Риа Камомиру Они слепы: Зрячий Бог

- Вам, вероятно, будет угодно отдохнуть после дороги, месье Румата? – вежливо поинтересовался Мариус, когда понял, что снова замолчал на неприлично долгое время. К тому же, ему не нравилось, что мальчишка расхаживает по манору, как по собственным покоям. Уж лучше пусть посидит где-то сзади. – Четыре шага назад, один влево или вправо и чуть наклонитесь. Сможете нащупать борозды на спинке и сесть.

- Благодарю вас! – отозвался Румата. Он послушно отправился к скамьям, явно, правда, не считая шагов и даже не пытаясь найти борозды. Голосок его звучал весело, а лицо рисковало треснуть от чересчур широкой улыбки. Мариусу показалось, что проклятый ночной гость смеётся над ним.

«Точно иностранец!», - решил Мариус. - «В темноте не разглядел, что я зрячий, как и я его не разглядел, и предвкушает, что повеселится со слепым дураком-Пэром».

Румата тем временем плавно опустился на вторую с начала скамью. Чуть отодвинулся и приставил свою странную трость к спинке первой. В бедном и тёмном маноре эта травяная диковинка смотрелась не менее чуждо, чем сам Румата, маленький и нарядный, рядом с высоким Мариусом в его потертой сутане и тяжёлых сапогах. Вздохнув, мальчишка с явным удовольствием вытянул тонкие, как у оленёнка, ноги, и запрокинул назад свою солнечную голову. Мариус подумал, что, возможно, ошибался во всех своих подозрениях. Может, он правда обычный сынок богача, которому папаша дал вычурное заграничное имя, и правда долго шёл пешком. Вид у Руматы был хоть и раздражающе-веселый, но усталый.

«Я устал не меньше», - оборвал начавшие было пробиваться ростки сочувствия к гостю Мариус. - «Он, небось, из баловства убежал, а я был занят делом. Попробовал бы он отслушать эту шлюху де Менсон, потом помочь Анне по хозяйству, затем отслужить вечернюю молитву Зрячему Богу и починить треклятую скамейку! У меня вся спина затекла!».

И снова Румата, нарочно или случайно, заставил Мариуса вздрогнуть. Не успел тот довести мысленный монолог до конца, как Румата взмахнул своей тонкой аристократичной ручонкой.

- Садитесь тоже, месье Одноглазый Пэр. Вы, кажется, устали за этот день не меньше моего?

«И сяду!», - с каким-то отчаянием подумал Мариус. - «Я уже устал додумывать, кто ты, и пугаться. Да хоть сам модье!».

Он подошёл и сел. Не так, как Румата – аккуратно, словно корнерлендский танцор – в Корнерленде, говорят, танцуют на публику, как в древние времена, и до сих пор ценят искусство не только беззвучно, но и приятно для глаз управлять своим телом. Скорее резко и тяжело, будто крестьянский мужичок, пришедший на вечернюю молитву, и больше довольный скамейке, чем возможности пообщаться со Зрячим Богом. Опустился он, правда, на самый край, прислонившись чуть ссутулившейся спиной к жёсткой спинке скамьи.

Какое-то время посидели молча. Румата думал о чём-то своём, Мариус пытался подавить раздражение: в конце концов, его гость только что предложил ему сесть в его собственном маноре!

Когда Мариус почувствовал, что глаза его начинают слипаться от усталости, то снова ощутил на себе взгляд Руматы. Он так и не мог понять, зрячий Румата или слепой, действительно ли видит, или просто достаточно самонадеян и ловок, но пялиться на него в ответ, чтобы проверить, не решался. Однако, как бы то ни было, ощущение чьего-то взгляда не доставляло удовольствия. Мариус поежился, и накативший было сон как рукой сняло.

Румата будто этого и ждал. А может, для того и смотрел. Если он все-таки был способен смотреть, конечно.

- А как же вас зовут, месье Одноглазый Пэр? - поинтересовался он. И, как бы смутившись, тут же пояснил: - В первом же маноре, который попадётся после вашего, я попрошу другого Одноглазого Пэра молиться Зрячему Богу о вашем здоровье.

Мариусу не хотелось говорить. Казалось, тихая, величественная прохлада манора рассыплется в прах, стоит ему открыть рот. И уж тем более произнести своё имя. Его Мариус не любил, как и многое другое, связанное с ним. В переводе с древнеардийского Мариус значило «могущественный», и в качестве имени для провинциального зрячего Пэришки, трясущегося от малейшего упоминания соверов, звучало как насмешка.

