Juliet Black Крейден

— Я бы никогда не стал лидером, — спокойно произносит.

Вижу напряжение в его шее, в плечах. Он не расслаблен ни на миг. И я понимаю, почему он это сказал. Не потому что слаб. Потому что он живёт в шуме, который не замолкает. Лидер должен выдерживать людей головой. Аксейд и так выдерживает слишком много.

— Однажды ты возьмёшь это под контроль, — говорю я, наклоняясь чуть ближе, — не мир, себя, и тогда сможешь всё, что захочешь.

Он не отвечает. Просто смотрит в сторону стойки. Его молчание — не отказ. Его молчание — защита.

Демарис перекатывает нож между пальцами, проверяя баланс. Делает глоток пива.

— Нам есть за что держаться, — говорит он.

Улыбка у него резкая, привычная, без лёгкости.

— Если мы не будем держаться, — продолжает он, — этот мир так и останется местом, где сильный жрёт слабого. А я не хочу дожить до конца и понять, что мы просто выживали и ничего не построили.

В пустошах слишком много крови, чтобы верить в это без злости. Я слышу её в его голосе.

— Он станет лучше только тогда, — говорю я, — когда люди начнут думать так же. А не резать друг друга за власть и ресурсы.

— Этого не будет. Никогда, — говорит Аксейд.

— Катастрофа всё показала, — добавляет он. — Мир уничтожила не болезнь. Мир уничтожили люди. И они не изменились. Просто нашли новые причины.

Крис больше не улыбается. Макс держит кружку, но не пьёт. Грей слушает, даже не притворяясь, что смотрит по сторонам.

— Вы… никогда не рассказывали, что с вами делали здесь, в Секторе А, — говорит Макс осторожно.

Демарис останавливает нож и поворачивает голову.

— Там нечего вспоминать, — говорит он жёстко. — И нечего превращать это в разговоры за пивом.

— Я не из любопытства. Благодаря тому, что было, у нас есть то, что спасает людей. И у нас есть вы. Те, кто держит город.

Грей добавляет негромко:

— Без вас мы бы не вытянули.

Я смотрю на него.

— Крейден — сила и сталь этого места, — продолжает он. — Аксейд — его слух. Демарис — точность. Без вас у нас почти не было бы шансов.

Тишина становится плотной, мне не нравятся такие моменты, в них слишком много смысла, а смысл всегда тянет за собой ответственность. Откидываюсь на спинку стула.

— Вы позвали меня отдыхать, — говорю ровно, — а устроили разговоры, после которых хочется снова идти в рейд и кому-нибудь врезать.

Крис фыркает.

— Извини. Мы просто…

— Живые, — заканчивает Макс.

Нора появляется у стола без спешки. Спина прямая, шаги уверенные — она прекрасно знает, что может себе позволить. Мы давно спим вместе, часто, без разговоров и без обещаний. Я не даю ей ничего, кроме тела и редкого внимания, и она делает вид, что её это устраивает. Делает это хорошо. Пока.

Она ставит передо мной кружку и чуть наклоняется ближе, чем нужно. Запах пива смешивается с теплом её кожи.

— Давно тебя тут не было, Крейден, — говорит она игриво, с той интонацией, которую не перепутаешь. Она рада меня видеть. И не считает нужным это скрывать.

— Работа не отпускает, — отвечаю спокойно.

Смотрю на неё дольше, Нора не сдаётся, это видно сразу, она всегда делает шаг дальше, чем позволено, и ровно настолько аккуратно, чтобы нельзя было упрекнуть. Коварная, умная, из тех, кто уверен, что сможет выжать больше, если подождать.

— Мог бы всё равно заглядывать чаще, — её губы трогает улыбка, не кокетливая, а понимающая.

За столом раздаётся короткий смешок. Не насмешка — просто жизнь, просто вечер.

Нора выпрямляется, забирая поднос, спина остаётся прямой, шаг уверенный, она не позволяет себе выглядеть задетой.

— Не пропадай, — бросает она уже на ходу.

Не отвечаю, и она это принимает, Нора уходит, растворяясь в шуме бара, я делаю глоток и ставлю кружку обратно на стол.

Крис первым отодвигает стул.

— Ладно, — говорит он, хлопая ладонями. — Хватит умных разговоров. Кто идёт кидать кости?

— Ты опять мухлевать будешь, — бурчит Макс, но уже поднимается.

