Калли Харт Ртуть

– Я сам сверну тебе шею, если эта штуковина не исчезнет из моей мастерской в течение пяти минут!

– И что дальше? Ты думаешь, я просто припрусь на караульный пост и отдам ее?

– Не ерничай. Боги, ну что за глупая девчонка! Ты опять залезешь на стену и бросишь рукавицу на сторону Ступицы, когда Двойняшки зайдут за горизонт. Кто-нибудь из тамошних богатеев подберет ее утром и вернет гвардейцам без задних мыслей – ему даже в голову не придет, что эта штуковина может иметь ценность для кого-то еще.

Я скрестила руки на груди, скрипнув зубами и стараясь не замечать, как отчетливо проступают мои помятые ребра под тонкой тканью рубахи. Я вспотела – это означало, что организм теряет драгоценную влагу, которую не удастся восполнить в ближайшее время. Мой дневной рацион воды остался за досками стены на чердаке таверны «Мираж» – не могла же я позволить кому-нибудь украсть у меня флягу, пока сама обчищаю чужие карманы. А в мастерской было адски жарко, впрочем, как всегда. Сколько раз я теряла сознание у воздуходувных мехов – не счесть! Просто удивительно, как Элрой выдерживал в этом пекле.

Из уважения к нему я все-таки решила обдумать просьбу вернуть латную рукавицу. Но потом представила прохладу южного ветра, и сладостную тяжесть полного желудка, и блаженную негу в постели с пуховой периной, и прекрасное будущее, которое откроется перед Хейденом. Представила – и вся горячая привязанность к мужчине, некогда любившему мою мать, остыла и померкла в один миг.

– Я не могу сделать то, о чем ты просишь.

– Сейрис!

– Не могу. Просто не могу. Ты и сам знаешь, что нельзя так жить дальше…

– Я знаю, что каждую секунду бороться за свое существование здесь – лучше, чем истечь кровью на гребаном песке! Ты этого хочешь, да? Сдохнуть в каком-нибудь закоулке на глазах у Хейдена? Лежать на площади, как твоя мать? Вонять и разлагаться в сточной канаве на радость воронам, которые расклюют твое тело?

– ДА! Да, именно этого я хочу! – Я шарахнула кулаком по столу, и латная рукавица подпрыгнула, разбросав радужные блики по стенам. – Да, я хочу сдохнуть и разрушить жизнь Хейдена, а заодно и твою! Хочу выставить себя на посмешище! Хочу, чтобы все в секторе знали, что безмозглой девчонке, подмастерью стеклодела, хватило дурости обокрасть гвардейца Мадры и дать себя за это убить! Вот мое горячее желание!

Раньше я не говорила с Элроем таким тоном. Никогда себе не позволяла повышать на него голос. Но этот человек годами молча переживал одну потерю за другой, и в большинстве случаев виновны в этом были королевские гвардейцы. Они врывались в дома, выдергивали из постели людей, которых он любил, и казнили без суда. Его родной брат погиб незадолго до моего рождения: умер от голода в один особенно тяжелый год, потому что Мадра запретила доставлять еду из Ступицы в другие части города. Богачи продолжали устраивать роскошные званые вечера, лакомиться экзотическими плодами, привезенными из плодородных земель, что лежат далеко за пределами Хейланда, упивались редчайшими винами и спиртным покрепче, пока простой люд Зильварена голодал в своих трущобах или подыхал от кровавого поноса. Элрой был свидетелем всей этой несправедливости, видел горы трупов, а сейчас и сам выживал кое-как, перебиваясь со дня на день. Гвардейцы то вламывались в мастерскую с проверкой, не служат ли стекольные горны для изготовления оружия, то требовали доказать, что он не укрывает у себя мифических магов, тех, кто занимается волшбой, хотя их, как известно, и вовсе не существует. Элрой все это терпел. Сидел на заднице ровно.

Он сдался. А я этого принять никак не могла.