Однако Румата говорил так возвышенно и вежливо, что Мариус решил если не говорить прямо, то хотя бы ответить в тон ему:

- Возможно, ночь так влияет на меня, месье Румата, но отчего-то кажется, что вам под силу угадать это.

В конце концов, если он бребордец, то наверняка слышит на каждом балу трескотню герцогини де Менсон о чудеснейшем юном Одноглазом Пэре. А если нет, то Мариусу едва ли что-то будет от такой уклончивости – завтра мальчишка продолжит свой путь, а через пару дней о нём и не вспомнит. И уж, конечно, не станет просить о нём Зрячего Бога. Учитывая, что Мариус Румату никогда прежде не видел, он склонялся ко второму варианту.

Мариус думал, что Румата отшутится или продолжит допрос из праздного любопытства, но тот вдруг сменил позу. Не успел Мариус понять, что происходит, а Румата уже не сидел расслаблено, вытянувшись в струнку, а склонился над ним, будто лекарь, изучающий больного.

Мариус с трудом сдержался, чтобы не отпрянуть. Лунный свет падал на нежное, как лепесток розы, почти детское личико Руматы, и сверкал в его глазах. Не пустых, как у большинства ардийцев! В центре глаз были точки, похожие на крохотные бездны, а окружало их нечто вроде колец, напоминающих безоблачное небо. Любой корнерлендец мог бы описать это иными словами, но Мариус понятия не имел, как называются эти странные штуки в глазах. Он знал только, что у него такие же, только кольца больше похожи на древесную кору. А ещё знал, что это показатель – перед ним дурной человек. Неправильный. Зрячий. Такой же, как он, Мариус.

А Румата продолжал проницательно и бесстыдно его разглядывать. Наконец на его мягких губах заиграла улыбка.

- Мариус, верно? – с азартом ребёнка, который наконец вспомнил ответ на трудный вопрос учителя, спросил он.

Вот теперь Мариус отшатнулся. И явственно ощутил, как по его лбу холодным потом стекает отступивший было страх. Доводы, что мальчишка может быть местным и знать его имя, отчего-то испарились из головы. Либо Румата устроил слишком хороший спектакль, либо…

Неужели все-таки читает мысли?

«Нет. Нет», - начал было привычно успокаивать себя Мариус. - «Это всё де Менсон рассказала ему. Может, он тоже её любовник…».

Но это не помогло. Мариус сам не заметил, как это произошло, но в какой-то момент он расслышал сорвавшиеся с его собственных губ слова:

- Да кто вы такой?

Голос его, не в пример бешено колотящемуся сердцу, прозвучал очень уж тихо. И сипло. Мариус облизнул губы и ощутил, какими они стали сухими. Горло тоже пересохло, как ручей в сильный зной.

Румата посмотрел на него с изумлением. Сдвинув такие же солнечные, как и его шевелюра, брови, он нахмурился. Затем до него, кажется, дошло, что он напугал Мариуса. По крайней мере, он вновь вернулся в ту позу, какую изначально занял на скамье. Мариус всё это время сидел молча, не шевелясь, словно любое его движение могло превратить чересчур догадливого незваного гостя в совера.

- Вы меня испугались, месье Одноглазый Пэр, - наконец удивлённо проговорил Румата. – Но ведь вы сами задали вопрос, а я только на него ответил. Не стоит задавать вопросов, на которые не ждёте ответа. К тому же, как я уже сказал, я ответил на вопрос, - с удивленного тон Руматы сменился на прежний, озорной. Он наклонился вперёд и повернул голову, снова впившись небесными зрячими глазами в Мариуса. Теперь он, правда, по крайней мере сохранял приличное расстояние. То, какое должно быть между Пэром и юным путником, остановившимся в маноре на ночь. - По-моему, теперь ваша очередь. Скажите, кто вы, и тогда я отвечу на ваш второй вопрос.

Мариус нахмурился. Потом провёл рукой по лицу и своим длинным, того же цвета, что и деревья за пределами манора, волосам. В нём боролись желания убежать, схватить за шкирку и выкинуть отсюда наглого чудака-мальчишку и… Набраться терпения, остаться и продолжить разговор. Испуганное сердце и раздражённый разум подсказывали первое и второе, но Мариус, немного подумав, выбрал третий вариант. Юноша необъяснимо пугал его, но пока не представлял опасности. Выгонять же… Зрячий Бог велел своим последователям быть терпеливыми. Какой Мариус Пэр, если он способен выслушивать истории о любовных похождениях, но не в состоянии выдержать молодого гостя, который наверняка наслушался корнерлендских историй о каких-нибудь медиумах и решил изобразить из себя кого-то похожего, перчинки ради – перед слугой Зрячего Бога.