— Если выигрываю — это стратегия, — усмехается Крис.

Грей встаёт последним, бросает на меня короткий взгляд — вопросительный, но без слов.

— Мы рядом, — говорит он просто.

Они уходят к дальнему столу, где уже стучат кружки и кто-то ругается из-за проигрыша. Шум смещается, разговоры накладываются друг на друга. Бар живёт.

Аксейд сидит неподвижно, пальцы сцеплены, взгляд направлен не на нас и не в зал — куда-то глубже. Он слушает. Всегда.

— Как долго, — говорит он наконец, — у нас ещё будет такая спокойная жизнь?

— Уже давно тихо, — отвечаю. — Люди начинают учиться жить по-новому. Без истерик. Без постоянной резни.

— Ты же знаешь, что в других местах до сих пор ад, Хардан, Фьор, кланы, рабство, жестокость там норма, там не учатся, там выживают, — говорит Аксейд, медленно качая головой.

— Мы все вышли из одного ада, — говорю я. — Просто выбрали разные двери.

Опираюсь предплечьями о стол, чувствую холод дерева под кожей.

— И это нас не касается. Главное — Арея держится. И будет держаться.

— Коснётся, — говорит он сдержанно. — Когда они придут к нашим воротам.

Демарис усмехается и делает глоток.

— Пусть только сунутся.

В его голосе нет бравады. Только уверенность человека, который уже прокручивал этот бой в голове и не увидел в нём ничего нового.

Аксейд не улыбается.

— Вы прекрасно понимаете, — продолжает он, — что это вопрос времени. Когда узнают про кордекс. Когда захотят его себе. И тогда будет война.

Ставлю кружку на стол чуть жёстче, чем нужно. Дерево глухо отзывается.

— Мы сделаем всё, чтобы не узнали.

Я не повышаю голос. В этом нет нужды.

— Поэтому у нас отбор. Поэтому те, кого мы принимаем, не уходят. Мы даём им лучшую жизнь, чем где-либо ещё. И они это знают.

— Все тайны всплывают. Всегда, — Аксейд чуть склоняет голову.

Он смотрит на стол, но я знаю — он слышит не дерево. Он слышит будущее.

— Когда у тебя на базе хранятся ампулы с таким веществом, любой захочет его заполучить. А если кто-то поймёт, что с его помощью можно усилить себя… за ним придут все.

Демарис поворачивает нож в пальцах, затем останавливает его, прижимая большим пальцем.

— Крейден, — говорит он прямо. — Ты никогда не думал уничтожить всё, что осталось от кордекса?

— Без кордекса мы выживем, — отвечаю. — Мы и так построили это место своими руками.

Задерживаю взгляд на лезвии ножа, потом возвращаю его Демарису.

— Но мы заберём шанс у наших людей. У тех, кто держится на нём. У тех, кому он даёт возможность не умереть. У нас нет медицины старого мира. Для них кордекс — единственный выход.

— Тогда война — вопрос времени, — Демарис медленно выдыхает.

Аксейд отвечает вместо меня:

— Если мы уничтожим его — они найдут другой повод для войны.

— Аксейд прав, — говорю я.

Смотрю в зал, на людей, на смех у дальнего стола, на усталые лица, которые сегодня могут позволить себе выдохнуть.

— Война всегда найдёт причину, — продолжаю я. — Наша задача — чтобы, когда она придёт, Арея была готова. И стояла.

Тишина за столом тяжёлая, но не давящая. Это не страх. Это понимание.

Допиваю пиво и ставлю кружку на стол.

— Пора.

Демарис усмехается, откидываясь на спинку стула.

— Уже? — тянет он. — Мы только собрались.

— Завтра тренировки, — отвечаю. — И чтоб все были.

— Не пропущу, — фыркает Демарис и переводит взгляд на Аксейда. — Ну что, завтра реванш? В прошлый раз я был близок.

Аксейд поворачивает голову медленно. Смотрит прямо, без тени улыбки.

— Ты не умеешь двигаться тихо, — говорит он ровно. — А твоё «близко» существовало только у тебя в голове.

— Зато я считываю каждое твоё движение, — отвечает он, и уголки губ дёргаются, — и однажды твой слух тебя подведёт.

— Каждый раз одно и то же, — говорю. — Один уверен, что всё услышит. Второй — что всё просчитает. А по факту вы просто не даёте друг другу расслабиться.

Поднимаюсь из-за стола.

