Капитан М. Выбор хирурга

Глава 1. Тишина после стрельбы

Тишина в горах никогда не бывает полной. Она состоит из множества едва уловимых звуков: шепота ветра, трущегося о шершавые камни, далекого гула горной реки, дробного цокота сорвавшегося куда-то в пропасть камешка. Но та тишина, что повисла над разбитым блокпостом на высоте две тысячи триста метров, была иной. Она была рукотворной, тяжелой, словно могильная плита. Она наступила после того, как стих последний выстрел, после того, как последний крик раненого перешел в предсмертный хрип, и установилась на пепелище, пропитанном запахом сгоревшего пороха и свежей крови.

Элиас Вэнс знал эту тишину. Он слышал ее десятки раз в горячих точках, разбросанных по всему миру, куда его забрасывала служба. Это была тишина поражения. Она была плотной, вязкой, как болотная жижа, и давила на барабанные перепонки сильнее, чем грохот артиллерийской канонады. Он лежал, придавленный телом убитого солдата, и пытался дышать ровно, хотя легкие жгло огнем, а во рту стоял мерзкий железистый привкус. Чья это была кровь — его или мертвеца, что служил ему сейчас ненадежным укрытием, — он не знал. Да это и не имело значения. Значение имело лишь то, чтобы не шевелиться. Чтобы стать частью этого месива из камня, земли и растерзанной плоти. Чтобы раствориться в тишине.

Где-то рядом, в сером предрассветном мареве, перекликались гортанные голоса. Говор был резким, отрывистым, слова скакали по камням, как горные козлы. Мятежники. Они прочесывали местность, добивая раненых. Короткие, сухие выстрелы звучали как приговоры, как точки в конце предложений, написанных кровью. Выстрел. Еще один. И снова тишина, которая теперь казалась еще глубже.

Элиас заставил себя мыслить ясно. Это было самое трудное — отогнать пелену шока и боли, заставить мозг, отравленный усталостью и ужасом, работать как отлаженный механизм. Он — хирург. Он привык принимать решения, когда время сжимается в точку, а на кону — человеческая жизнь. Сейчас на кону была его собственная. Он попытался оценить обстановку. Блокпост, который они должны были удерживать до подхода основных сил, был уничтожен. Внезапность нападения, многократное численное превосходство противника, грамотно расставленные огневые точки — все это превратило оборону в бойню за пятнадцать минут. Пятнадцать минут ада, за которые его отряд перестал существовать. Кто-то из ребят, возможно, еще жив, но их участь была предрешена. Пленных мятежники не брали. За исключением, быть может, одного.

Он снова услышал шаги. На этот раз ближе. Камни скрежетали под тяжелыми ботинками. Голоса звучали все отчетливее. Элиас инстинктивно задержал дыхание, хотя легкие протестующе взвыли. Он чувствовал, как холод от мертвого тела проникает сквозь его одежду, смешиваясь с его собственным холодом. Ему казалось, что стук его сердца слышен на весь Кавказский хребет. Глупое, иррациональное чувство. Но избавиться от него было невозможно.

Один из боевиков остановился буквально в двух шагах от него. Элиас видел только его ноги — высокие армейские ботинки, забрызганные грязью и чем-то бурым. С носка ботинка свисал клок чьей-то формы. Мятежник что-то сказал, его товарищ ответил коротким смешком. Дуло автомата уперлось в спину мертвого солдата, под которым лежал Элиас. Он приготовился. Сейчас ствол сдвинет труп, и его увидят. Мышцы напряглись, в голове пронеслась единственная, лихорадочная мысль: «Только бы быстро. Только бы в голову». Он не молился. Он забыл, как это делается, еще в детстве. Но сейчас это было больше всего похоже на молитву.

Выстрел. Пуля с влажным чавканьем вошла в тело мертвеца. Элиас почувствовал удар, но боли не было. Это контрольный. Они стреляют в каждого. Боевики, удовлетворенные осмотром, двинулись дальше. Их шаги затихли где-то слева, у разрушенной огневой точки пулеметчика.

Только когда тишина снова сгустилась до звона в ушах, Элиас позволил себе медленный, бесшумный выдох. Грудную клетку сдавило так, будто на ней лежала не одна туша, а целая скала. Нужно было уходить. Промедление смерти подобно — эту истину он впитал с кровью своих первых пациентов, еще там, на пыльных дорогах Афганистана. Но уходить можно было только в одном направлении — вверх, в скалы, туда, где не было троп, где даже горные козлы чувствовали себя неуютно. Это был почти верный способ разбиться. Но оставаться здесь означало гарантированно получить пулю. А он еще не все сделал в этой жизни.

