядей выбивалась из обычно туго собранного хвоста. Подбородок покрыла лёгкая щетина , в глазах появились маленькие красные линии.

— Что ж, раз ты в порядке, то объяснишь , что это было?

Макс потупила взгляд.

— Я не знаю как это лучше объяснить.

—Это из-за тренировки? Я могу попросить Адриана отстранит того тренера.

— Нет...точнее мне кажется дело не совсем в тренировке,— взявшись за руки они медленно двинулись вдоль коридора.— Мне показалось, что в зале я видела Ксандра.

— Но он ведь мёртв.

Девушка сильнее сжала руку собеседника. Эндрю мысленно чертыхнулся, проклиная свой длинный язык. Переведя дыхание Макс ответила:

— Знаю... но он был реальным. Я уверена в этом! Он поцеловал меня...

Парень сглотнул.

— Вы ведь были вместе, может поэтому тебе он привиделся. В последнее время столько всего произошло, ты устала.

Макс остановилась.

—Ты не веришь мне, да?

— Хочу верить, но души дампиров рассеиваются также как и у любой нечести.

— Это был он!

Девушки стал настойчивее. Эндрю замолчал. Он знал как Макс любила своего парня, но не мог заставить её также легко забыть про слугу де Лагранжей.

В такие моменты в груди поднималась предательская радость. Теперь он больше не увидит эту самодовольную рожу, но Макс....

— Хорошо, пусть так, — ответ вырвался раньше чем он его додумал.— Зачем он тогда явился? Не думаю, что боги отпускаю кого попало повидаться с близкими.

Подруга понуро опустила голову. Пальцы левой руки впились в правую.

— Я не знаю, но должна узнать. Всё это не просто так...

Эндрю мягко коснулся её ладони в надежде остановить нервный приступ. Девушка отшагнула.

— Я дойду сама.

— Макс.

— Мне нужно побыть самой.

Неожидая его ответа она ушла. Скрылась в конце коридора, оставив после себя лишь звонкую пустоту и недосказанность. Эндрю сделал несколько шагов, прислонился плечом к холодной стене, и уставился в пол. Ладонь всё ещё хранила тепло её пальцев — тех, что сжимали его руку в поисках опоры, которую он так и не смог дать.

«Души дампиров рассеиваются».

Слова застряли в горле комом. Он знал, что был прав, но какая разница, когда в её глазах плескалось отчаяние?

Эндрю провёл ладонью по лицу, зацепившись пальцами за щетину. Вдохнул, выдохнул. Воздух в коридоре казался спёртым, пропитанным потом и чужими бедами. Тело ныло после тренировки, но душа требовала иного — свободы от этих стен, от чужой боли, от себя самого.

Он вышел на улицу.

Портон встретил его привычным гомоном. Гомоном схожим с тем, что он слышал в столице. Город расползался в разные стороны кривыми улочками, застроенными домами. Старыми и новыми, украшенными цветными вывесками и покрытые лишь грубым слоем серой краски.Здесь не было строгой архитектуры, как в столице, не было вылизанных парков и мраморных статуй. Зато была жизнь.

Она текла по мостовым, пульсировала в вывесках забегаловок, переливалась огнями в витринах лавок, торгующих всем подряд. Портон называли городом свободы, и это чувствовалось в каждой детали. На площади у фонтана девушка с зелёными волосами играла на старой гитаре, а мимо неё, пританцовывая, проходил старик с букетом цветов. Смех, брань, музыка — всё смешалось в один горячий коктейль, от которого кружилась голова.

Эндрю свернул в переулок. Здесь было тише: стены домов, испещрённые граффити, создавали иллюзию уюта, будто город прятал свои самые тёплые уголки от чужих глаз. Уголки в которых он рос.

И тут он услышал их.

Глухой ритм уличной музыки, дробь, от которой хотелось качать головой. Эндрю остановился у входа в тупик.

Двое парней, его ровесники, стояли у стены, разрисованной яркими пятнами. Один — высокий, с выбритым виском, другой — коренастый, с дерзкой улыбкой — наносили последние штрихи на огромную рыбу, плывущую сквозь океан из красных и синих линий. Рядом, на рюкзаке, лежал старенький динамик, из которого лилась та самая музыка — тягучая, расслабленная, уличная.

— Эй, ты чё стоишь, как памятник? — крикнул высокий, заметив Эндрю. — Или тоже хочешь?

Он мотнул головой в сторону стены и протянул баллончик с краской.

Эндрю секунду колебался. Но в следующий миг внутри что-то щёлкнуло. Может, усталость. Может, желание быть просто парнем без груза ответственности, без миссии, без мёртвых друзей.

Он взял баллончик.

— С меня плохой художник, — признался он, подходя ближе.

— Да тут и не надо уметь, брат, — засмеялся коренастый. — Главное — чувствовать, а дальше само пойдёт. Я Раст кстати, а это — Чарт.

— Эндрю.

И парень начал. Сначала неловко, потом всё смелее. Эндрю выводил какие-то абстрактные линии, переплетая их с рыбой. Краска пахла резко и сладко одновременно, пальцы пачкались, а в груди разливалось странное тепло. Парни не задавали лишних вопросов, просто травили байки, смеялись и включали новые треки.

— Слушай, ты как, новенький в городе? — спросил высокий, когда они отошли на пару шагов, чтобы оценить результат.