- Рейтинг Литрес:4.4
- Рейтинг Livelib:5
Полная версия:
Juliet Black Аксейд
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Ладно, — говорю я. — Иди в столовую.
Она смотрит на меня с испугом.
— Я… я не…
— Иди, — повторяю я ровно.
Луна кивает и быстро уходит, не оглядываясь.
Остаюсь на месте ещё на секунду, потом разворачиваюсь и иду дальше, а память не отпускает.
Я видел его тогда — не таким, каким его видят в городе. Не лидером, не командиром, не человеком, который всегда держит всё под контролем. Я видел панику. Не истерику — Крейден на такое не способен, — а другую, глубокую, тихую, ту, что возникает, когда человек понимает: он теряет не просто бойца, не союзника и не женщину. Он теряет кого-то, кто уже пробрался слишком далеко внутрь.
Видел, как у него дрожали руки, как он переступал через собственные правила, как делал то, за что сам же годами презирал создателей Кордекса. Три ампулы. Три дозы. Мы все знали, что это значит. Мы читали отчёты после падения мира, знали, сколько детей погибло, сколько тел не выдержало, сколько жизней Кордекс не спас, а добил.
Крейден всегда говорил одно и то же: малые дозы, крайняя необходимость, никогда больше.
И он всё равно сделал это, потому что мысль о том, что она умирает, разрывала его изнутри.
Я пытался остановить его, сжимал запястье, говорил вслух то, что нельзя было не сказать. И всё равно — он выбрал её.
Если бы она тогда очнулась и осталась. Если бы не сбежала. Я думаю — да. В тот момент он бы её простил. Не сразу, не легко и не словами, но дал бы шанс. Потому что бывают мгновения, когда человек ясно видит: он мог потерять кого-то навсегда. И после этого правила меняются. Даже у таких, как Крейден. Даже у тех, кто не даёт вторых шансов.
И всё равно — он не дал ей умереть.
Я знаю Крейдена достаточно хорошо, чтобы понимать, он бы ненавидел её, держал на расстоянии, давил контролем, но не убрал бы, оставил в живых, рядом, там, где может видеть и держать под рукой. И, возможно, со временем… да, принял бы, по-своему, молча, не забыв, но вписав её в свою систему, как вписывает всё, что решает оставить.
Но она ушла.
И здесь всё меняется.
Второй шанс уже был дан. Не словами — поступком. Кордексом. Кровью. Тем, что он сделал тогда, нарушив всё, во что верил. Второго такого шага не будет.
И поэтому я не скажу ему правду. Не скажу, что знаю, как и почему Кайра сбежала. Не скажу, что Луна помогла ей. Не скажу, что это был выбор самой Кайры. Я не знаю её настоящих мотивов и не знаю, что именно толкнуло её на этот второй побег. Я знаю только одно: если сейчас скажу Крейдену хоть слово — сделаю хуже.
А ему и так паршиво.
Иногда молчание — не слабость.
Это единственный способ не сломать того, кто и так держится на пределе.
Город постепенно возвращает себе обычный ритм — шаги, голоса, металл, дыхание. Когда внутри становится тише, я сворачиваю к тренировочной базе.
Ангар встречает шумом сразу, металл о металл, удары, короткие команды, ровное дыхание. Оружие висит вдоль стен, ножи, клинки, ремни, всё на своих местах, всё готово к рукам. На полу местами разложены маты, сбитые и потёртые, давно впитавшие пот и кровь. Здесь не щадят себя и не играют.
Крейден — в стороне, наблюдает молча, скрестив руки. Демарис — как всегда в центре внимания, двигается легко, ему всё это в удовольствие. Крис, Грей, Макс и остальные уже работают: кто в паре, кто по одиночке, кто отрабатывает удары на стойках.
Демарис поворачивает голову первым, замечает меня сразу и ухмыляется — он явно ждал.
— Аксейд, — тянет он. — Ну что, может, выйдем сегодня?
— В любой момент, — отвечаю ровно. — Я готов надрать тебе задницу хоть сейчас.
Он смеётся, громко, легко, так, что несколько человек оборачиваются.
— Это ещё кто кому, — бросает он и делает шаг ближе.
Снимаю плащ, кладу его на ближайший стул, освобождая плечи. Вес уходит, тело сразу становится легче. Подхожу к нему почти вплотную.
— Нападай первым, — говорю.
Он не заставляет себя ждать.
Первый удар быстрый, резкий, снизу вверх. Я ухожу на полшага, позволяя клинку пройти мимо, и отвечаю сразу — коротко, точно, в корпус. Он успевает развернуться, блокирует, клинок звенит, искра срывается с металла.
— Промазал, — бросает он на ходу.
— Ты ловкость потерял, что ли? — отвечаю, смещаясь в сторону.
Он ускоряется. Ножи появляются в руках почти одновременно — короткие, опасные, привычные. Мы двигаемся по кругу, проверяя друг друга, ни один не спешит. Здесь нет злости. Только точность и контроль.
Удар. Уход. Перехват.
