- Рейтинг Литрес:4.4
- Рейтинг Livelib:5
Полная версия:
Juliet Black Аксейд
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Когда всё началось, — говорит она, — никто не понял сразу, сначала люди просто болели, обычная слабость, жар, ломота в теле, думали, простуда, сезон, ничего страшного.
Она сжимает пальцы.
— А потом началась лихорадка. Такая, что людей трясло до судорог. Кожа горела. Сознание путалось. Кто-то умирал за день. Кто-то мучился неделями. Медленно. Очень медленно.
Мне становится холодно.
— Люди теряли рассудок, — продолжает Эйда. — Бредили. Кричали. Некоторые просто вставали и уходили, потому что не понимали, где находятся. Их находили потом — или не находили вовсе.
Я сглатываю.
— Города закрывались, — говорит она, — больницы переполнялись, сначала все думали, что это временно, что переживут, перетерпят.
Она делает паузу — взгляд замирает, и я понимаю: она снова это видит.
— А потом началась другая болезнь, страх, люди запирались, другие ломали двери, горели кварталы, не от взрывов, от рук, от факелов, от поджогов. Власть пыталась удержать порядок, но когда еды и лекарств стало меньше, чем людей, началась война, и не одна.
Она сжимает пальцы.
— Города воевали сами с собой, соседи убивали соседей, появились отряды, банды, «защитники», которые защищали только своих, а потом всё рухнуло окончательно, связь, законы, любые правила.
Эйда смотрит на меня тяжело.
— Остались только те, кто выжил, и страх, — она смотрит на меня внимательно. — Мы тоже прятались, Айлин, все прятались, жили тише воды, ниже травы, не потому что были сильными, а потому что хотели жить.
Молчу, но внутри не тишина, слова остаются и начинают складываться в картины, слишком живые, слишком настоящие. Я вижу закрытые двери, слышу, как их выбивают, чувствую этот страх, липкий, удушающий, тот, от которого люди перестают быть людьми. Перед глазами вспыхивают огонь, крики, чужие лица, в которых уже нет ничего знакомого, только голое желание выжить любой ценой.
И становится ясно, насколько это было страшно, не рассказом, не словами, а тем, что можно почти почувствовать на себе, так, что внутри холодеет и сжимается всё сразу.
— После падения мира было хуже, чем сейчас, — говорит она мягче, — тогда вокруг были толпы, отчаявшиеся, озверевшие, сейчас пустоши другие, людей меньше, опасности есть, да, но если идти осторожно, если выбирать путь, ты сможешь.
— А если нет? — шепчу я.
— Если останешься здесь, — отвечает Эйда без колебаний, — он тебя сломает.
Она снова касается моего лица, осторожно, почти благоговейно.
— Посмотри на себя, — говорит она. — Он уже это начал. Такие, как Вальтер, не останавливаются. Никогда.
Слёзы снова подступают, но я уже не рыдаю. Во мне что-то сжимается и застывает.
— Я боюсь, — признаюсь я.
— Я знаю, — отвечает она. — Но страх — не причина оставаться там, где тебя уничтожат.
Она наливает мне ещё чая, пододвигает кружку ближе.
— Выпей, — говорит она. — Посиди. Подумай. Не сегодня, не сейчас — но тебе нужно готовиться.
Я держу кружку в руках, чувствую тепло.
— Ты можешь остаться у нас сегодня, — говорит она снова.
— Я не могу, — шепчу. — Если он придёт… я не прощу себе, если из-за меня пострадают вы.
Эйда закрывает глаза на секунду. Потом кивает.
— Тогда знай, — говорит она твёрдо. — Ты не сумасшедшая. Ты не слабая. Ты просто хочешь жить.
Когда я встаю, она провожает меня до двери, долго не отпуская руку.
— Если решишь уходить, — говорит она напоследок, — уходи рано. И не оглядывайся.
Киваю, и внутри уже оформляется решение, тяжёлое и страшное, но единственно возможное.