— Так что завтра покажете, кто был «близок», — добавляю. — Когда вы начинаете драться, в Арее замирают все. С надеждой, что город это переживёт.

Выхожу из бара, холодный воздух встречает сразу за дверью, ночь в Арее не давит, она укладывается. Улицы тихие, свет приглушённый, патрули редкие и уверенные, люди разошлись по домам, огни в окнах погашены или прикрыты щитами. Город спит не беспечно, а правильно, так спят те, кто знает цену утру.

Иду медленно, прислушиваясь к шагам вокруг, не к своим, в голове выстраивается привычный ритм, металл под подошвами, ровный гул вентиляции где-то в глубине базы, редкий скрип створок. Всё на месте, так и должно быть, и я сделаю всё, чтобы так было всегда.

База принимает меня без лишнего звука, коридоры почти пустые, свет приглушённый. Я прохожу знакомый маршрут, не ускоряя шаг, здесь не нужно спешить, здесь всё под контролем. Моя дверь открывается тихо, комната встречает тишиной, кровать, шкаф, стол, ничего лишнего. Я снимаю перчатки, кладу их на край стола и сажусь на стул, разворачивая его спинкой вперёд, опираюсь предплечьями, сцепляю пальцы и чуть наклоняюсь вперёд. Плечи немного расслабляются, насколько это вообще возможно, и я поднимаю голову, закрывая глаза.

Шум приходит не сразу, сначала общий фон базы, ровный и привычный, затем шаги, лёгкие, без спешки и без попытки скрыться, и узнаются они раньше, чем приходит мысль.

Не открываю глаза, расстояние сокращается постепенно, сначала шаги в коридоре, затем остановка у двери, потом они уже совсем близко, слишком близко для случайности. Замок тихо щёлкает, но я не двигаюсь.

— Что ты тут делаешь? — говорю, не открывая глаз.

Нора останавливается в паре шагов от двери.

На ней юбка — слишком короткая для базы, и облегающий топ, подчёркивающий грудь и талию. В баре она была в штанах. Значит, переоделась. Значит, старалась. Продумала каждый элемент — не для удобства, а для эффекта. Для меня.

— Я соскучилась, Крейден.

Открываю глаза медленно и намеренно. Она стоит в полутьме, уверенная в себе, без извинений в позе, знает, где находится, знает, к кому пришла, и всё равно пришла.

— Ты охренела? — отвечаю я холодно. — Решила, что можешь заявляться ко мне на базу без приглашения?

Она не отступает. Наоборот — делает шаг ближе. Потом ещё один. Двигается плавно, почти лениво, как если бы время здесь принадлежало ей.

— Я просто давно тебя не видела, — говорит тихо. — И ты знаешь, что со мной происходит, когда ты пропадаешь.

Она опускается ниже, рядом со стулом, не касаясь сразу. Сначала — взгляд. Потом пальцы находят мою ногу выше колена, задерживаются, медленно скользят, проверяя, позволю ли.

Ловлю её за лицо. Не резко. Но так, что она замирает.

— Ещё раз ты появишься здесь без моего слова — вылетишь из Ареи, — говорю низко. — Без разговоров. Ты меня поняла?

В её глазах на секунду мелькает страх, настоящий и короткий, потом она снова собирается, привычно и упрямо.

— Я поняла, — отвечает тихо. — Я просто… скучала. И больше так не буду.

Её пальцы осторожно сжимают мои, задерживаются дольше, чем нужно.

Отпускаю её подбородок, но руку от лица не убираю.

Она поднимает взгляд — открытый, слишком знающий, слишком уверенный в том, что делает. Берёт мою руку, мягко обхватывает большой палец своими пухлыми губами и начинает сосать. Потом отрывается и тихо говорит:

— Не злись. Ты же знаешь… мне нужен ты. И только ты.

Её рука, лежащая у меня на ноге, двигается выше, к поясу, и пальцы находят молнию на штанах.

— Я покажу, как скучала, — добавляет она с игривой уверенностью.

Нора высвобождает мой член, который уже стоит от её дерзости, и поднимает на меня взгляд, не скрывая победы.

— Ты тоже скучал, — улыбается и наклоняется ниже.

Я знаю эту игру, знаю, чем она заканчивается, и понимаю, что в ней нет чувств, только привычка, напряжение и короткое облегчение.