- Я – Одноглазый Пэр, - медленно, всё ещё силясь утихомирить сердце, которое думало не так быстро, как голова, отвечал Мариус. – Моё имя Мариус, как вы угадали, хотя мне неизвестно, каким образом. Я сирота, фамилии у меня нет. Воспитали меня в маноре при деревне Верхняя Буваза, поэтому, если угодно, можете звать меня Мариус из Бувазы или Мариус из Бреборда. Этого довольно?

Он надеялся, что на этом Румата отвяжется от него. Наверное, Мариусу уже пора было привыкнуть к тому, что этот юнец слишком навязчив. Совсем позабыв о правилах поведения в маноре, Румата закинул ногу на ногу. Его дорогой сапожок сверкнул корнерлендскими украшениями в свете луны, как совсем недавно сверкнули глаза. Пожалуй, учитывая, что луна сегодня прорезáлась в небе тонким растущим серпом, не слишком ярким, это было даже странно.

- Нет, - с улыбкой покачал он головой. На Мариуса Румата больше не глядел, обратил всё внимание на свою странную травяную трость. Он повертел её в руках, будто впервые узнав о её существовании, и лишь затем продолжил: - Вы сказали, что вы Одноглазый Пэр. Но Одноглазых Пэров много, а вы один. Мариус из Бреборда… Или из Бувазы. Уже лучше, но уверен, и таких набралось бы несколько. Значит, это всё ещё не вы, - продолжая улыбаться, Румата отложил трость и вновь посмотрел на Мариуса. – Так кто вы?

Мариус задумался. Эта игра ему не нравилась, особенно учитывая, что давно наступила ночь, и ему страшно хотелось спать, а отвечать на странные вопросы странного юного господина не хотелось совсем. Однако слова Руматы показались ему любопытными. Кто ТЫ. Обычно людям в ответ на этот вопрос хватало имени или профессии. Румате хотелось большего. Мариус вдруг понял, что он прав. Ведь Я – это нечто большее, чем имя или профессия…

«Ну и кто же я? Что ему ответить?».

Перед Мариусом пролетели кусочки его недолгой, однообразной, жалкой жизни. Вот он – дитя, которому сердобольная старуха, моющая полы в маноре, отвешивает пощёчины за то, что снова проболтался о своём зрении. Это, мол, опасно, маленький дурачок, убьют, не посмотрят, что ты шестилеток. Вот он – подросток, худой, сколько бы не съел, и уличные мальчишки смеются над ним, потому что он поёт в Зрячем Хоре вместе с девицами и чистит овощи на обед со старухами. А вот - юноша вроде Руматы, что до рассвета сидит с книгами. Старыми, которые читают глазами, и новыми, что читают пальцами. И, наконец, мужчина, только какой? Пэр, которому нельзя ни заводить жены, ни иметь детей, который в холод идёт через всю деревню провожать умирающего, а в жару – благословлять новорожденного. Который рано или поздно попадётся соверам, потому что зрячий. Который не может найти утешения даже в вере, как это делают все Одноглазые, потому что как верить в Зрячего Бога, если он не способен узреть кого-то вроде Мариуса и хоть немного облегчить его тяжёлую, как пухлый старый том, и безвкусную, как таблетка лекаря, жизнь?

Ну и кто же он?

«Неудачник», - подумал Мариус.

- Одноглазый Пэр, - упрямо повторил он вслух. Пусть Румата снова прочтёт его мысли или смирится с тем, что Мариус слишком бестолков, чтобы понять суть его вопроса.

Пока Мариус думал, Румата снова начал вертеть в руках свой посох. Услышав его ответ, он вздохнул. Правда, скорее сочувствующе, чем снисходительно. Или Мариусу так показалось.

- Хорошо, - ответил он и вдруг потянулся. Сладко, сонно, будто кот. – Я отвечу вам также, как вы ответили мне. Кто я? Я Румата. Фамилии не ношу тоже, но по иной, чем вы, причине. Я богат и многие меня любят. Впрочем, немало и тех, кто придушил бы меня во сне, если бы узнал, что я рядом. Я много знаю, а то, что не знаю, могу угадать. А ещё, - он снова потянулся, - я хочу спать. Пожалуй, поздновато для подобных диалогов.

