Juliet Black Демарис

— Закройся, Демарис.

— Ты выглядишь так, готов объявить новую войну. Из-за прикосновения.

У стола Рейзар что-то говорит, и Кайра коротко усмехается. Он склоняется ближе, отвечает. Его рука ещё на мгновение задерживается у её запястья, прежде чем он отпускает.

Крейден делает вдох. Медленный. Контролируемый.

Но видно — ещё шаг, и он сорвётся.

— Ладно, спасу тебя, пока ты не уничтожил весь праздник своим выражением лица, — говорю я, хлопая его по плечу.

Он не реагирует.

— Он мне бой обещал. Проверим, из чего он сделан.

Крейден остаётся стоять на месте, взгляд всё ещё прикован к столу. Его напряжение ощущается даже спиной, когда я иду к свету костра.

Рейзар поднимает голову, замечает меня ещё на подходе. В его глазах появляется знакомый огонь — не враждебность, а предвкушение.

Я подхожу к столу, и Рейзар встречает меня взглядом ещё до того, как останавливаюсь рядом.

В его глазах уже азарт.

— Ну что, — говорит он негромко, уголок губ приподнимается, — готов опозориться на весь город?

— Не будь так в себе уверен.

Киваю в сторону тренировочной базы.

— Идём. Проверим, кто сегодня будет вспоминать этот вечер с болью.

Рейзар ставит кубок на стол, не спуская с меня взгляда.

— После тебя.

Мы разворачиваемся почти одновременно и идём к базе. Музыка и гул праздника остаются за спиной, но шаги за нами начинают множиться. Люди замечают направление, переглядываются, встают. Солдаты Фьора поднимаются первыми. Потом Крис, Макс, Грей. Кайра остаётся у стола, но её взгляд уже прикован к нам. Аксейд и Крейден идут следом, спокойно, без спешки.

— Смотри, публика собирается. Пришли поддержать меня.

— Они пришли посмотреть, как ты проиграешь, — отвечает Рейзар ровно.

— Тебе придётся их разочаровать.

Мы входим на тренировочную базу. Внутри просторная площадка, маты уложены плотными рядами, вдоль стен закреплено оружие — клинки, посохи, тренировочные щиты. Воздух пахнет деревом, кожей и потом — привычный запах работы.

Мы выходим в центр.

Люди заходят следом и постепенно смыкаются в кольцо. Шум стихает, остаётся только напряжённое ожидание. Кто-то шутит, кто-то уже делает ставки, но все держат дистанцию.

Крейден и Аксейд встают впереди, почти напротив нас. Крейден — с руками за спиной, взгляд тяжёлый, оценивающий. Аксейд чуть в стороне, но ни одно движение не ускользает от его внимания.

Останавливаюсь напротив Рейзара, оставляя между нами несколько шагов. Толпа вокруг постепенно смыкается, образуя плотное кольцо. Снаружи праздник продолжается — слышны голоса, музыка, смех — но здесь, в центре круга, всё это отступает на второй план.

Здесь становится тихо.

И начинается другое веселье.

Тишина в зале не пустая. Она натянутая, тяжёлая, наполненная ожиданием.

Кольцо людей смыкается плотнее. Кто-то уже шепчется. Кто-то улыбается в предвкушении. Огонь из дверного проёма бросает отблески на оружие вдоль стен.

Снимаю куртку, бросаю её на край мата, беру тренировочный меч со стены. Вес знакомый. Баланс точный. Пальцы сразу находят хват.

Рейзар делает то же самое. Спокойно. Без показной подготовки. Проводит ладонью по рукояти, проверяя центр тяжести.

Он смотрит прямо.

— Передумал? — спрашивает негромко.

— Ты уже выбрал момент, чтобы сбежать? — отвечаю.

Аксейд скрещивает руки на груди.

— Постарайся не уронить меч, Демарис. Публика собралась.

— Завидуешь? — не отвожу взгляда от Рейзара.

— Я наслаждаюсь, — спокойно отвечает он.

Рейзар чуть наклоняет голову.

— Начнём?

Я делаю шаг.