Выхожу из домика Эйды и иду к своему, он совсем рядом, через несколько домов, по короткой, знакомой улице, по которой ходила сотни раз. Ноги всё ещё подкашиваются, тело ноет, губа тянет и жжёт, но я иду медленно, заставляя себя не спешить, не оглядываться, не выглядеть бегущей. Небо темнеет не резко, сначала уходит яркость, потом свет становится глубже и холоднее, в окнах загораются огни. Фьор начинает затихать, как всегда в это время, и от этого внутри вдруг становится больно.
Смотрю на город.
Я люблю его.
Люблю этот холодный воздух, пропитанный солью. Люблю узкие улицы, камни под ногами, дома, прижавшиеся друг к другу — им тоже не по себе в одиночестве. Люблю море — всегда одинаковое и каждый раз новое, шумное, живое, честное. Оно никогда не лжёт.
Здесь моя работа.
Мои теплицы.
Я люблю свои руки в земле. Люблю утро, когда захожу туда первой. Люблю запах влажных листьев и тёплого воздуха под стеклом. Это было моё место. Мой маленький, тихий мир.
Я не хочу уходить.
Эта мысль сжимает грудь так, что становится трудно дышать. Глаза наполняются слезами, и я позволяю им выйти — тихо, без звука. Я вытираю лицо тыльной стороной ладони и снова смотрю на Фьор — задерживаю взгляд дольше обычного, прощаюсь раньше времени, хотя ещё ничего не решено.
Почему именно я?
Почему именно здесь?
Внутри всё сопротивляется этой мысли, самому направлению, в котором придётся идти, дороге, пустошам, неизвестности. Это не страх на секунду, это глухое, упрямое «нет», которое поднимается изнутри и не отпускает. Я знаю, какая я на самом деле, не умею драться, не умею защищаться, всегда выбирала тишину вместо силы, пряталась в ней, жила ею.
И именно поэтому становится ясно, другого выхода нет.
Если он придёт ещё раз, если снова дотронется, всё закончится сразу, без вариантов и без возможности остановить это. Там не будет выбора, только граница, за которой меня уже не останется.
Между этим и дорогой остаётся только одно решение.
Я не позволю ему забрать у меня всё, не позволю сломать меня окончательно, даже если придётся рискнуть, даже если будет страшно, даже если я одна.
Подхожу к своему домику, открываю дверь и быстро захожу внутрь, закрываю за собой и запираю. Прислоняюсь спиной и несколько секунд просто стою, чувствуя, как колотится сердце.
Но под этим страхом начинает подниматься что-то другое, маленькое, упрямое, почти незаметное, но живое.
Я буду бороться, даже если мне страшно.
Глава 5
Айлин
Просыпаюсь рано, ещё до того, как город окончательно оживает, и какое-то время просто лежу, глядя в потолок. Тело помнит вчерашнее — боль в лице, тяжесть в груди, страх, который никуда не делся. Он просто стал тише. Спрятался глубже.
Встаю и сразу делаю то, о чём думала всю ночь.
Небольшая сумка.
Ничего лишнего. Немного еды — сухой паёк, то, что не испортится и не займёт много места. Вода. Пару простых вещей. Я складываю всё аккуратно, медленно — с той нарочитой размеренностью, с какой собираются в обычную поездку, не в бегство. Потом ставлю сумку у двери.
Так, чтобы можно было схватить одной рукой.
Я смотрю на неё несколько секунд.
Если придётся — я побегу.
Мысль звучит спокойно. Без паники. Без истерики. Я не позволю ему снова дотронуться до меня. Не позволю причинить боль. Если он придёт — это будет конец прежней Айлин.
Я выдыхаю и отворачиваюсь.
Работа ждёт.
Теплицы встречают привычным теплом и запахом влажной земли. Здесь всегда по-другому. Здесь мир кажется медленнее, мягче. Я здороваюсь с растениями так же, как всегда, провожу пальцами по листьям, проверяю стебли, убираю сухое, поливаю. Руки заняты, мысли постепенно успокаиваются.
Здесь безопаснее.
Здесь тише внутри.