Мариус подумал, что такой резкий поворот разговора в сторону сна наверняка связан с его ответом. «И к лучшему», - решил он. Пора бы уложить мальчишку, а то он скоро невесть что про него думать начнёт. Уже пугался пару раз.

Громко стукнув каблукам, Мариус встал. Сутана зашуршала, а скамейка встретила его подъём жалобным ворчанием. Эта, пожалуй, начнёт подкашиваться следующей.

Румата продолжил сидеть, хотя первый заговорил о сне.

- Вставайте, месье, я провожу вас в келью, - позвал его Мариус, отчаянно надеясь, что мальчишка действительно устал и больше ничего не выкинет.

И снова он ошибся.

Румата опять потянулся, зажмурился и зевнул. Прикрыв рот рукой в шёлковой перчатке, но почти неприлично громко. И улыбнулся.

- Я, пожалуй, останусь здесь, месье Одноглазый Пэр. Видите ли, я, кажется, немного не рассчитал силы. И едва ли смогу дойти до вашей кельи. Не волнуйтесь, мне приходилось спать на разных местах, так что я спокойно посплю на незастеленной скамейке.

Зубы Мариуса застучали от негодования. Оставить мальчишку здесь? Одного? На всю ночь? И что он тут будет творить? В худшем случае – вконец вообразит себя медиумом и займётся вызовом духов. Маноры и кладбища, поговаривают, самые подходящие для того места. В лучшем – просто поспит, как обещает… Но что это такое, в конце концов! Кто спит в манорах? Не то чтобы Мариус боялся гнева Зрячего Бога, но какое-то уважение к вере народа должно быть! Да и Анна утром придёт и перепугается. Придет-то она раньше Мариуса – он любит поспать подольше.

Мариус уже начал думать, что бы сказать, не выдавая своей злости, и вместе с тем убедить этого Румату лечь, где полагается, но тот снова… Догадался? Оказался достаточно проницательным? Прочëл его мысли?

- Если вы боитесь оставлять незнакомца одного в своей обители, месье Одноглазый Пэр, поспите тоже здесь, - предложил Румата по-взрослому мелодичным и по-детски жалобным голоском.

- Боюсь, это не слишком хорошая идея, - наконец нашёлся со словами Мариус. Он постарался придать им строгости и, понадеявшись, что этого хватит, пошёл в сторону выхода. Если его суровость и пролетит мимо ушей Руматы, тишина и, если он видит, темнота манора наверняка быстро его напугают. И убедят выйти следом за Мариусом.

Однако ему, кажется, не суждено было покинуть манор. Что-то сжалось на длинном рукаве сутаны и вместе с тканью чуть потянуло к себе. Это Румата поймал его пальцами.

Мариус остановился. Пожалуй, не сломать сейчас Румате руку в порыве злости его остановил даже не страх, а только абсолютное неумение драться.

- Что вы себе позволяете!? – прошипел, тем не менее, он, уже не скрывая бешенства, которое постепенно взращивал в Мариусе Румата с первых секунд его появления.

Румата уставился на него тоскливым просительным взглядом.

- Пожалуйста, Мариус, - уже не задорно, как прежде, а печально протянул он. – Выслушайте меня. «Не слишком хорошей идеей» будет выходить на улицу сегодня ночью. Там… Страшное. Прошу, останьтесь. Сами поймете, почему.

«Он просто безумец», - вдруг понял Мариус и даже удивился, что такая мысль не пришла ему в голову прежде. Может, оттого мальчишка и ушёл из дома. В темноте что-то послышалось или привиделось – вот он и поплелся к манору. А теперь боится, что Мариус выйдет, потому что считает, что Пэру могут угрожать видения чужой больной головы. И отвлекал он его, меля чепуху, по той же причине.

В другой момент Мариус, возможно, проникся бы жалостью к столь молодому безумцу, но не теперь, когда он устал, мальчишка потратил время, которое Мариус мог проспать, дурача его, да ещё де Менсон, и его страхи, и скамья… Словом, Мариус резко вырвал руку и посильнее натянул рукав. Румата аж отшатнулся, но Мариусу это было уже безразлично.