И в этот момент мир перестаёт быть цельным и распадается на чёткие, почти геометрические линии, в которых я безошибочно считываю каждую деталь: положение его плеч выдаёт направление силы, смещение веса на правую ногу предвещает разворот, напряжение пальцев ещё до замаха раскрывает намерение, и потому я вижу траекторию удара раньше, чем клинок вообще начинает движение, — и он, судя по едва заметной перемене взгляда, видит то же самое. Сталь сталкивается резко и безжалостно, рождая короткую искру и глухой, тяжёлый звук удара металла о металл, который отзывается в руке, но я уже действую на опережение, бью первым — коротко, точно, направляя удар в стык защиты, туда, где мгновение колебания превращается в уязвимость.

Он уже там, и его меч уходит в сторону раньше, чем мой удар окончательно формируется, вклиниваясь в движение не за счёт скорости, а опережая сам момент решения. Толпа выдыхает одновременно, и в этом общем звуке мы на миг разрываем дистанцию, чтобы сразу же снова сойтись.

Я атакую серией — три быстрых шага, ложный выпад, удар по корпусу.

Он смещается до того, как я переношу вес. Лезвие скользит в сантиметре от его плеча. Его клинок уже у моего запястья.

Выворачиваюсь, ухожу вниз, лезвие проходит по мату.

— Вот это да! — Грей свистит, а Макс смеётся.

— Ты всё ещё выбираешь момент? — бросаю я усмехаясь.

— Я уже в нём, — отвечает Рейзар.

И снова.

Я ускоряюсь, но он не становится быстрее — он становится раньше, и каждый раз, когда я только принимаю решение ударить, его движение уже начато, так же как и я, когда он вклинивается, успеваю перестроиться ещё до завершения его действия, превращая происходящее не в гонку скоростей, а в напряжённую борьбу контроля и разрыва, где любое намерение мгновенно встречает ответ. Сталь звенит всё чаще, удары ложатся плотнее, я делаю обманный шаг вправо, но он смещается туда, где меня ещё нет, и тогда я меняю траекторию в последнюю долю секунды, однако его клинок уже перехватывает новую линию, словно он движется не следом, а вместе с самим выбором.

Толпа шумит громче.

Крейден стоит неподвижно, но в глазах — расчёт. Он видит всё.

— Демарис, ты стал предсказуем, — Аксейд хмыкает.

— Подойди и покажи, как надо, — отвечаю, не сбавляя темпа.

Резко отскакиваю назад, бросая меч на мат, и почти одновременно вытаскиваю кинжал. Движение происходит быстро, без предупреждения, но Рейзар замечает его раньше, чем моя рука успевает полностью подняться.

Не прямо в него — в линию его шага.

Кинжал уходит вперёд точно в ту точку, где он должен оказаться через долю секунды. Расчёт выверенный, почти идеальный.

Но он уже не там.

Рейзар смещается раньше, чем траектория завершается, и кинжал с глухим ударом врезается в стойку за его спиной.

По залу проходит общий вдох — громкий, почти единый.

— Неплохо.

— Медленно, — отвечает он.

— Когда я делаю шаг — всё уже решено.

— Пока ты решаешь — я уже прожил этот шаг.

Мы снова схватываемся на мечах.

Теперь ближе. Жёстче. Без лишней игры.

Я работаю сериями. Он рвёт ритм. Я давлю углом, он исчезает в промежутке между моим намерением и действием.

Кто-то кричит:

— Давай!

Женщины уже здесь и смотрят на нас молча и напряжённо, не отрывая глаз от происходящего, боясь упустить даже мгновение; Айлин коротко смеётся, и в этом смехе больше напряжения, чем веселья, Луна быстро прижимает ладонь к губам, пытаясь удержать вырвавшийся звук, а Амира смотрит, не моргая, полностью погружаясь в каждое движение.

Удар сверху — он встречает. Я перевожу в корпус — он уже смещён. Я вхожу в клинч, сбиваю его плечом.

Он принимает давление, разворачивается, и его лезвие оказывается у моей шеи.

Мой меч останавливается у его рёбер, и на долю секунды всё замирает. Мы стоим так близко, что слышно дыхание друг друга. Оно тяжёлое после обмена ударами, плечи поднимаются и опускаются, мышцы всё ещё напряжены, готовые сорваться в движение в любой момент.

Кольцо людей вокруг взрывается криками.