Задерживаюсь дольше обычного. Беру на себя лишнее. Проверяю всё по несколько раз. Не потому что нужно — потому что не хочу уходить. Дом больше не кажется убежищем. А здесь, среди цветов и трав, мне легче дышать.
Часы идут незаметно.
Свет за стеклом меняется, становится холоднее, глубже. В теплицах загораются лампы, и я продолжаю работать, пока вокруг не остаётся почти никого. Тишина здесь другая — не пугающая. Она не давит.
Иногда мысли всё равно возвращаются.
К родителям.
К тем, кто нашёл меня, когда мир уже начал рушиться. Я плохо помню то время — только обрывки, тепло рук, голоса. Они никогда не рассказывали, как именно меня нашли. Не хотели, чтобы я знала, через что пришлось пройти. Они просто были рядом. Всю жизнь.
Иногда мне хочется верить, что всё это закончится. Что Вальтер потеряет интерес. Что город снова станет просто городом, а не ловушкой. Что жизнь наладится.
Я цепляюсь за эту мысль до последнего.
Когда становится совсем темно, я наконец собираюсь. Закрываю теплицу, проверяю замки, задерживаюсь у двери на лишнюю секунду — провожу ладонью по косяку, запоминаю тишину, прощаюсь с местом, где мне было спокойно.
И всё-таки иду домой.
Шаг за шагом.
С надеждой, что сегодняшний вечер будет просто вечером.
Захожу домой и сразу иду на кухню. Руки дрожат, но я заставляю себя двигаться спокойно. Ставлю чайник, засыпаю травы, жду, пока вода закипит. Звук привычный, почти утешающий. Я сажусь за маленький столик, обхватываю кружку ладонями и делаю глоток.
Тепло.
На секунду — совсем короткую — внутри становится легче. Я даже позволяю себе слабую, осторожную улыбку.
Может быть, всё обойдётся.
Может быть, он отстанет, и это безумие не дойдёт до меня. Надежда тонкая, хрупкая, почти невесомая, но она всё ещё есть — держится где-то глубоко внутри и не даёт окончательно рухнуть. Я цепляюсь за неё, заставляю себя дышать ровно, убеждаю, что тишина вокруг — не затишье перед бурей.
И именно в этот момент я слышу шаги.
Не в доме.
Снаружи.
Звук слишком отчётливый, слишком реальный, чтобы быть воображением. Я замираю, прислушиваясь, и сердце сбивается с ритма, словно понимает раньше меня: что-то идёт не так.
Кружка выскальзывает из рук и глухо стукается о стол. Сердце проваливается куда-то вниз. Я резко встаю, почти не дыша, и хватаю со стола маленький нож. Тот самый. Кухонный. Ничего особенного — но другого у меня нет.
Я прячу его за спину.
Стою.
Секунда.
Другая.
Шаги исчезают.
Тишина становится плотной, давящей. Такой, что начинает звенеть в ушах. Я почти не дышу. Кажется, если вдохну глубже — он услышит.
И тогда дверь вздрагивает.
Удар.
Ещё один.
Дерево трещит, и в следующую секунду дверь распахивается так, что ударяется о стену. В дом входит Вальтер.
Воздух резко выбивает из груди — так, что я не успеваю вдохнуть. Грудную клетку сжимает, лёгкие пустеют, и на мгновение мне кажется, что я задохнусь. Всё внутри срывается в одну точку — страх, память, понимание, что он здесь. Сердце ударяет слишком сильно, слишком быстро, и этот звук гремит в ушах громче, чем хлопок двери.
Меня начинает трясти. Не снаружи — внутри. Колени слабеют, руки леденеют, но я всё ещё стою.
— Ну что, — говорит он лениво. — Скучала?
Он закрывает за собой дверь медленно, не сводя с меня глаз, и щелчок замка звучит слишком громко. Потом делает шаг ко мне — уверенно, неторопливо, с той хищной спокойной уверенностью, в которой нет ни капли сомнения. Он идёт так, как идут по своей территории, по месту, где всё подчиняется ему.
— Подойди сюда, — бросает он.
— Уходи, — вырывается у меня. — Уходи из моего дома.
— Я сказал — сюда иди.