Густые, посеребренные сединой брови стеклодела сошлись на переносице, глаза потемнели. Он собирался разразиться очередной нотацией на тему того, что от гвардейцев следует держаться подальше, что нам вообще нельзя привлекать внимания, что разминуться со смертью в этом городе – ежедневное чудо, что он благодарит создателей за каждую новую ночь, прежде чем упасть на свою сраную койку… Но старик увидел огонь, неумолимо разгоравшийся во мне и норовивший вырваться из-под контроля. Поэтому на сей раз он сдержался. И сказал иное:

– Знаешь, я тоже сражался. Сражался так, как ты хочешь сражаться сейчас. Я отдал все, что у меня было, пожертвовал всем, чем дорожил. Но этот город – дикий зверь, он питается нищетой, болью, смертью, и все ему ма́ло. Мы можем один за другим бросаться ему в пасть, пока не останется никого из тех, кто был готов оказывать сопротивление. И все равно ничего не изменится, Сейрис. Люди как страдали, так и будут страдать. Как умирали, так и будут умирать. Мадра правит этим городом тысячу лет. Она пребудет на престоле вечно, а ненасытный зверь продолжит, как прежде, жрать и требовать еще. Замкнутый круг не разомкнется до тех пор, пока пески не поглотят это про́клятое место целиком и от нас не останется ничего, кроме праха и призраков. А потом…

– А потом опять появятся люди, которым не западло сражаться за лучшую жизнь, и люди, которые предпочитают тихо сидеть сложа ручки! – выпалила я и, схватив латную рукавицу, бросилась прочь из мастерской.

Но Элрой еще не потерял скорость реакции. Он поймал меня за локоть и дернул назад, чтобы заглянуть в глаза.

– А если гвардейцы тебя выследят и поймут, на что ты способна? – с отчаянием спросил старик. – Если догадаются о твоем даре, о том, что ты умеешь воздействовать на металлы?..

– Это не дар, а балаганный трюк! Ерунда, да и только. – Говоря так, я знала, что лгу. Это была не ерунда. По крайней мере, не совсем. Иногда предметы вокруг меня начинали трястись – вещи, сделанные из железа, олова или золота. Однажды мне удалось привести в движение один из выкованных Элроем кинжалов, не прикасаясь к нему: клинок под моим взглядом встал на кончик крестовой гарды и закружился на кухонном столе матери… Ну и что? Я спокойно выдержала умоляющий взгляд. – Если гвардейцы меня выследят, у них будет куча других причин покончить со мной, помимо этой.

Старик досадливо запыхтел.

– Я прошу тебя быть благоразумной не ради тебя самой! И не ради меня, если уж на то пошло. Я прошу ради Хейдена. Он пока что не стал таким, как мы. Мальчик еще умеет смеяться. Пусть эта юношеская чистота останется в нем чуть дольше. А как он сможет ее сохранить, если у него на глазах повесят родную сестру?

Я рывком высвободила руку, кусая губы, чтобы не выплеснуть Элрою в лицо тысячи ледяных, едких, страшных, оскорбительных слов, теснившихся в моей глотке и споривших за право прозвучать первыми. Но к тому моменту, как я открыла рот, гнев уже схлынул.

– Ему двадцать, Эл. Когда-нибудь он все равно вынужден будет столкнуться с реальностью. И поверь, сейчас я стараюсь ради него. Все, что я делаю, – ради него.

Останавливать меня во второй раз Элрой не стал.

В чем-то мы с Хейденом были похожи. Оба высокие и худые, к примеру. Еще у нас было одинаковое чувство юмора, и мы одинаково хорошо умели таить обиды. Он так же, как и я, обожал кисловато-соленый вкус мелкой морской рыбешки, которую изредка привозили к нам купцы, ходившие вдоль побережья на плоскодонках. Но помимо этих свойств, причуд и высокого роста – в любом битком набитом помещении мы возвышались над большинством людей, – ничего общего между нами не было. В его ясных карих глазах насыщенного теплого оттенка читались дружелюбие и доброта; мои, голубые, лишены были напрочь и того и другого. У меня были темные волосы, у брата – светлые буйные кудри, целая копна в вечном беспорядке. Он унаследовал ямку на подбородке от нашего покойного отца и прямой гордый нос от покойной матери. Мать называла его своим «летним ветерком». Она никогда не видела снега, но я была ее «снежной бурей» – далекой, холодной, колючей.

Долго искать Хейдена не пришлось. Неприятности вечно ходили за ним по пятам, а я их носом чуяла, так что ни капли не удивилась, когда нюх привел меня к телу брата, скрюченному в песке неподалеку от входа на постоялый двор под названием «Дом Калы». Я чуть не споткнулась о Хейдена. В народе эту таверну называли просто «У Калы», и в нашем секторе это было одно из немногих мест, где еду и выпивку можно было получить за подержанные вещи, а не только за деньги. Если же у посетителя в карманах было не менее пусто, чем в животе, но при этом хватало либо глупости, либо отваги, он мог сыграть на пропитание в карты со всякими сомнительными личностями, обретавшимися при таверне. Поскольку ни денег, ни лишних вещей у нас отродясь не водилось, а Хейден был опытным шулером (пожалуй, вторым по ловкости рук после меня во всем Зильварене), вероятность застать его здесь представлялась весьма высокой. Да в общем-то, можно было не сомневаться, что он заявится сюда с целью обжулить кого-нибудь на кувшин пива.