Кто-то свистит, кто-то бьёт ладонями по матам, но этот шум уже почти не доходит до сознания.

Мы отталкиваемся одновременно и снова идём вперёд.

Ещё серия ударов. Ещё разрыв дистанции. Ещё обмен.

Мечи снова встречаются, скользят друг по другу, клинки звенят, и каждый из нас ловит движение другого раньше, чем оно успевает завершиться. Никто не даёт довести удар до конца, никто не оставляет открытого пространства.

В какой-то момент уже перестаёт иметь значение, кто начал первым.

Важно только одно.

Никто не падает.

Через несколько минут дыхание становится рваным. Мышцы начинают гореть. Пот стекает по спине.

Мы стоим друг напротив друга, клинки опущены, грудь тяжело поднимается.

В глазах — уважение. Не слабость.

Крейден делает шаг вперёд.

— Если продолжите, — говорит спокойно, — мы пропустим весь праздник. Это не закончится, пока вы оба не упадёте без сил.

Он переводит взгляд с одного на другого.

— Мы поняли. Вы хороши. Хватит нам это доказывать.

Угол его губ едва заметно двигается.

— Возвращаемся на праздник.

Опускаю меч окончательно. Рейзар делает то же самое. Мы ещё секунду смотрим друг на друга.

— В следующий раз, — говорю.

— Я уже там, — отвечает он.

И толпа начинает расходиться, обсуждая каждое движение, каждый удар, каждый шаг.

Смех уходит в сторону поляны, к кострам и музыке. Шаги глохнут за дверью. Воздух в зале снова становится тяжёлым и тихим.

Поднимаю меч, провожу ладонью по клинку, проверяю кромку, вешаю его обратно на стену. Металл ложится в крепление с глухим щелчком. Плечи ещё горят после боя, дыхание постепенно выравнивается.

Разворачиваюсь.

Амира стоит у входа, в тени, где свет с поляны уже не достаёт. Лицо спокойное, но по глазам видно — она держит себя на зубах. Не просит, не ждёт разрешения, не выбирает слова. Просто смотрит так, как смотрят люди, у которых внутри горит одна мысль и она сжигает всё остальное.

— Долго вы будете делать вид, что ничего не происходит? — её голос тихий, но режет точнее клинка.

Задерживаю дыхание на секунду, чтобы не ответить резко. Плечи ещё помнят бой, кожа влажная от пота, ладони пахнут металлом. Её голос цепляет не громкостью — правотой.

— Мы не делаем вид, — отвечаю спокойно. — Мы не прыгаем в темноту без опоры.

Она делает шаг. Потом ещё один. И не останавливается, пока между нами не остаётся слишком мало воздуха.

— У вас нет времени на опору, — бросает она, и это не истерика. Это злость человека, который уже хоронил.

— У нас нет права промахнуться, — говорю я ровно.

— Они умирают, — выдыхает она, челюсть сжимается, взгляд темнеет. — А вы… празднуете.

Я смотрю на неё дольше, чем нужно. Отмечаю, как у неё ходит грудь, как напряжены пальцы, как она держит подбородок, не позволяя себе дрожь. Она красивая именно этим — тем, что не просит пощады даже сейчас. И от этого внутри появляется злость уже моя.

— Ты ошибаешься, — говорю тише. — Мы держим город, чтобы он не сдох. И готовим удар так, чтобы он был один и правильный.

Её ладонь резко упирается мне в грудь. Не удар — толчок. Срыв. Проверка. Отчаяние, которое она не может проглотить.

Ловлю её запястье сразу. Без боли. Но так, чтобы она поняла: дальше не будет хаоса.

Она дёргается, пытается вырваться, и в этот момент я ощущаю её тепло под пальцами — живое, упрямое. Сильное. В ней нет “беззащитности”. Есть стержень, который просто трещит от усталости.

— Убери руки, — шепчет она, злость у неё на языке.

Делаю шаг и разворачиваю её к стене, прижимая не телом, а контролем. Ладонь всё ещё держит её запястье, второй рукой упираюсь рядом с её плечом, отрезая ей путь только в одну сторону — в спокойствие.