Я делаю шаг назад.
И этого хватает.
Он оказывается рядом мгновенно.
Его рука сжимает моё запястье до боли, другая дёргает меня к себе так резко, что я едва не падаю. Я вскрикиваю, пытаюсь вырваться, бьюсь, но это бесполезно — он сильнее. Гораздо.
Ткань трещит.
Он рвёт одежду на мне грубо, без спешки, как что-то ненужное. Пуговицы летят в сторону, холодный воздух бьёт по коже. Я плачу, захлёбываюсь, царапаю его руки, но он только сильнее вжимает меня в себя.
Его дыхание обжигает шею.
Голос — рядом, низкий, грязный, уверенный.
— Хватит дёргаться, — говорит он тихо. — Сейчас ты поймёшь, кому ты принадлежишь.
Он усмехается.
— Ты сейчас станешь моей. Прямо здесь. И ты ничего не сможешь сделать.
Эти слова не звучат вслух — они вбиваются в голову, так, что от них не отступить и не закрыться. Это не обещание и не угроза, это окончательное решение, в котором для меня уже нет места.
Мир сжимается до предела, до расстояния между нами, до его пальцев, которые сжимают слишком сильно, до треска ткани, разрывающего тишину, до холодного и ясного понимания того, что дальше не будет ни выбора, ни выхода. Воздух застревает в груди, не даёт вдохнуть до конца, и с каждым движением становится только тяжелее.
Он тянет меня к себе, лишая опоры, лишая пространства, лишая даже попытки отступить, и я чувствую, как исчезает последняя граница, за которую ещё можно было удержаться.
И самое страшное не в его словах.
А в том, как он уверен, что имеет на это право.
Его руки скользят по телу грубо, сжимают, мнут, не оставляя ни одного места, которое можно было бы защитить. Пальцы впиваются в грудь, больно, резко, так, что от этого накрывает волной отвращения, и я дёргаюсь, пытаясь оттолкнуть его, вырваться, но он только сильнее прижимает меня к себе, не давая ни пространства, ни воздуха.
— Привыкай, — шепчет он мне в ухо. — Это теперь твоё место.
Он хватает меня за голову, пальцы впиваются в волосы, запрокидывают лицо. Его губы касаются моей шеи — не поцелуй, а метка. Грязная, липкая. Он давит, оставляет дыхание, слюну, власть.
— Ты всё равно сломаешься, — говорит он тихо, почти ласково. — Все ломаются. А ты — особенно.
Мир сжимается до предела, до боли, до его рук и его веса, до давящего ощущения, что меня стирают изнутри, не оставляя ничего, за что можно удержаться. В голове становится пусто, полностью, без остатка, исчезают мысли, слова, даже крик не поднимается, и в этой тишине остаётся только одно понимание — если я не сделаю что-то сейчас, меня больше не будет.
Я сжимаю пальцы резко, собирая остатки контроля, и делаю единственное, на что ещё способна, не думая и не просчитывая, просто действуя. Нож входит в него резко, без точности и выверенности, не туда, куда бьют, чтобы убить, и я даже не успеваю понять, куда именно попала, просто втыкаю, как получается в этот единственный момент, когда страх перестаёт сковывать и становится острым, толкающим вперёд.
Он отшатывается сначала на шаг, затем ещё на один, разрывая расстояние между нами, и только потом из него выходит звук — сперва выдох, тяжёлый и сорванный, затем хрип, и следом смех, глухой, низкий, тянущийся, от которого внутри всё проваливается и холодом опускается вниз.
— Вот это да, — говорит он весело, глядя на кровь. — Решилась.
Он проводит ладонью по ране, и пальцы сразу окрашиваются красным. Медленно поднимает руку, рассматривает кровь спокойно, почти внимательно — без отвращения, без спешки. В его взгляде не удивление, а узнавание. Он смотрит так, как смотрят на что-то давно понятное, изученное до мелочей.
— Думаешь, это меня остановит? — он поднимает на меня глаза. — Ты вообще понимаешь, с кем имеешь дело?
Он не идёт ко мне.
Не спешит.