Ветер колыхал над Хейденом обжигающую взвесь песка. Песок оседал жаркими ручейками в складках рубахи на спине, оставшихся от пятерни того, кто сгреб его за шиворот и пинком под зад выкинул из «Дома Калы». Развеселая компания пьянчуг с лицами, укрытыми шарфами – нехитрая защита от песка и Двойняшек, – протопала мимо, сквернословя и гогоча. На безвольное тело никто из них не обратил внимания: валяющийся в канаве парень с разбитой губой и заплывающим глазом был здесь не то чтобы редкостью.

Я остановилась у ног брата и скрестила руки на груди, покрепче зажав ремень перекинутой через плечо сумки, в которой лежала латная рукавица. Щипачи да рвачи здесь тоже редкостью не были. Любая шайка оголодавших уличных крыс, едва учуяв, что рядом есть чем поживиться, атаковала бы меня не задумываясь. Я пнула Хейдена пыльным сапогом:

– Что, опять Кэррион?

Брат приподнял одно веко, узнал меня, замычал и выговорил кое-как:

– Прикинь, он самый! Опять! Будто нечем больше заняться уроду, кроме как дерьмо из меня выколачивать… – Судя по тому, сколь трепетно Хейден держался за ребра с одного бока, среди них могла быть парочка сломанных.

Теперь уж я пнула его каблуком посильнее:

– Ожидалось, что ты усвоишь урок с первого раза и будешь держаться от Кэрриона подальше.

– Ай! Сейрис! Какого хрена? Где твое сестринское сочувствие?!

– У Кэрриона в заднем кармане, надо думать, там же, где и деньги, которые я дала тебе на воду! – Я примерилась было переломать ему ребра с другой стороны, но посланная мне робкая, обезоруживающая улыбка сразу остудила гнев. Умел он это, что правда, то правда. Слишком часто паршивец вел себя легкомысленно и даже безрассудно, однако долго злиться на него было невозможно. Так что я просто протянула руку и помогла ему встать на ноги.

Пыхтя и причитая, Хейден кое-как поднялся, отряхнул штаны и рубаху, а потом радостно, по-волчьи широко осклабился – стало быть, решил, что давить на жалость больше нет смысла. Видимо, боль в ребрах чудесным образом утихла, и он уже явно чувствовал себя как новенький.

– Знаешь, Сейрис, если ты дашь мне еще пару читов, клянусь, я отыграю обратно и деньги на воду, и красный шарф, который мне подарил Элрой.

– Ха! Размечтался, дружок! – Я обогнула его и стремительно зашагала к таверне.

Как обычно, «Дом Калы» был битком набит плотогонами, и воняло там застарелым по́том вкупе с жарящимся козлиным мясом. Дюжина голов повернулись в направлении входа, стоило мне переступить порог, и дюжина пар глаз полезли из орбит, когда все поняли, кто явился. Хейден был тут постоянным гостем, я же заглядывала на огонек только в особенно тяжелые дни. То есть приходила выпустить пар. Потрахаться. Подраться. Здесь, прикрывая рты загрубелыми, обожженными зноем руками, шептали обо мне всякую скандальную похабень – мол, к примеру, если я пристраиваю задницу у барной стойки, это значит, что какому-нибудь отдельно взятому мужику либо сказочно со мной повезет, либо я отметелю его до отключки.

Сегодня пристраивать задницу у стойки я не собиралась. Остановилась и сразу оглядела пьяный сброд, вытягивая шею и выискивая среди патлатых и бритых, седых и лысых, светлых и темных макушек сполохи яркого пламени. И нашла. Он был там, сидел за столиком в дальнем конце таверны с тремя тупорылыми дружками. Сидел в самом углу, спиной к стенам, так, чтобы держать в поле зрения всю толпу посетителей. Кэррион Свифт был самым выдающимся из печально знаменитых воров, шулеров, жуликов и контрабандистов в целом городе. И еще он был на редкость хорош в постели – единственный во всем Зильварене мужчина, заставивший меня кричать его имя от наслаждения, а не от разочарования. Его огненно-рыжая грива горела сигнальной вспышкой в полумраке таверны.