- Успокойтесь, месье Румата, - жёстко бросил он. – Вы, должно быть, подхватили лихорадку в своём путешествии, вот вам и мерещится всякое. Если вам так уж страшно, оставайтесь под присмотром Зрячего Бога здесь. Ни к чему устраивать спектакли. А я ничего не боюсь и пойду к себе. Я, знаете ли, устал.

Румата вздохнул и покачал головой. Так, будто это он был серьёзным мужчиной-Пэром, а Мариус – глупым юнцом. Затем снова взял в руки свой ненаглядный посох. Мариус внимательно наблюдал за ним. Что можно ожидать от странного и, возможно, нездорового незнакомца? Пожалуй, и удара этой деревянной штуковиной по спине или шее. Мальчишка, правда, буйным не выглядел.

- Что ж, - негромко сказал он, - по крайней мере, я потянул время. Думаю, самое страшное уже свершилось. Идите, месье Мариус. Вам всё равно сейчас открывать дверь.

Мариус со смесью уже начавшего стихать гнева и лёгкого изумления выслушал эти бредовые слова и действительно повернулся, чтобы уйти.

Однако, не успел он сделать и шага, как случилось то, отчего волосы Мариуса чуть не поседели, а сердце уже третий раз за ночь пустилось в пляс.

Как и обещал Румата, дверь манора сотряс громкий, отчаянный стук.

Глава третья

Мариус замер. Мысли метались лихорадочно, точно дикие звери, пойманные в клетку. Что за ещё один ночной гость? Дружок Руматы? Разбойник? Совер?

«Он отвлекал меня», - окончательно убедился Мариус, и ему на миг стало так страшно, что чуть не подкосились ноги. - «Но для чего?...».

Не зная, что делать, Мариус огляделся. Взгляд очень кстати упал на ту скамью, которую он чинил. Возле неё всё ещё лежал молоток – Мариус так испугался стука в дверь Руматы, что позабыл его на полу. Однако теперь инструмент придал ему храбрости.

«Не буду открывать», - решил Мариус. - «Возьму молоток, подскочу к Румате и схвачу его. Если дверь и выбьют, скажу, что у меня есть заложник. Это точно его дружки, иначе откуда бы ему знать… Должно подействовать…».

Румата наблюдал за ним, повернувшись лицом к дверям, сложив руки на спинке своей скамьи и положив на них голову. Мариус это и видел, и ощущал кожей – у него аж волоски на руках поднялись. Схватить молоток незаметно не получится. Но, с другой стороны, что Румата сделает? Молоток наверняка опаснее, чем его палка, к тому же, мальчишка вымотан, это заметно. Конечно, в складках сюртука он мог спрятать нож. И не один, пожалуй. Но чтобы достать его, потребуется время. Как быстро Румата догадается, что Мариус хочет использовать молоток против него? Хватит ли ему времени добежать от последней скамьи до второй?

Стук повторился. Теперь он не был быстрым, как сначала. Наоборот – превратился в несколько медленных ударов, похожих на бой манорного колокола. Жуть пробрала Мариуса ледяными когтистыми пальцами до самых костей. Она дошла и до головы, выгнав оттуда холодный расчёт, потому что Мариус решил не думать, а действовать как можно быстрее. Выкинув из головы Румату с его дружками, ножами и палкой, он бросился к заветному молотку.

Но не схватил его. А замер. Потому что второй незваный гость решил подать голос.

- Месье Одноглазый Пэр! – заревел густой бас. В нём не было слышно ни толики злобы или угрозы. Только ужас и отчаяние, намного более сильные, чем те, что начали было царапать душу Мариуса. – Вас нет в келье… Слава Зрячему Богу. Вы здесь!? Прошу, откройте!

Мариус судорожно вздохнул. Он успел склониться над молотком, но сейчас выпрямился так, будто проглотил посох Руматы. Он знал этот голос. Стучался никакой не бандит. В его голове отчётливо всплыла картина, свидетелем которой он был днём, какие-то несколько часов назад.

Тропинка, которая ведёт от манора дальше. Герцогиня с тоненькой элегантной тросточкой. Две девицы, что перешептывались о чём-то в карете. И сонный кучер – крупный, немолодой, но ещё сильный, как медведь.

Кучер. Это был кучер! Мариус знал его, потому что тот захаживал в манор. Не так часто, как его хозяйка, и не с такими будоражащими кровь рассказами, конечно, но иногда он желал перемолвиться словечком с Одноглазым Пэром. То сыночек заболел, то жене солгал – у простых людей проблемы не слишком разнообразны.