— У меня такое заживает быстро, — продолжает он спокойно. — Очень быстро.
Он усмехается, чуть склоняя голову набок.
— Особенность, — добавляет он. — Нам с детства говорили: «вам повезло».
От этих слов у меня по коже проходит холод.
— Ты правда решила, что нож — это выход?
Он стоит. Говорит. Наслаждается моментом. Моим страхом. Тем, как я не понимаю, что делать дальше. Он уверен в себе настолько, что позволяет себе не двигаться.
И именно это меня спасает.
Я толкаю стул — он с грохотом падает.
Задевая лампу, сбиваю её — свет гаснет, стекло трещит.
Комната превращается в хаос на секунду.
Разворачиваюсь и хватаю сумку у двери — резко, на инстинкте, не глядя, попадаю ли рукой. Тело срывается с места раньше мысли. Я вылетаю через дверь, на улицу, в ночь, и сразу бегу, не позволяя себе ни секунды сомнения.
За спиной раздаётся его смех — уже громче, уже с азартом.
— Беги, — кричит он. — Мне даже интересно.
Этот смех не про злость. Он про игру. Про охоту.
Я не оглядываюсь. Я бегу. По улицам Фьора, по знакомым камням, по тем самым местам, где ещё вчера чувствовала себя в безопасности. Сумка бьётся о бок, дыхание рвётся, грудь горит, а сердце колотится так сильно, что кажется — его слышно снаружи.
Я знаю только одно.
Если я остановлюсь — он меня догонит.
Если я доберусь до ворот — у меня будет шанс.
Камни под ногами скользкие, город мелькает пятнами света и тени, горло жжёт от воздуха, который не успевает наполнять лёгкие. Я не оборачиваюсь ни разу. Даже когда за спиной больше не слышно смеха — я всё равно бегу, потому что он может быть где угодно. Он знает Фьор лучше меня.
И вдруг впереди вырастают ворота — тёмные, тяжёлые, почти чёрные на фоне ночного неба. У поста двое. Они лениво оборачиваются, когда я подбегаю к ним, задыхаясь, с растрёпанными волосами, с сумкой, прижатой к боку.
— Откройте ворота, — вырывается у меня. — Я хочу уйти. Они переглядываются.
— Ты куда собралась? — один усмехается. — Ночь почти. С ума сошла?
— Просто откройте, — говорю я, и голос дрожит, но слова выходят чётко. — Это мой выбор.
Они смеются. Не зло — снисходительно, как над глупостью.
— Ну, — тянет второй, — иди, раз так хочется.
Засов скрипит, и ворота начинают расходиться медленно, тяжело, с протяжным металлическим стоном, растягивая секунды и оставляя мне слишком много времени, чтобы остановиться и передумать. Пространство за ними открывается постепенно, как предупреждение, как последний шанс развернуться.
Но я не позволяю себе думать. Перешагиваю порог сразу, почти бегом, не оглядываясь. И за спиной створки сходятся с глухим тяжёлым ударом — звук короткий, окончательный, отрезающий путь назад.
Снаружи темно.
Не городская темнота — без огней, без ориентиров. Мир сразу становится другим. Я бегу ещё какое-то время, пока ноги сами не замедляются, пока дыхание не начинает резать грудь. Потом сворачиваю в сторону, в кусты, и там, среди жёсткой травы и колючих веток, сажусь, прижимая к себе сумку.
Я сижу, сжавшись, почти не двигаясь. Слушаю ночь. Каждый шорох кажется шагом. Каждое движение ветра — дыханием за спиной. Я не знаю, ищет ли он меня. Я не знаю, вышел ли он за ворота. Я знаю только одно: если я сейчас поднимусь и пойду дальше — меня могут увидеть.
Когда становится совсем холодно, я достаю из сумки чистую рубашку и меняю её, стараясь не шуметь. Порванную комкаю и засовываю обратно. Пью немного воды — маленькими глотками. Жду.
Небо светлеет медленно, неохотно. Когда появляется первый серый свет, я понимаю, что дожила до утра.
Я встаю и иду дальше.