Нора начинает работать своим дерзким ротиком, и, чёрт, это именно то, что сейчас нужно… Я хватаю её за волосы и ускоряю темп — на грани жестокости, но она меня разозлила.

Когда я почти у цели, резко хватаю её за руку и тяну вверх, поднимаясь сам.

— Я слишком зол на тебя, чтобы позволить тебе вот так просто довести меня, — мой голос режет тишину.

Моя рука скользит под её юбку. Она выдыхает, почти довольно.

— Ты за этим пришла, — добавляю холодно. — Но потом не говори, что я был груб.

Дыхание Норы сбивается. Она молчит, но взгляд горит — упрямо, вызывающе. Она готова на всё, лишь бы не потерять контроль над ситуацией.

Одним движением задираю юбку, толчком опрокидывая её на кровать. Пальцы впиваются в тонкую ткань трусиков — короткий треск, и лоскуты летят в сторону. Ладонь с маху опускается на обнажённую кожу, высекая хлёсткий, обжигающий звук.

— Это последнее предупреждение, Нора.

Ещё удар — и из её груди вырывается звук, в котором смешиваются боль и согласие. Она шепчет, не скрывая желания, просит, и я больше не отвечаю, просто продолжаю, удерживая её там, где она и не пытается вырваться.

Вхожу резким, глубоким толчком, выбивая из неё прерывистый стон. Внутренние мышцы тут же плотно обхватывают плоть, отвечая на грубый напор. Я задаю быстрый, рваный темп, едва удерживаясь на грани. Свободная рука блуждает по горячему телу, пока пальцы не впиваются в грудь, сминая её. С каждым движением я чувствую, как её возбуждение становится почти осязаемым.

Наклоняюсь к ней ближе, почти к самому уху. Голос опускаю до шёпота — медленного, тяжёлого.

— Ты за этим пришла? — спрашиваю. — За этим?

Она вздрагивает, но не отстраняется, наоборот подаётся навстречу, словно ждала именно этого вопроса, выдыхает рвано и слишком громко.

— Да… — шепчет, и в этом слове больше правды, чем она собиралась мне дать.

Потом добавляет, почти неслышно:

— Крейден…

Я обрываю её на полуслове. Фраза тонет в хриплом выдохе, когда я вхожу глубже, лишая её последних крох контроля. Не ускоряю темп, а именно вдавливаюсь, впечатывая в матрас — наглядно показывая, чья сейчас очередь решать, когда ей говорить, а когда — лишь чувствовать. Она теряет опору, пальцы судорожно скребут простыню. Тело предает её, откликаясь раньше разума. Я ощущаю это в каждом спазме, в каждом сорванном, рваном вдохе.

— Тише, — бросаю глухо, почти у самого уха. — Сейчас не ты решаешь.

Она всхлипывает, и этот звук — не просьба. Согласие.

Продолжаю вбиваться, не давая времени на передышку. Намеренно ломаю ритм, сбиваю её с толку, чтобы грань между её волей и моей властью окончательно стерлась. Еще несколько рваных, грубых толчков — и меня накрывает короткая, злая вспышка финала. Резко выхожу, лишая её тепла своего тела, и сразу отступаю в тень. Оставляю её одну, полностью разрывая контакт.

Она остаётся наклонённой, тяжело дышит. И слишком быстро понимает: этот секс был не про неё. Не для неё. Её тело ещё ждёт, а всё уже закончилось.

Я стою в стороне, приводя дыхание в порядок, не глядя на неё.

— Убирайся, — говорю я сухо. — И больше не позволяй себе лишнего.

Она не отвечает сразу, медленно выпрямляется, поправляет юбку, подтягивает топ, проводит ладонями по бокам, приводя себя в порядок без спешки, намеренно растягивая момент. Дыхание всё ещё сбитое, кожа разогрета, но в движениях уже нет подчинения, и когда она поднимает голову, взгляд становится другим.

На лице — улыбка. Тонкая. Победная. Та, которую она всегда оставляет напоследок.

— Как скажешь, — отвечает спокойно, будто это была не яма, а договорённость.

Она разворачивается к двери, бросая на меня взгляд через плечо — уверенный, знающий. Такой, каким смотрят те, кто получил своё, даже если формально проиграл.

Дверь закрывается за ней тихо, и в комнате оседает пустота, не тишина, а именно пустота, та, что не приносит облегчения, а оставляет после себя глухое раздражение, которое не спадает, а медленно вгрызается под кожу.