Он начал действовать, подчиняясь не разуму, а инстинкту самосохранения, отточенному годами. Медленно, миллиметр за миллиметром, он выползал из-под остывающего тела. Правая рука онемела, в левом боку при каждом движении вспыхивала острая боль — возможно, треснуло ребро. Но кости, кажется, были целы. Это главное. Добравшись до ближайшего нагромождения камней, он на секунду замер, сливаясь с местностью. Утренний туман был его союзником, скрадывая силуэты и звуки.

Теперь нужно было сориентироваться. Где он потерял свою медицинскую сумку? Память услужливо подбросила картинку: начало боя, он оттаскивает раненого сержанта в укрытие за БТРом, разрыв гранаты, его швыряет на землю, сумка срывается с плеча и летит в сторону. Бесполезно. Ее либо разорвало, либо она уже в руках у боевиков. С ним был только «Стечкин» с двумя пустыми магазинами — он даже не успел перезарядить, когда их накрыли, — да складной нож в нагрудном кармане. Жалкий арсенал против нескольких десятков вооруженных до зубов головорезов.

И скальпель.

Элиас машинально коснулся нагрудного кармана, где во внутреннем, специально прошитом отделении, хранился его главный инструмент. Рукоятка из нержавеющей стали приятно холодила пальцы даже сквозь ткань. Это был не просто скальпель. Это было продолжение его руки, его alter ego, его талисман. Хирург без скальпеля — все равно что солдат без оружия. Он всюду таскал его с собой, не доверяя казенным наборам. Лезвие из дамасской стали, идеально сбалансированная рукоять — за эту вещь он отдал бы что угодно. И сейчас она была его единственной надеждой.

Он двинулся на северо-восток, туда, где скальная гряда поднималась почти вертикально, образуя естественную стену. Там, по его расчетам, должна быть расщелина, которую он заметил еще вчера, когда они только выдвигались на этот проклятый пост. Каждый шаг давался с трудом. Боль в боку не утихала, дышать становилось все тяжелее. Кислорода на такой высоте не хватало, легкие работали вхолостую, высасывая из разреженного воздуха жалкие крохи. Голова кружилась. Он запретил себе думать о боли. Он просто переставлял ноги, цепляясь за камни, используя любую неровность рельефа как укрытие.

Когда до спасительной расщелины оставалось не больше полусотни метров, он услышал их снова. На этот раз голоса звучали взволнованно, даже тревожно. Они доносились не со стороны блокпоста, а откуда-то снизу, с тропы, ведущей в ущелье. Элиас инстинктивно припал к земле за большим валуном, покрытым мхом и лишайником. Сердце колотилось где-то в горле. Неужели заметили? Нет, они шли не к нему. Несколько боевиков, согнувшись под тяжестью импровизированных носилок, быстро поднимались по каменистой тропе на плато, где еще дымились остатки блокпоста. На носилках, укрытый по грудь плащ-палаткой, лежал человек. Он был без сознания или мертв. Элиас видел только его восковое лицо и черную, свалявшуюся от крови бороду.

Но не это заставило хирурга замереть. Вся группа, человек десять, двигалась не хаотично, как обычные бандиты, а с четкой, слаженной дисциплиной, присущей хорошо обученному спецподразделению. Они не просто несли раненого, они охраняли его, выставив круговую оборону даже на марше. Их командир, шедший чуть впереди, отдавал короткие приказы, которые подхватывались и передавались по цепочке. В его жестах, в том, как он оценивал обстановку, чувствовалась школа. Такая же школа, какую прошел и сам Элиас.

И тут командир обернулся, выкрикивая очередной приказ, и Элиас увидел его лицо. Мир покачнулся. Звуки пропали. Осталась только звенящая, абсолютная, космическая тишина, заполнившая собой все пространство от кавказских пиков до самых глубин его сознания. Он узнал этот тяжелый подбородок, этот хищный разлет бровей, этот шрам, рассекающий левую щеку от виска до угла рта. Шрам, похожий на застежку-молнию.

Руслан Ахмадович Гериханов. Полевой командир, которого в сводках называли просто Генерал.