Расстояние между нами становится опасным. Она поднимает глаза. Смотрит прямо. И мне приходится держать себя ещё сильнее, чем в бою, потому что здесь мне хочется не победить — мне хочется почувствовать, что она сдаётся не врагу, а безопасности.

— Успокойся, — говорю, удерживая её взгляд. — Ты в Арее. Тебя здесь не заберут.

Она дышит тяжело. Пытается держать подбородок высоко, но в глазах уже не только злость. Там вспыхивает усталость. Слишком глубокая.

— Вы не понимаете, — выдавливает она. — Я не могу ждать.

Наклоняюсь ближе, чтобы она услышала не голосом, а смыслом.

— Я понимаю достаточно, — говорю медленно. — Я видел, как ты держалась. И я видел, что ты на грани. Вчера тебе нужна была еда и сон, а не допрос.

Её взгляд дёргается. На секунду она перестаёт сопротивляться.

— Думаешь, нам плевать? — добавляю. — Думаешь, мы позволим Нордару повторять старое?

Слова ложатся в неё тяжело. Она моргает медленно, и огонь в глазах не исчезает — становится глубже. Тише. Опаснее.

Она делает вдох.

Потом ещё один.

Плечи опускаются.

— Что вы хотите знать? — голос уже не режет. — Я расскажу всё.

Огонь в её глазах не исчезает. Он просто становится глубже.

Я отпускаю её запястье и отхожу на шаг.

— Тогда говори.

Разворачиваюсь, прохожу к стене и опускаюсь на мат. Спина упирается в холодную поверхность. Одну ногу вытягиваю вперёд, вторую сгибаю в колене, локоть ложится на него свободно. Дыхание уже ровное. Взгляд — на неё.

Она смотрит секунду, потом подходит и садится рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать тепло. Спиной тоже касается стены, подтягивает колени к груди и обхватывает их руками. Плечи напряжены, подбородок слегка опущен, но глаза всё равно держат контакт.

В этом положении она выглядит меньше. Не слабой — просто живой. И слишком настоящей для того, что ей пришлось пройти. В этом взгляде нет наигранной силы. Там усталость, злость и что-то хрупкое, что хочется закрыть от всего мира.

Она смотрит на меня и начинает говорить.

— Я почти ничего не помню из детства.

Голос сначала сухой, но ровный.

— Помню только куски. Лабораторию. Металл. Свет, который никогда не гас. Помещение, где я сидела одна. И учёных… Они приходили. Забирали. Возвращали. Иногда с болью, иногда с пустотой.

Она замолкает на секунду, взгляд уходит в сторону.

— Подробностей нет. Только ощущение, что меня разбирали на части.

— Никто из нас не помнит всего, — говорю. — Возможно, психика защитила. Возможно, Кордекс повлиял. Мы тоже живём обрывками.

— Потом вспышки. Паника. Люди кричат. Мир рушится. Нас куда-то вывозят. Я помню машины. Дым. И снова ничего цельного.

Её пальцы сильнее сжимают колени.

— Потом… нас нашли.

Она делает вдох.

— Было много детей. Не только я. Люди… обычные люди, которые ещё не разучились быть людьми. Они видели детей и не проходили мимо. Забирали с собой. Кормили. Прятали. Мы прятались вместе. Не как приют. Скорее как стая, которая выживает.

Я молчу. Не перебиваю.

— Мы вышли на ту территорию, где теперь Нордар. Тогда там было спокойно. Дома стояли целыми. Хаос туда почти не добрался. Мы поселились в одном здании. Я помню это тоже кусками — длинные комнаты, общие кровати, шум голосов.

Её голос постепенно становится устойчивее.

— Те люди заботились о нас. Нас учили. Кормили. Защищали. Так я выросла в Нордара. Город постепенно набирал силу. С каждым годом становился больше. Организованнее. Лидеры менялись… но несколько лет назад всё осталось за одним человеком.

Я слегка наклоняю голову.

— Нордар.

Она смотрит на меня и кивает.

— Да.

Тишина между нами не давит. Она оседает тяжёлым пластом прошлого.

— Нам повезло больше, — произношу. — Нас не успели вывезти. Мы остались здесь. Мы не попали под огонь за пределами острова. Не видели, как мир рушится снаружи. В каком-то смысле мы были в безопасности.

Я смотрю на неё прямо.