Нора красивая, этого у неё не отнять, пухлые губы, которые она держит чуть приоткрытыми не из невинности, а из расчёта, взгляд, умеющий становиться мягким ровно до той секунды, пока это выгодно, тело ухоженное, выверенное, собранное не для себя, а для чужого одобрения.

Мы трахаемся не первый год.

Достаточно долго, чтобы она перестала путать это с чем-то большим.

Достаточно долго, чтобы понять: дальше этого она не продвинется.

Но она всё ещё верит. Она из тех, кто искренне считает близость валютой — что через постель можно купить защиту, статус, влияние; что если лечь правильно, вовремя и красиво, тебя не выкинут, не заменят, не оставят за дверью. Она не просит прямо и не требует — просто приходит снова и снова, каждый раз уходя с одной и той же надеждой, что в этот раз что-то изменилось. Но не меняется ничего. Арея так не работает. И я — тоже.

Раздражение остаётся не из-за неё, а из-за того, что она всё ещё делает вид, что не понимает очевидного: годы между нами для неё — инвестиция, а не предел. Я говорил ей это не раз. Прямо. Холодно. Без намёков. Между нами никогда не было чувств — и не будет. Но она всё равно уходит с уверенностью, что секс со мной что-то ей обеспечит. А я остаюсь с ясным пониманием: это максимум, который она когда-либо получит.

Глава 6

Кайра

Встаю ещё до рассвета, в Хардане это время не для людей, оно для тех, кто привык жить в тени. Город ещё не проснулся, но и не спит, он затаился, и здесь расслабляются только мёртвые.

Двигаюсь тихо, почти не дыша. Каждое движение выверено, чтобы не разбудить дом и не потревожить Марию. Пол холодный под ступнями, доски скрипят, если давить неправильно. Я знаю, куда ставить ногу.

Одеваюсь почти на ощупь.

Кожаные штаны — плотные, тёмные, потёртые на бёдрах и коленях. Они давно приняли форму тела, не сковывают, не мешают двигаться. Куртка простая, без лишних деталей — швы, ремни, плотная кожа. На плечо ложится ремень. Я тяну пряжку, проверяю — держит. Значит, не подведёт.

Оружие всегда проверяется в конце. Первый нож короткий и тяжёлый, привычный, он ложится в ладонь так, как должен, лезвие острое, и после проверки он уходит в ножны у пояса. Второй нож длиннее и тоньше, для другого расстояния, и он занимает своё место под курткой, ближе к боку, туда, где рука найдёт его без мысли.

Поднимаю с пола потрёпанную сумку и закидываю её на плечо. Она тяжёлая, но не чрезмерно. Внутри вода, несколько жестяных банок и сухая еда — только самое необходимое, ничего лишнего. Вес здесь важен не меньше, чем оружие, потому что идти мне придётся долго.

На крайний случай я смогу найти что-то в дороге. Заброшенные места ещё хранят остатки прошлого. Иногда — еду. Иногда — шанс.

Замираю на миг, прислушиваясь к себе. Сердце бьётся ровно. Страх есть. Он живёт во мне давно. Но он не главный.

Оборачиваюсь, Мария спит или пытается уснуть, грудь поднимается неровно, дыхание сбивается, кашель срывается глухо и даже во сне ломает её изнутри. Я подхожу сразу, опускаюсь рядом и осторожно убираю прядь волос с её лба, кожа горячая, в последнее время она почти всегда такая.

Глажу её по волосам медленно, привычным движением, так, как делала уже много раз, так, как делает дочь, так, как делает человек, который просто не умеет иначе. Она не моя мать, но стала ею не по крови, а по выбору, по тому дню, когда остановилась, пока остальные шли дальше, по тому, что осталась рядом тогда, когда было легче уйти. Я наклоняюсь ближе.

— Я найду, — шепчу почти беззвучно. — Чего бы мне это ни стоило.

Мария не отвечает, только дышит тяжело и с надрывом. Я целую её в лоб коротко и осторожно, не как прощание, а как обещание, которое нельзя произносить вслух, и выхожу, не оглядываясь, потому что стоит обернуться, и уйти станет сложнее.

Хардан ещё спит, улицы пустые, но не мёртвые. Бедность лежит прямо на камне, облупленные стены, проваленные крыши, тряпки вместо дверей, запах сырости и старого дыма. В подворотнях спят люди, свернувшись на земле, как те, кто давно понял, что холод здесь ещё одна болезнь, и лечить её некому. Иду тихо, не из страха, а по привычке.