Тот самый человек, который два года назад в засаде у Чертова Моста вырезал его отряд. Его друзей. Его братьев. Тот, кто лично, с улыбкой на лице, перерезал горло санинструктору Лене, единственной женщине в их группе, которая до последнего вытаскивала раненых под шквальным огнем. Элиас видел это своими глазами. Он лежал тогда в кювете, контуженный, с простреленным плечом, и смотрел, как Генерал аккуратно, почти ласково, проводит ножом по ее горлу, а потом вытирает лезвие о ее светлые волосы.

С тех пор лицо Гериханова снилось ему почти каждую ночь. Оно стало его личным демоном, его наваждением. Оно приводило его в ярость и в отчаяние. Элиас поклялся, что убьет его. Он потратил на это два года. Он изучил все сводки, все маршруты, все связи Генерала. Он добровольно перевелся в этот сектор, на эту войну, с единственной целью — добраться до своего врага. И вот он, враг, здесь, в каких-то пятидесяти метрах. Сильный, живой, отдающий приказы.

А на носилках, как понял Элиас, присмотревшись к охране и суете, лежал кто-то, кто был Генералу очень, очень дорог. Возможно, брат. Возможно, сын. У Гериханова, по оперативным данным, был младший сын, Магомед, который только начал свою «карьеру» в подполье.

Элиас заставил себя отвести взгляд. Смотреть на Генерала сейчас было непозволительной роскошью, которая могла стоить жизни. Он как завороженный следил за лицом на носилках. Он видел только профиль, но и этого было достаточно. Молодой парень, почти юноша, с тонкими чертами лица, сейчас искаженными страданием. Дыхание у него было поверхностным, с характерным влажным клокотанием. Элиас безошибочно, на каком-то животном, профессиональном чутье, диагностировал состояние. Ранение грудной клетки. Скорее всего, осколочное, с повреждением легкого. Возможно, задета плевра. Возможно, развивается пневмоторакс или гемоторакс. На такой высоте, без немедленной квалифицированной помощи, парень протянет от силы пару часов. Гериханов это понимал. Его группа прорывалась к блокпосту не ради победы. Им нужен был врач. Им нужен был хирург. Потому что своего они доставить сюда не успевали.

Их взгляды встретились. Это произошло случайно. Один из боевиков, осматривавших западный периметр, заметил его за валуном. Гортанный крик вспорол тишину. Несколько автоматных очередей ударили по камням, выбивая каменную крошку, которая секла лицо, словно осколки стекла. Элиас рванулся в сторону, к спасительной расщелине, но было поздно. Путь к отступлению был отрезан. Его взяли в кольцо быстро, профессионально. Через минуту его, с заломленными за спину руками, уже тащили на плато. Он не сопротивлялся. Это было бессмысленно. Его главным оружием сейчас был не автомат и не нож. Его оружием был разум. И он лихорадочно искал выход.

Его швырнули на колени прямо перед Генералом. Тот стоял, широко расставив ноги в высоких ботинках, и смотрел на пленника сверху вниз. В его темных, почти черных глазах читалось не торжество, а какая-то злая, отчаянная надежда. Он узнал Элиаса. Мгновенно.

— Ах, вот ты кто, — произнес он на русском с легким, едва уловимым акцентом. Голос у него был низкий, с хрипотцой, словно звук пересыпаемых камней. — Военный хирург майор Вэнс. Надо же, какая встреча. А мы тебя уже похоронили. Думали, ты вместе со всеми... того.

Он кивнул на дымящиеся развалины блокпоста. Элиас молчал, глядя исподлобья. Он собирал информацию. Сколько боевиков вокруг? Двадцать, тридцать? Вооружены в основном «калашниковыми», но есть и гранатометы, и даже пара РПГ. Охрана вокруг раненого стала еще плотнее. Сам Генерал нервничал. Это было заметно по тому, как он поглаживал рукоять пистолета на поясе, по бегающим глазам, которые поминутно возвращались к носилкам.

— Ты ведь у нас хирург, — продолжил Гериханов, медленно прохаживаясь перед пленником. — Говорят, один из лучших. Золотые руки. Ты ими моих людей в прошлый раз здорово покромсал, когда отбивался.

Элиас вспомнил. Тогда, у Чертова Моста, когда кончились патроны, он действительно пошел в рукопашную со скальпелем. И уложил троих, прежде чем его оглушили прикладом. Но Генерал этого не видел. Он был занят Леной.

— Сейчас тебе выпадет шанс искупить свою вину, — Гериханов остановился и указал рукой на носилки. — Там мой сын. Он умирает. Ты его спасешь.