Я направилась прямиком к нему, но дорогу мне заступила умученного вида женщина слегка за сорок, вооруженная гигантской деревянной поварешкой, которой она угрожающе покачала у меня перед носом.

– Не смей, – сказала женщина.

– Прости, Бринн, но Кэррион поклялся мне, что не тронет Хейдена, – вздохнула я. – И что ты теперь предлагаешь? Спустить ему это с рук?

– Мне плевать, что с чего ты ему спустишь, главное – не здесь.

У Бринн была фамилия, но никто не знал какая. Когда ее спрашивали, она отвечала, что забыла все о своей семье еще в детстве и с тех пор не особенно старалась вспомнить. Еще Бринн говорила, что по фамилии человека легче найти, и была права. Поскольку она владела «Домом Калы», народ за неимением лучшего пытался звать ее Калой, бесхитростно предполагая, что Бринн назвала заведение в честь себя. Но таких умников хозяйка одаривала сердитым взглядом и недоброй ухмылкой. Там, откуда она была родом, «кала» означало «похороны», а Бринн не нравилось, что ее равняют со смертью.

Она бросила уничижительный взгляд на Хейдена, который проскользнул в таверну следом за мной и теперь робко переминался с ноги на ногу чуть поодаль.

– Мальчишка знал, что Кэррион жульничает в карты. А мне не нужен тут еще один погром. Хватит уже на сегодня. И так придется два стула отдать в починку из-за этой скотины и твоего дурачка брата…

– Я не дурачок! – возразил Хейден.

– Дурень набитый, – поправилась Бринн. – На сутки запрещаю тебе совать сюда нос. Убирайся живо. Если твоя сестра заплатит, я велю кому-нибудь вынести на крыльцо кружку эля.

– Я ни за что платить не буду, – отрезала я.

У Хейдена хватило наглости изобразить огорчение.

– Как хотите, а без шарфа я не уйду, – заявил он. – Иначе, пока до дома доберусь, у меня легкие в два мешка с песком превратятся.

– А ты не дыши. Давай проваливай. Вон отсюда! – Бринн угрожающе качнула в его сторону поварешкой, и мой брат побледнел. Он смотрел на эту здоровенную ложку так, словно уже имел несчастье близко познакомиться с ней и мог представить, что его ждет, если она снова будет пущена в ход. Я бы не удивилась, узнав, что это Бринн поставила ему фингал, а вовсе не Кэррион.

– Я принесу тебе шарф, – пообещала я брату. – Иди. Жди меня снаружи.

– Только не вздумай отбирать его шарф силой, – предупредила Бринн.

Теперь поварешка качнулась в мою сторону, но без того же эффекта. Нет уж, оружие, которое может заставить меня побледнеть, должно быть более блестящим и острым. Бринн это, видимо, поняла, потому что сразу опустила поварешку и решила от грубой силы перейти к увещеваниям:

– Послушай, Сейрис, я серьезно. Пожалуйста, не надо буянить. Ну хотя бы ради меня. Я и так уже на пределе, а еще восьми не сровнялось.

– Ладно, обещаю, мебель ломать не буду. Просто возьму то, зачем пришла, и тихонько уйду, так, что ты не заметишь.

– Ловлю тебя на слове.

Ясное дело, Бринн не ждала, что я свое обещание сдержу, тем не менее она со вздохом удалилась.

Хейден умоляюще воззрился на меня – безмолвно просил за него вступиться, как всегда, – но я знала, что нельзя поддаваться этому жалобному взгляду.

– Брысь отсюда. Немедленно. Вот, держи, глаз с нее не спускай. – Я ткнула ему в грудь свою сумку, и меня накрыла волна паники, когда брат закинул ремень на плечо. Но все же одно дело – слоняться по пустому двору со здоровенным куском золота на дне сумки под мышкой, и совсем другое – предстать с таким сокровищем перед Кэррионом Свифтом. От контрабандиста можно было ожидать чего угодно. Пальцы у него были проворней и легче предрассветного ветерка. Однажды, уболтав меня до потери бдительности, он стянул мои трусы так, что я и не заметила. Это была, наверное, величайшая кража во всем Зильварене, в народе о ней потом шептались месяцами. Теперь я не собиралась рисковать и предпочла избавиться от сумки, чтобы Кэррион не унюхал, что там есть кое-что поинтереснее. – Я буду через десять минут, – сказала я Хейдену.

Тот скорчил недовольную гримасу и побрел к выходу из таверны.