Город провожает меня треском досок под ногами, далёким лаем, гулом ветра в пустых проёмах. Он не держит. Он никогда никого не держит.

У ворот стоят двое, оба не выспались и оба злые, таких здесь всегда ставят на пост.

— Куда собралась? — бросает один, даже не скрывая раздражения.

— В пустоши, — отвечаю ровно.

— Одна? — усмехается второй.

— Да.

— Ну, — тянет первый, — в одиночку там долго не ходят. Земля быстро принимает таких.

Не отвечаю, мне нечего им доказывать, отворачиваюсь от них и подхожу ближе к воротам.

Ворота открываются с металлическим скрипом, и этот звук резко разрезает тишину. Мне всё равно. Я делаю шаг, потом ещё один и просто ухожу.

За Харданом земля другая, сухая, жёсткая, выжженная не солнцем, а людьми. Здесь нет ничего лишнего, только следы того, что когда-то пытались удержать и не смогли. Иду несколько часов, со временем ноги привыкают к ритму, дыхание выравнивается, и мир постепенно сужается до дороги под ногами, до собственных шагов и ветра. А потом начинается лес.

Как граница между двумя жизнями.

Воздух меняется сразу — холоднее, чище. Я делаю глубокий вдох, грудь наполняется свежестью, запах хвои, земли и воды режет привычную пыль. Тело отвечает сразу — напряжение ослабевает на один короткий миг.

Через несколько минут лес расходится, и впереди открывается поляна. Небольшое озеро. Вода неподвижная, тёмная, отражает небо и ветви. Здесь тихо. Так тихо, что в этом месте невозможно поверить, что за его пределами мир разорван и гниёт.

Останавливаюсь и смотрю, здесь не видно голода и не слышно криков, жизнь идёт своим ходом, не спрашивая разрешения.

— Обманчивая тишина, — говорю я себе.

Моя дорога продолжается дальше, к городу — разрушенному, пустому, застывшему в том моменте, когда люди ещё думали, что смогут удержать прошлое.

Присаживаюсь на край бетонной плиты, проверяю ремни и оружие, пальцы слегка дрожат. Смелость здесь не играет роли, страх остаётся, потому что в таких местах всегда кто-то есть, даже если сначала всё кажется мёртвым. Но у меня есть преимущество, Кордекс не сделал сильнее, он сделал другой, тише, быстрее, незаметнее. Я умею исчезать, когда это нужно, прятаться не телом, а самим присутствием.

Мне нужно в Сектор А — место, которое теперь называют Арея, как если бы новое имя могло стереть всё, что там происходило раньше. Я боюсь. Боюсь не дойти. Боюсь не успеть, боюсь вернуться слишком поздно, боюсь увидеть в глазах Марии пустоту, которая означает конец. И именно этот страх толкает меня вперёд. Впереди тяжёлая дорога — через разрушенный город, через места, где всегда есть чужие шаги и чужие глаза. Я выпрямляю плечи, отворачиваюсь от тихой воды и лесной свежести и делаю шаг дальше, туда, где путь становится опаснее, потому что другого выбора у меня нет.

Город встречает меня тишиной, в которой слишком много следов жизни.

Я вхожу не сразу и сначала стою на границе, где лес отступает, а бетон снова берёт своё. Здесь всё ощущается иначе: воздух становится тяжелее, запахи старые, въевшиеся — пыль, ржавчина, гниль и застоявшаяся влага. Вокруг поднимаются здания с неровными силуэтами, перекошенные и надломленные, так, будто их когда-то скручивало изнутри. Стёкла давно исчезли, и оконные проёмы смотрят пустыми глазницами. Улицы растрескались, асфальт вздыбился и пророс сорной травой.

Я иду медленно, позволяя взгляду цепляться за детали.

Мне хочется представить, каким этот город был раньше. Когда всё рухнуло, я была слишком маленькой, и в памяти не осталось ни картинок, ни звуков прежнего мира. Только обрывки чужих слов, услышанных много позже. Но я всё равно думаю, что здесь была жизнь. Не идеальная и не сказочная — просто жизнь. Люди выходили из этих домов, спешили по своим делам, ругались, смеялись, возвращались вечером с усталостью в плечах. В окнах горел свет, улицы были наполнены шумом и теплом.