Это не было просьбой. Это был приказ. Элиас перевел взгляд на раненого. Теперь, вблизи, он видел, что ситуация еще хуже, чем он предполагал. У парня начинался цианоз — синюшность губ. Дыхание было частым, неглубоким, с выраженной асимметрией грудной клетки. Похоже на открытый, клапанный пневмоторакс. Воздух засасывается в плевральную полость при вдохе и не выходит обратно, сдавливая легкое и смещая сердце. Счет идет на минуты. Нужна срочная декомпрессия.

— С чего ты взял, что я стану это делать? — голос Элиаса прозвучал глухо. Он сам удивился своему спокойствию.

Генерал усмехнулся. Улыбка у него была неприятная, обнажавшая ряд золотых зубов.

— А у тебя есть выбор, доктор? Я предлагаю тебе сделку. Сделаешь операцию, спасешь моего сына — и я дам тебе уйти. Слово офицера.

Элиас горько усмехнулся про себя. «Слово офицера» в устах человека, вырезавшего безоружных, звучало как изощренное издевательство. Но он продолжал слушать. Ему нужна была любая зацепка.

— А если я откажусь?

— Тогда ты умрешь, — спокойно ответил Гериханов. — Но не сразу. Мы ведь умеем ждать. И мы умеем разговаривать с людьми так, что они начинают молить о смерти гораздо раньше, чем она приходит. Ты будешь умирать долго, майор. Очень долго. На твоих глазах мой сын умрет первым, а ты будешь знать, что не смог его спасти. А потом умрешь и ты. Но перед этим ты расскажешь нам все, что знаешь. О частотах, о позывных, о путях снабжения. Ты все расскажешь.

Элиас не сомневался в его словах. Гериханов не блефовал. Умирать за Родину? Сейчас, стоя на коленях перед убийцей своих друзей, он не чувствовал в душе никакого пафоса. Была только пустота и холодная, расчетливая ярость. Он не имел права умереть просто так. Это было бы бессмысленно. Его смерть ничего бы не изменила. А жизнь... Жизнь давала шанс. Шанс на месть.

— Хорошо, — произнес он, четко выговаривая каждый слог. — Я сделаю это. Но мне нужны условия. И инструменты.

Гериханов резко повернулся к нему. В его глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на уважение. Или на предвкушение.

— Условия здесь ставлю я, — отрезал он. — Но инструменты ты получишь. Мои люди собрали все ваши медицинские сумки. Выбирай, что нужно.

Элиаса рывком подняли на ноги и подвели к куче снаряжения, сваленного у скалы. Он быстро осмотрел содержимое. Две сумки были разорваны, препараты и бинты вывалились и были втоптаны в грязь. Третья, к счастью, уцелела. Это был ранец санинструктора Лены. Он сразу узнал его по выцветшей нашивке с красным крестом и вышитой неумелой рукой букве «Л». К горлу подступил ком. Он заставил себя думать о деле. В ранце нашлось все самое необходимое: ампулы с морфином, кеторолак, атропин, адреналин, стерильные бинты, жгут, кровоостанавливающие зажимы, иглодержатель, немного кетгута и даже портативный аппарат для измерения давления. Не было главного — скальпеля. Все хирургические инструменты пропали, видимо, остались в его личной сумке.

— Нож дайте, — бросил он, не оборачиваясь. — Любой острый.

Один из боевиков протянул ему штык-нож. Элиас покачал головой.

— Не пойдет. Слишком грубый.

Тогда Гериханов сам достал из-за голенища сапога кинжал. Изящное, явно дорогое оружие с вороненым клинком и наборной рукоятью из слоновой кости. Острый как бритва.

— Этот подойдет. Береги его, майор. Это память.

Элиас взял кинжал, взвесил в руке. Баланс был отличный. Он сунул его в свой разгрузочный жилет. Свой скальпель он пока решил не афишировать. Это был козырь, который следовало приберечь на самый крайний случай.

Он подошел к носилкам. Вокруг столпились боевики, заглядывая через плечо. Элиас резко обернулся к Генералу.

— Разгони их. Мне нужен свет и воздух. И кипяток. Много кипятка и чистая ткань.

Гериханов отрывисто приказал. Толпа нехотя расступилась. Несколько человек бросились разводить костер под навесом скалы. Элиас опустился на колени рядом с умирающим юношей. Тот был в сознании. Его лихорадочно блестевшие глаза смотрели на хирурга со смесью страха и надежды. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывался только булькающий шепот.