Слышу его дыхание, чувствую, как он меняет ритм, и ухожу из линии атаки за долю секунды до того, как клинок должен был достать.
— Слишком предсказуемо, — говорю.
— Ты просто слишком хорошо меня знаешь, — отвечает он и улыбается шире.
Он резко меняет дистанцию, идёт вблизи, навязывает бой. Я принимаю. Клинки сходятся, руки работают почти без участия головы — всё на ощущениях. Он пытается зайти сбоку, я ловлю его запястье, разворачиваю, толкаю плечом. Он смеётся даже в этот момент, выкручивается, уходит, и уже через секунду в его руках длинный клинок.
Я отвечаю тем же.
Мечи встречаются с глухим звоном. Пространство вокруг сжимается. Удары становятся тяжелее, мощнее, каждая ошибка могла бы стоить дорого — если бы это был не он.
— Ты замедлился, — бросает Демарис, парируя очередной выпад.
— Или ты начал торопиться, — отвечаю и резко меняю темп.
Ухожу вниз, под его удар, клинок проходит над плечом, и я оказываюсь слишком близко. Он успевает оттолкнуть меня, мы разрываем дистанцию, оба дышим чуть тяжелее.
В зале начинают свистеть.
Кто-то смеётся.
Кто-то подбадривает.
Краем слуха чувствую Крейдена. Он не говорит ни слова, но я слышу, как меняется его дыхание, как он задерживает его на удачных моментах. И каждый раз, когда Демарис отпускает очередную наглую реплику, я ловлю в этом дыхании лёгкую усмешку.
Мы снова сходились и расходились, ножи сменяли мечи, удары шли сериями, и ни один из нас не пытался довести до конца. Это был не бой на смерть. Это была проверка.
Наконец я отступаю на шаг и поднимаю руку.
— Всё, — говорю спокойно. — Демарис. Завязываем с нашими боями.
Он останавливается не сразу, потом всё-таки опускает клинок.
— Боишься, что в один день я тебя всё-таки завалю? — усмехается он.
Я смотрю на него прямо.
— Боюсь только того дня, когда ты начнёшь думать, что можешь.
— Когда-нибудь, Аксейд, — бросает он с ленивой улыбкой.
Демарис убирает клинок, делает шаг ко мне и хлопает по плечу — легко, по-дружески, так, как может только он.
— Ладно, брат, — говорит он насмешливо. — Признаю. С тобой драться неинтересно.
Он наклоняет голову, усмехаясь шире.
— У нас с тобой всегда ничья.
Я смотрю на него спокойно.
Он уже отвернулся, бросил это между делом — «брат» сорвалось с языка, неосторожно, почти машинально. Шутка. Очередная его наглость. Но я слышу, как у него на долю секунды сбилось дыхание. Слышу паузу. Это слово задержалось между нами дольше, чем он рассчитывал.
Демарис никогда не умел говорить прямо.
Не умел быть мягким.
Не умел признавать привязанность.
Ему проще смеяться, язвить, уходить в бой, чем сказать вслух то, что для него действительно важно.
Мы вместе с детства.
С тех времён, когда мир ещё не окончательно сошёл с ума. Когда нас ломали, собирали заново, ставили на ноги через боль и страх.
Он не говорит «я вам доверяю».
Не говорит «вы — моя семья».
Он просто называет меня братом.
И этого достаточно.
Я не улыбаюсь. Не отвечаю.
Просто стою рядом, позволяя этому моменту быть.
Потому что такие вещи не требуют слов.
Глава 4
Айлин
Свет за окном слишком яркий, чтобы быть утренним, и это доходит не сразу, сначала приходит тяжесть, в теле, в голове, в груди. Я лежу неподвижно, уставившись в потолок, и только потом становится ясно, день уже давно начался, он живёт своей жизнью, а я всё ещё здесь, с пустым сердцем и телом, которое не отдыхало ни минуты.
Ночь прошла рвано, кусками, без сна. Я сидела, смотрела в окно, вздрагивала от каждого звука, от каждого шороха, от собственного дыхания. Я боялась закрыть глаза. Боялась, что если усну, он придёт. Просто войдёт. Выполнит то, что пообещал.
Ты будешь моей.
Горло сжимается, и я резко сажусь на диване, хватая воздух. Сердце колотится слишком быстро, ладони влажные, пальцы дрожат. Тело помнит страх лучше, чем разум.
Провожу рукой по лицу, ощущая, насколько я выжата. Ноги ватные, плечи тяжёлые, в голове пусто и шумно одновременно. Я поднимаюсь медленно, каждое движение требует отдельного усилия.
На улице день, обычный, люди живут, город дышит, море шумит где-то совсем рядом, как всегда, мир не рухнул за ночь, только внутри всё обвалилось. Подхожу к окну и долго смотрю на свет, пока дыхание не выравнивается.
Нет.
Мысль приходит неожиданно чётко.
Я не сдамся так просто.