— Мне жаль всех, кому пришлось пройти через это. Особенно детям.

Её взгляд задерживается на мне дольше, чем раньше. В нём больше нет ярости, только тень усталости и что-то мягкое, едва заметное.

— Что было дальше? — спрашиваю.

Она опускает глаза, делает медленный вдох, готовится заново пройти через всё это.

Потом поднимает взгляд.

— Дальше… он начал искать силу.

И начинает свой настоящий рассказ.

Глава 4

Амира

Нордар

Просыпаюсь позже обычного — редкость для Нордара. Здесь город поднимается рано, почти синхронно, как механизм. За дверью уже слышен звон посуды и тихое бормотание Греты. Она всегда разговаривает сама с собой по утрам.

Выхожу из комнаты, поправляя волосы на ходу. Кухня небольшая, светлая, холодный воздух просачивается даже сквозь закрытые окна. Грета сидит за столом, едва заметив меня, фыркает.

— Ну ты и поспать. Тебе же на работу.

Сажусь напротив, придвигая к себе стул.

— Время есть.

— Всё равно, — бурчит она, поднимаясь. — Садись. Заварю тебе травы. Сегодня нормальные, не та горечь из старых запасов.

Пар поднимается над кружкой, запах хвои и чего-то терпкого заполняет кухню. Обхватываю её ладонями, позволяя теплу согреть пальцы.

— Спасибо.

— Мне самой скоро бежать, — Грета возвращается к столу. — Завал с утра.

— Что случилось?

Она закатывает глаза.

— Люди ходили в пустоши. Корвин снова что-то строит. Какие-то детали со старых складов, панели, металл — я не вникала. Ты же знаешь его. Если начал — остановиться не может. Притащили вместе с железом порезы и вывихи. Одного серьёзно задело.

Пустоши редко отпускают просто так.

— У меня сегодня новая группа, — говорю, отпивая травы. — Старых перевели дальше. Теперь снова всё сначала. Объяснять, как держать строй, как не рваться вперёд без команды. Эти ребята всегда думают, что уже готовы ко всему.

Грета усмехается.

— С твоим характером быстро поймут, что нет.

— Надеюсь.

Травы оставляют на языке лёгкую горечь, но голова становится яснее.

— Ладно, если задержусь — значит, опять переработка.

Дом у нас маленький — две комнаты, кухня и узкий коридор. Нордар не любит излишеств. Всё функционально, всё по делу. Надеваю утеплённую куртку, затягиваю сапоги и выхожу наружу.

Холодный воздух сразу проникает под воротник. Улица уже оживлённая. Нордар просыпается резко — без ленивых разговоров и долгих сборов. Серые блоки тянутся вдоль дороги строгими линиями, окна чистые, ни одного лишнего элемента. Порядок здесь не показной — он обязательный.

Мимо проходит патруль. Шаг чёткий, взгляды прямые. Рабочие колоннами движутся к северной стройке, где поднимается новый сектор. С каждым годом город становится крепче.

Когда Корвин пришёл к власти, многие действительно верили, что с ним начнётся новый мир. И первые месяцы казались доказательством: меньше хаоса, меньше голода, больше света в домах. Вода пошла стабильно, мастерские заработали, укрепления усилились. Город стал безопаснее.

Потом стройки начали расти быстрее, чем ожидали.

Нормы увеличились. Рабочие смены стали длиннее. Те, кто не справлялся, просто исчезали с удобных позиций и оказывались на самых тяжёлых участках. Корвин строил с одержимостью человека, который не допускает мысли о паузе. И постепенно стало ясно: ему важнее результат, чем те, кто его создаёт.

Теперь его имя произносят осторожно.

По пути к базе взгляд скользит по новым укреплениям у северной стены, по прожекторам вдоль периметра, по аккуратно выстроенным блокам. Всё работает. Всё подчинено системе. Нордар действительно выглядит как город, который переживёт ещё десятилетия.

И всё же в этой устойчивости есть напряжение — как в металле, который держат под постоянной нагрузкой.

Тренировочная база появляется впереди — широкая площадка за металлическим ограждением. Новобранцы уже собираются, строятся в неровные ряды, пытаются выглядеть серьёзнее, чем чувствуют себя на самом деле.