— Молчи, — тихо, по-русски, сказал ему Элиас. — Не трать силы. Я постараюсь помочь.

Он откинул плащ-палатку и осмотрел рану. Так и есть. Осколочное ранение в левую половину груди, в четвертом межреберье. Рана небольшая, но присасывающая воздух — характерный звук был слышен отчетливо. Развивается напряженный пневмоторакс. Сердце смещено, левое легкое коллабировано, то есть поджато воздухом и выключено из дыхания. Еще немного — и остановится сердце. Медлить нельзя ни секунды.

— Мне нужна будет трубка, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Полую. Сойдет корпус от шариковой ручки, трубка от капельницы, что угодно.

Боевики засуетились. Кто-то протянул ему пластиковый корпус от авторучки. Элиас осмотрел его, выбил внутренности, продул. Сгодится. Он протер руки спиртовой салфеткой, которую нашел в ранце. О стерильности в таких условиях говорить не приходилось. Приоритетом было спасти жизнь здесь и сейчас.

— Держите его, — скомандовал он. — Будет больно.

Двое боевиков навалились на парня, прижав его плечи и ноги к земле. Элиас нащупал точку чуть выше и кнаружи от соска, там, где ребра образуют мягкий промежуток. Обработал кожу йодом. Затем достал из жилета кинжал Гериханова. Он увидел, как напрягся Генерал, стоящий за его спиной. Его люди тоже схватились за оружие.

— Не дергайтесь, — холодно произнес Элиас. — Я просто сделаю прокол.

Одним уверенным, отточенным движением он сделал разрез. Кровь брызнула не сильно. За ней с шипением вырвалась струя воздуха. Парень закричал, выгнувшись дугой. Элиас не обращал внимания. Он расширил разрез пальцем, создавая доступ в плевральную полость, и тут же ввел в рану импровизированную трубку. Эффект наступил немедленно. Дыхание парня стало глубже, цианоз начал отступать, пульс на сонной артерии стал более наполненным.

Элиас закрепил трубку полосками пластыря, наложил герметизирующую повязку. Самое страшное было позади. Пневмоторакс устранен. Но в ране могли оставаться осколки, возможно, было повреждено легкое изнутри, могло быть внутреннее кровотечение. Для всего этого нужна была уже полноценная операция в стационаре. Здесь, на камнях, он мог только стабилизировать состояние.

— Он будет жить? — голос Гериханова дрогнул. Впервые за все время в нем послышались человеческие нотки. Отец спрашивал о сыне.

— Ближайшие час-два — да, — ответил Элиас, вытирая руки о почти чистый бинт. — Но ему нужна срочная эвакуация в нормальный госпиталь. У него может быть внутреннее кровотечение. Может развиться инфекция. Я сделал, что мог.

Генерал выдохнул. Он подошел к сыну, погладил его по голове, что-то тихо сказал на своем языке. Парень, кажется, потерял сознание, но дышал ровно.

Элиас стоял, глядя на эту сцену. В висках стучала кровь. Он спас сына человека, которого ненавидел больше всего на свете. Он сделал свою работу. И теперь наступало время развязки. Он знал, что обещание Генерала — пустой звук. Его не отпустят. Его будут пытать, а потом убьют. Значит, нужно было действовать. Прямо сейчас, пока они расслаблены, пока их внимание приковано к спасенному парню.

Он медленно, незаметно сунул руку в нагрудный карман. Пальцы сомкнулись на холодной стали скальпеля. Он осторожно вытащил его, спрятав лезвие в складке рукава. Никто не смотрел на него. Все столпились вокруг носилок. Часовой, что стоял у входа в ущелье, тоже отвел взгляд.

Вот он, момент. Нужно было решаться. Броситься на Генерала сейчас, когда он беззащитен? Слишком рискованно. Его тут же изрешетят. Нужно выиграть время, создать хаос, использовать темноту и рельеф.

И тут в его голове начал складываться план. План, основанный не на грубой силе, а на знании. На медицине. На том, чему его учили всю жизнь. Он — хирург. Его оружие — это не только скальпель. Его оружие — это понимание того, как работает человеческое тело. Где проходят артерии. Какие точки на теле вызывают парализующую боль. Какие препараты в его сумке могут стать ядом, а какие — снотворным.

Он вспомнил содержимое ранца Лены. Ампулы с инсулином. Их здесь быть не должно, инсулин не входит в стандартную боевую укладку. Но Лена была диабетиком. Она всегда носила с собой запас. Инсулин, введенный внутривенно здоровому человеку в большой дозе, вызывает гипогликемическую кому. Смертельную или близкую к ней. Действует быстро и незаметно. Это можно выдать за шок, за последствия ранения. А есть еще морфин. Пять ампул. Если вколоть все сразу — остановка дыхания.