Посетители «Дома Калы» прервали игру в кости, гвалт резко стих, когда я двинулась к Кэрриону. Все собравшиеся краем глаза следили за мной, пока я приближалась к столу жулика, – не было таких, кто не зыркнул хотя бы раз в мою сторону. А у стола меня встретил пристальный взгляд голубых глаз Кэрриона, искрившихся веселым любопытством. Волосы у него переливались всеми оттенками рыжины – там были сполохи меди, и золота, и жженой умбры.[3] Каждая прядь казалась искусно выделанной проволокой из металлов, дорогих сердцу королевы Мадры. Помимо этого, он был самым высоким человеком в помещении – если бы выпрямился сейчас, вырос бы над остальными как минимум на фут, – а от всей его широкоплечей фигуры исходила такая сногсшибательная уверенность в себе, что зильваренские девицы лишались чувств, стоило ему бросить на них взгляд. Стыдно признаться, но именно это и меня заманило к нему в постель. Очень уж хотелось лишить его самодовольной ухмылки, доказав, что она ничем не обоснована. Я планировала растоптать его эго в труху и отряхнуть эту пыль с ног, когда закончу. Но Кэррион не дал мне шансов – он сделал нечто немыслимое, продемонстрировав, что повод для самонадеянности у него определенно есть. И, скажем так, не маленький. У меня закипала кровь при одном воспоминании об этом. Так или иначе, парень, сидевший передо мной, был контрабандистом, вором, лжецом и самовлюбленной скотиной. А кто бы еще нарядился в пух и прах и увешался цацками, чтобы заявиться в таверну, набитую дикарями, которые перережут глотку любому при первой же встрече только ради того, чтобы снять с трупа пару раздолбанных сапог? Конченый псих.

– Говнюк, – сухо сказала я вместо приветствия.

Он осклабился, и у меня внутри все перевернулось – пришлось даже выругаться сквозь зубы покрепче.

– Сучка, – отозвался он. – Рад тебя видеть! Я уж не надеялся, что мы когда-нибудь еще… проведем время вместе.

Его дружки дебиловато заржали, подталкивая друг друга локтями. Даже они, безмозглые, поняли, что это была подколка в мой адрес. Здоровенная такая шпилька. В прошлый раз мы с Кэррионом расстались на том, что я сползла с его кровати, сгребла свои вещи в узелок и поклялась всеми забытыми богами, а заодно четырьмя ветрами, что лучше сдохну, чем соглашусь еще хоть раз вытерпеть то, что он мне тогда устроил. Кэррион знал, что победа осталась за ним, и не замедлил дать мне это понять. Хвастливый ублюдок заявил, что не сомневается: я к нему еще вернусь и потребую добавки. А я в ответ пообещала открутить его вонючие яйца, если он посмеет еще раз их ко мне подкатить. Ну, или что-то типа того.

Сейчас я взяла с места в карьер, демонстративно проигнорировав его многозначительную ухмылку и не обращая внимания на гогочущих дружков:

– Ты обещал, что больше не сядешь за игральный стол с Хейденом.

Жулик склонил голову набок и закатил глаза, делая вид, что обдумывает мои слова.

– Серьезно? – недоверчиво уточнил он наконец. – Что-то на меня не похоже.

– Кэррион… – процедила я.

Распаскудный говнюк охнул в радостном изумлении и снова уставился на меня:

– Она назвала меня по имени![4] – Он сделал вид, что сейчас грохнется в обморок. – Все слышали, да? Она произнесла мое имя!

Безмозглые дружки снова захохотали.

– Ты не только нарушил свое слово, но еще и избил Хейдена до потери пульса.

– О, ну не надо так злиться. Прям уж избил… – Он выставил перед собой ладони, будто защищаясь. – Твой братишка сам умолял меня сыграть с ним. А кто я такой, чтобы отказываться? И если бы, как ты говоришь, я избил его до потери пульса, он сейчас все еще валялся бы у таверны, харкая кровью в песок, и вряд ли смог бы минуту назад зайти сюда вместе с тобой на своих двоих и спокойно выйти обратно. Ну, врезал я ему… – Кэррион задумался. – Разок. Ладно, пару раз. Но это же не «до потери пульса», верно? Так, дружеское вразумление, не более.

– Хейден тебе не друг. Он мой брат. Устраивать разборки с ним – против правил.

Жулик качнулся вперед, опершись локтями на стол, и поиграл бровями (эта его манера бесила меня до невозможности).

– Правила нужны для того, чтобы их нарушать, солнышко.