Сначала через заросли — это не лес, но уже и не город: кусты цепляются за одежду, низкие деревья переплетаются ветвями, трава поднимается выше колен и режет кожу сырой прохладой. Я двигаюсь осторожно, почти на корточках, контролируя каждый шаг, чтобы не сломать ветку и не выдать себя лишним звуком. Любой шорох заставляет меня замирать — я приседаю, задерживаю дыхание, вслушиваюсь в густую, вязкую тишину, которая давит на уши. Сердце колотится слишком громко, и я боюсь, что его тоже можно услышать. Когда вокруг снова становится тихо, когда ни один лист не шелохнётся, я медленно поднимаюсь и иду дальше — так медленно и тихо, что постепенно сама становлюсь частью этой земли, её тенью, её дыханием.
Я одна.
Я не воин.
И я боюсь всего.
Когда заросли заканчиваются, мир открывается резко.
Пустоши.
Разрушенный город стоит передо мной мёртвым телом — обугленным, распахнутым, без дыхания. Обгоревшие дома тянутся вдоль улиц чёрными коробками, крыши провалены, окна пустые, без стёкол, без жизни. Асфальт скрыт под обломками, перекрученным металлом, осыпавшимся кирпичом. Машины стоят искорёженные, сплющенные, металл смят так, словно по нему прошёлся гигантский пресс.
По коже пробегает дрожь. Я останавливаюсь и всматриваюсь в эту тишину, слишком плотную, слишком тяжёлую. Пытаюсь представить, что здесь происходило — как люди бежали, спотыкались, кричали; как цеплялись друг за друга; как кто-то падал и уже не поднимался. Как боль заполняла улицы быстрее, чем огонь. Как в один момент всё, что казалось прочным и привычным, просто перестало существовать. Мир здесь не разрушился — он оборвался.
Слова Эйды всплывают в голове. Лихорадка. Падение. Выживание.
Я иду по узким улицам, выбирая тень. Прячусь за машинами, за стенами, за любым укрытием. Я не понимаю, почему здесь всё так разрушено, но чувствую — это место не любит людей. Оно их пережило.
К вечеру нахожу узкий переулок, почти щель между стенами. Забираюсь туда, прижимаюсь к холодному бетону. Достаю еду, ем немного, запивая водой. Сумка почти пустая, но мне хватает.
Я сворачиваюсь в комок.
Сон приходит не потому, что я хочу спать.
Он приходит потому, что тело больше не может.
Глаза закрываются сами. Мысли расползаются. Я ещё слышу пустоши — далёкие, глухие, — а потом проваливаюсь в темноту, сжав колени и прижимая сумку к груди, как единственное, что у меня осталось.
Просыпаюсь резко, от внутреннего толчка, и несколько секунд лежу, не понимая, где нахожусь. Потом память возвращается сразу — пустоши, ночь, бегство накрывают тяжёлой волной. Тело ломит, мышцы тянет после сна на холодной земле, во рту сухо, язык прилипает к нёбу.
Приподнимаюсь, сажусь и внимательно оглядываюсь по сторонам, стараясь уловить хоть малейший звук. Вокруг ничего не движется. Воздух стоит неподвижно. Тишина плотная, давящая, настоящая — та, в которой слишком хорошо слышно собственное дыхание.
Я поднимаюсь и иду дальше.
Разрушенный город тянется ещё какое-то время. Я иду осторожно, выбирая узкие проходы, обходя открытые места, стараясь не выходить на широкие улицы. Каждый дом кажется чужим, мёртвым. Я ловлю себя на том, что всё время жду движения — силуэта в окне, шага за спиной. Но город молчит.
Постепенно здания редеют.
Камень сменяется землёй. Обломки — корнями. Я выхожу к лесу.
Он начинается резко, почти стеной. Тёмный, плотный, незнакомый. Я останавливаюсь и смотрю по сторонам. У меня нет карты. Нет указателей. Я не знаю, где другой город. Не знаю, в какую сторону идти правильно.
И понимаю: по развалинам идти опаснее. Там я видна. Там легко загнать в угол. В лесу хотя бы можно спрятаться.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