Подхожу ближе.

Сегодня всё начинается заново.

Площадка уже занята. Десять человек стоят неровной линией, кто-то переговаривается, кто-то делает вид, что не замечает приближения. Новая группа всегда одинаковая — слишком уверенная, слишком шумная, слишком живая для места, где дисциплина важнее характера.

Останавливаюсь перед ними, не повышая голос.

— Встать ровно.

Двое посмеиваются. Один — высокий, светловолосый, с вызовом в глазах — демонстративно не двигается.

Подхожу ближе.

— Я сказала — ровно.

Он медленно выпрямляется, но ухмылка остаётся.

— Мы не новички, — бросает он. — Базу прошли.

— Отлично, — произношу без колебаний. — Тогда проблем не будет.

Обхожу строй, оценивая стойку, положение плеч, то, как они держат руки. У половины корпус завален вперёд, у двоих ноги стоят неправильно, один сжимает кулаки так, будто собирается драться уже сейчас.

— Начнём с простого, — говорю, отходя на шаг. — Стойка. Баланс. Контроль.

— Мы это умеем, — снова тот же голос.

Секунды хватает, чтобы оказаться перед ним. Резкий шаг, разворот, лёгкий захват за локоть — и он уже лежит на спине, воздух выбит из груди.

— Нет, — произношу, глядя сверху. — Не умеете.

Тишина становится плотнее.

— Поднимайся.

Он встаёт быстрее, чем ожидала. Гордость в нём сильнее боли.

— Здесь не соревнование за громкость, — продолжаю, возвращаясь в центр строя. — Здесь учатся выживать. Если кто-то думает, что знает достаточно — дверь за спиной открыта.

Никто не двигается.

— Тогда слушаем.

Объяснять приходится медленно. Показать положение стоп, угол колена, как распределяется вес. Заставить повторить. Снова. И ещё раз. Один постоянно торопится, двое теряют баланс, одна девушка с короткими тёмными волосами смотрит внимательнее остальных — в ней меньше бравады, больше расчёта.

Через двадцать минут дыхание у всех становится тяжёлым.

— В бою у вас не будет второго шанса поставить ногу правильно, — говорю, проходя мимо. — Ошибка — и вас уронят. Или сломают.

— А если противник выше? — спрашивает кто-то.

— Тогда используешь его рост против него.

Подхожу, показываю на том самом светловолосом. Захват, шаг под корпус, смещение центра тяжести — и он снова оказывается на земле, но уже понимает, в какой момент потерял равновесие.

— Сила не решает всё. Решает контроль.

Сквозь усталость начинает появляться уважение. Споры стихают. Вопросы становятся другими — по делу.

Переходим к отработке ударов. Руки дрожат, техника распадается, когда усталость накрывает. Приходится останавливать, корректировать, ставить корпус. Один раздражённо бросает:

— Да зачем так строго? Мы же не на войне.

Останавливаюсь перед ним.

— Нордар жив потому, что здесь всё строго.

Он отворачивается, но спорить больше не пытается.

Тренировка продолжается почти два часа. К концу занятия десять человек уже стоят иначе — ровнее, тише, внимательнее. Бравада исчезает быстрее, чем ожидалось.

— На сегодня достаточно, — произношу, когда вижу, что предел близок. — Завтра повторим. И если кто-то придёт с тем же самомнением — положу на землю быстрее.

Несколько усмешек, но уже без вызова.

Они расходятся группами, переговариваясь, обсуждая падения и ошибки. Светловолосый задерживается на секунду.

— Ты не щадишь, — произносит он.

— И не буду.

Он кивает. В этот раз — без насмешки.

Площадка постепенно пустеет. Металл ограждений холодный на ощупь, ветер тянет с севера. В Нордаре никто не становится сильным случайно.

И никто не выживает, если не умеет подчиняться системе.

Но иногда, глядя на них, возникает мысль — не слишком ли рано их заставляют взрослеть.

Перед глазами снова вспыхивает момент с тем светловолосым. Едва заметное смещение плеча, вес, ушедший вперёд на долю секунды раньше, чем он сам понял, что делает. Тело уже ушло в сторону до того, как его рука закончила движение. Захват. Разворот. Камень под его спиной.