– У нас договор, Кэррион. Помнится, там было что-то о том, что я не вмешиваюсь в твои поставки из Ступицы сюда и отсюда в Ступицу, а ты взамен больше не собачишься с Хейденом.

Он серьезно покивал:

– Да, пожалуй, я что-то такое припоминаю.

Эта нахальная морда таращилась на меня с самым невинным выражением.

– Так почему ты сел с ним играть?

– Возможно, память меня на секундочку подвела, – задумчиво предположил Кэррион. – В последнее время со мной такое бывает.

– Немудрено, в общем-то. В последнее время ты часто получал по башке.

– Или… – Он раскрутил в стеклянной кружке эль, так что образовался маленький водоворот. – Или я знал, что, повздорив с Хейденом, получу возможность повидаться с тобой. Может, я решил, что этот счастливый шанс никак нельзя упустить?

– Ты переломал ребра моему брату, только чтобы повидаться со мной?!

Я ушам своим не поверила. Кэррион, конечно, псих, но не настолько, чтобы покалечить Хейдена с такой смешной целью. Однако в следующую секунду его тон изменился, сделавшись неожиданно резким:

– Нет, Сейрис. Я переломал ему ребра, потому что он хотел полоснуть меня твоим самопальным кинжалом, когда я отказался играть с ним еще одну партию. Такое я не имел права спустить даже твоему брату.

Я похолодела:

– Хейден не мог…

– Он это сделал. – Кэррион опрокинул в глотку эль. Когда он поставил на стол пустую кружку, улыбка к нему уже вернулась. – Ну, раз уж ты здесь, можешь со мной выпить. Без обид, и все такое.

Удивительно, насколько быстро у этого парня менялось настроение. Кроме того, он отличался поразительной способностью к искреннему самообману, если это было ему выгодно.

– Я не буду с тобой пить. Мне неважно, заслужил Хейден взбучку или нет. Возможно, он схватился за кинжал, потому что хотел вернуть свой шарф. А ему не понадобилось бы это делать, если бы ты не втянул его в игру.

– Ты вроде крепкий алкоголь любишь? Как насчет двойной порции? – Он встал из-за столика и шагнул ко мне.

– Кэррион! Я не буду с тобой пить!

Красивый гаденыш попытался приобнять меня за талию, но мне доводилось иметь дело с хищниками посильнее да попроворнее, так что я вовремя отпрянула на расстояние метра. Руки чесались выхватить кинжал – в арсенале у меня еще кое-что осталось, Хейден не все «позаимствовал» – но я же дала Бринн слово, что не стану буянить. Кэррион прошелся взглядом по моему телу, задержав его чуть дольше у меня между ляжками, и его ухмылка сделалась еще шире. От ненароком вырвавшегося из-под замков воспоминания о том, как вместо взгляда там гулял его язык, меня бросило в жар, тотчас проявившийся предательским румянцем.

Растреклятый жулик, конечно же, не упустил это из виду:

– Какая ж ты красотка, когда краснеешь! Слушай, присядь все-таки, выпей со мной. Всего один дринк, и я отдам тебе шарф Хейдена.

– Так не пойдет.

– Не пойдет? – Удивление Кэрриона казалось искренним.

– Пятнадцать минут с тобой за одним столиком сто́ят награды побольше дырявого шарфа, прощелыга.

– А кто говорит о пятнадцати минутах? Кому, как не тебе, знать, что я люблю растягивать удовольствие.

Блаженные мученики! Все это время я изо всех сил старалась удержать в узде остальные воспоминания, ломившиеся на волю, а Кэррион своим экспромтом решил усугубить дело. Напомнил мне, как долго работал языком у меня между ног, и заодно намекнул, что нарочно откладывал момент собственного наслаждения, пока доставлял его мне так, будто это было его коронное ремесло. Но я не собиралась тешить его самолюбие.

– Один дринк. Пятнадцать минут. И вдобавок к шарфу я хочу деньги, которые ты выманил у моего брата. Плюс пятерку читов сверху в качестве компенсации морального ущерба за то, что мне придется дышать с тобой одним воздухом.

Кэррион вскинул бровь, задумчиво уставившись на меня. И я уже заранее догадалась, что мне не понравится то, что он сейчас скажет.

– Сейрис, если бы я знал, что могу вот так запросто покупать твое время, я уже был бы банкротом, а ты – очень богатой женщиной. И последние три месяца ты провела бы на лопатках, умоляя меня не останавливаться и отжарить тебя во все…