Что могло так напугать этого человека? Да и что привело его к Мариусу в такой час, раз уж он даже думал поднять его с постели и бегал в келью? В Корнерленде, говорят, кельи находятся при манорах - просто скромные комнатушки, - но в Ардии сохранилась традиция строить божьим слугам домишки, и находились они на известном расстоянии от мест служения.

Почти позабыв уже про Румату и окончательно перестав понимать происходящее, Мариус поспешил к дверям. Его рука подрагивала, когда он отпирал засов. Однако Мариус постарался взять себя в руки и хотя бы напустить строгий вид. Кучер слеп, он этого не увидит, но суровое лицо поможет и голос сделать соответствующим.

Облизнув губы, которые показались чересчур сухими и холодными, Мариус толкнул дверь.

- Я здесь, - бросил он при этом. Настроение стало чуточку менее подавленным – ему удалось заговорить спокойным тоном! – Что стряслось, месье Бернард?

- Ох, месье Одноглазый Пэр… Беда, беда… - протянул кучер, пошатываясь, и в этом ревоподобном голосе Мариус отчётливо услышал рыдания. Он понял, что если старика не встряхнуть как следует, тот будет лишь бормотать его звание – так его что-то напугало.

Мариус схватил его за рубаху. Ткань была грубой, даже грубее той, из которой шили его сутану. Однако пальцы скользнули и по чему-то ещё – скользкому, неприятно теплому и мокрому. Сглотнув отвращение вместе со страхом, Мариус затащил кучера в манор.

- Бернард, - повторил он. – Объясните мне, что случилось, и тогда я, возможно, смогу вам помочь. – Немного подумав, Мариус нехотя добавил: - Где Её Светлость?

Кучер с трудом стоял на ногах – Мариус заметил это только сейчас. К тому же, луна могла обманывать зрение, но, кажется, цвет его лица отличался от естественного. Мариус не сразу догадался перевести взгляд на его одежду, чтобы понять, что происходит. Или хотя бы на свою руку, на которой осталось то мерзкое ощущение липкой влаги. А когда догадался, чуть не упал рядом с осевшим на пол Бернардом.

На одежде, которая скорее напоминала ночь, чем день, и потому хорошо скрывала любую грязь, был виден только блеск и ещё более ночные пятна. На ладонях же…

Мариусу приходилось видеть кровь, хоть и нечасто. Выглядела она необычно и сильно отличалась от остальных вещей. Она была как маки, как губы некоторых девиц, как кусок свежей говядины или вино - но все это, вместе взятое, не могло описать её достаточно точно, как и смешанные чувства, что она вызывала. Несвежая кровь приобретала другой цвет, чем-то похожий на древесный, но намного более жуткий. А ещё у крови был запах. Редко. Палец порежешь и не почувствуешь, если не станешь специально нюхать. Но когда крови много…

А Бернард был весь в крови.

У Мариуса тошнота подкатила к горлу. Не то чтобы он ни разу не видел раненых. Совсем наоборот. В деревнях тоже порою случались несчастья: конь, взбесившись, растопчет мужчину, подросток упадёт с дерева, женщина умрёт в родах или, что хуже, погибнет вместе с ребёнком задолго до его рождения. И Мариус приходил ко всем. Никто ведь не был уверен, что простой местный лекарь справится с тяжёлой раной или болезнью. А когда не веришь, что удастся продлить близкому земную жизнь, начинаешь думать о его жизни загробной.

Вот только сейчас всё кричало о том, какая дурная кровь у него на руках и в ране Бернарда. А он явно был ранен. То была кровь, пахнущая ужасом, пахнущая кровью других. Кровь, значащая нечто более серьёзное, чем вспылившая кобыла.

Склонившись над кучером, Мариус ещё разок тряхнул его. Правда, намного аккуратнее, чтобы не навредить. Хотя едва ли Мариус мог ему навредить – бедняга был чуть жив и, кажется, уже собирался отдать душу Зрячему Богу. А пока он этого не сделал, стоило хотя бы выяснить, что случилось.

Мариуса передёрнуло от этой расчетливой, безжалостной мысли, мелькнувшей в голове. Другой Пэр сейчас начал бы молиться и исповедовать умирающего.

«Я слишком практичен для слуги Зрячего Бога».

- Бернард! – третий раз позвал Мариус. – Прошу, вас, скажите, что произошло. Кто вас ранил?