Он посмотрел на Генерала. Тот стоял к нему спиной. Идеальная мишень. Вколоть морфин или инсулин в ягодичную мышцу через одежду — секундное дело. Никто даже не заметит. А потом, когда начнется паника, когда они попытаются понять, что случилось с командиром, у него будет фора. Несколько драгоценных минут.

Но это был слишком простой, слишком быстрый конец для Гериханова. Элиас хотел, чтобы он мучился. Чтобы он понял, кто его убил. Чтобы он увидел его глаза перед смертью.

Нет. У него будет другая тактика. Он использует свои знания, чтобы манипулировать врагом, сеять страх и паранойю, разобщать их. Он должен стать невидимым убийцей, призраком, который будет уничтожать их по одному.

Первый шаг — выиграть время и остаться наедине с Генералом под благовидным предлогом. И такой предлог у него был.

— Генерал, — окликнул он.

Гериханов обернулся.

— Что еще?

— Твой сын нестабилен. Я сделал дренаж, но ему нужна интенсивная терапия. Я должен постоянно следить за ним. Кроме того, есть риск заражения крови. Мне нужно приготовить антибиотики, сделать инъекции. И... я должен осмотреть и тебя.

— Меня? — Гериханов удивленно поднял бровь. — Зачем?

— Ты ранен, — спокойно сказал Элиас, указав взглядом на его правый рукав, где ткань куртки потемнела и пропиталась кровью. — Я заметил это, еще когда ты шел. Осколок или пуля. Рана, возможно, глубокая. На такой высоте заражение развивается молниеносно. Ты можешь потерять руку. Или умереть от сепсиса через два дня.

Это была правда. Элиас действительно заметил, что Генерал бережет правую руку, хотя и старается не подавать виду. Но сейчас он использовал эту правду как приманку. Гериханов нужен ему. Пока он будет лечить его и его сына, он будет нужен им живым. А значит, у него будет время. Время, чтобы подготовить свой побег.

План был безумен. Но другого не было.

Гериханов колебался. Он сверлил Элиаса своим тяжелым взглядом, пытаясь найти подвох. Но боль и усталость брали свое.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Осмотришь. Но без глупостей, доктор. Одно резкое движение — и ты покойник.

Он кивнул своим людям. Те снова сомкнули кольцо, но уже не такое плотное.

Элиас перевел дух. Первый раунд он выиграл. Он купил себе время. Теперь нужно было использовать его с максимальной выгодой.

Ночь обещала быть долгой.

Он расположился у костра, разложив на чистой тряпке свой скудный арсенал. Ампулы, кинжал, скальпель, бинты. Он смотрел на пляшущие языки пламени, и в их отблесках ему чудилось лицо Лены. «Прости, — мысленно сказал он ей. — Прости, что спасаю их. Но я клянусь тебе: ни один из них не уйдет отсюда живым. Я сделаю это твоим же оружием».

Холодный ветер трепал край плащ-палатки. Где-то вдалеке прогремел гром, хотя небо было чистым. Горы принимали новую жертву, готовясь стать свидетелями кровавой драмы, завязка которой только что свершилась на этом каменном плато, пропитанном кровью и пороховой гарью.

Элиас Вэнс разжал ладонь, сжимавшую скальпель. На коже отпечатался след рукояти. Он провел пальцем по идеально острому лезвию. Сталь была холодной, как смерть, которую она сеяла.

Он поднял глаза на Генерала, который сидел напротив и не сводил с него настороженного взгляда. Элиас растянул губы в подобии улыбки. Улыбка вышла кривой и страшной.

— Давай сюда свою руку, генерал, — сказал он. — Посмотрим, что у тебя там.

Игра началась.

Глава 2. Убить Гиппократа

Костер потрескивал, выбрасывая в черное, усыпанное колючими звездами небо снопы оранжевых искр. Они взлетали, кружились в хаотичном танце и гасли, не долетев до ближайшего скального выступа. Огонь был единственным источником тепла и света на этом каменном плато, ставшем операционной, тюрьмой и полем битвы одновременно. Пламя выхватывало из мрака суровые, напряженные лица боевиков, их оружие, зловеще поблескивающее вороненой сталью, и две центральные фигуры, застывшие друг напротив друга.