Даже если он придёт. Даже если он попытается. Я не стану покорной. Не стану тихой. Я не знаю, как защищаться. Не знаю, как драться. Но я знаю одно — я не его вещь.
От этой мысли внутри поднимается слабое, но упрямое тепло.
И тут память бьёт резко.
Вальтер.
Вижу это так ясно, что пальцы сами сжимаются. Это было не так давно. Он тогда был зол, не на меня, на кого-то другого. Мужчина спорил с ним на улице, сказал что-то лишнее, не то и не вовремя. Я помню звук удара, помню, как тот упал, как пытался закрыть лицо руками. Помню, как Вальтер бил снова и снова, не чтобы наказать и не чтобы остановить, а потому что ему это было нужно, потому что в этом было что-то, что отпускало его изнутри. Я стояла в стороне и не могла пошевелиться, и это чувство до сих пор остаётся в теле, как застывшее напряжение. Помню его глаза, холодные и пустые, и одновременно горящие, как у человека, который не умеет тормозить, не знает границ и не чувствует, когда нужно остановиться.
Тогда я поняла, почему его боятся.
Не из-за власти.
Не из-за имени.
А потому что у него внутри что-то сломано.
Резко выдыхаю и отворачиваюсь от окна. Внутри снова поднимается дрожь, но я не позволяю ей взять верх.
Иду в душ, вода сначала холодная, потом тёплая. Я упираюсь лбом в стену, закрываю глаза и позволяю воде стекать по лицу, по волосам, по плечам, смываю ночь и смываю страх, насколько это вообще возможно. Дышу глубоко и медленно, пока тело не начинает слушаться снова.
Когда выхожу, одеваюсь аккуратно, почти машинально, простая одежда, ничего лишнего. В отражении та же Айлин, тихая, хрупкая, слишком открытая для этого мира, только внутри уже не та же, там что-то стало жёстче, собраннее, как если бы ночь оставила после себя не только след, но и необходимость держаться иначе.
Я выхожу из дома и иду к морю.
Там всегда легче.
Побережье встречает привычным шумом. Ветер холодный, солёный, живой. Волны накатывают одна за другой, и в этом ритме есть что-то успокаивающее, почти лечебное. Я сажусь ближе к воде, подтягиваю колени к груди и смотрю вперёд.
Здесь мысли становятся тише, постепенно уходят на второй план, и остаётся только шум моря, ровный, глубокий, не требующий ничего взамен. Оно не задаёт вопросов, не требует решений, не тянет за собой, оно просто есть, заполняет пространство и позволяет на короткое время отпустить то, что обычно держит внутри в напряжении.
Я сижу так достаточно долго, чтобы это состояние закрепилось, позволяю себе ослабить хватку, дать сердцу выровнять ритм, дать страху отступить хотя бы на шаг, не исчезнуть, но перестать давить так сильно, как раньше.
И именно в этот момент я слышу шаги — тихие, размеренные, не торопливые, чужие, и тело реагирует раньше, чем приходит осознание, напрягается мгновенно, собирается, готовое к тому, что будет дальше, ещё до того, как я успеваю повернуть голову.
— Ну здравствуй, — говорит он.
Мир сужается до одной фигуры.
Вальтер.
Слишком спокойный, не приветствие, а констатация, и я понимаю, что он знал, что я здесь буду, и знал, что этот момент будет принадлежать ему.
Он стоит чуть в стороне, не торопясь, и первое, что я замечаю — его плечи. Широкие, тяжёлые. Тело человека, который привык брать силой и никогда не встречал сопротивления, способного его остановить. Он двигается лениво, шаги размеренные, уверенные. Не спешит. Ему некуда торопиться.
Глаза холодные, ледяные, слишком внимательные, они не просто смотрят, а изучают, примеряются, выбирают. В этом взгляде есть желание, но под ним чувствуется что-то куда хуже, дикое, нестабильное, болезненное, как у зверя, который наслаждается моментом до укуса.
Я вскакиваю на ноги, руки сразу начинают дрожать, сердце бьётся так, что закладывает уши, и воздуха становится меньше.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, и голос предаёт меня, срывается раньше, чем я успеваю его удержать.
— Видел, как ты свернула к морю, — отвечает он. — Решил, что тебе не стоит быть здесь одной.
Он идёт ко мне.
Шаг.
Ещё один.
Понимаю, что не могу отступить. Ноги словно вросли в землю. Всё тело застывает, сжимается в одну точку страха. Я слышу море, ветер, собственное дыхание — и всё это не имеет значения. Он заполняет собой пространство полностью.
Он останавливается совсем близко и смотрит сверху вниз, медленно, не торопясь, и этот взгляд липкий, с желанием, в нём есть что-то резкое, почти бешеное, от чего внутри всё сжимается сильнее, чем от любого крика. Он смотрит так, словно уже решил, что со мной делать, и от этого становится по-настоящему страшно, без мыслей и без возможности держать себя ровно.
Рука срывается вперёд резко, без предупреждения, он хватает меня, и звук вырывается сам, я вскрикиваю и дёргаюсь, пытаясь вырваться.
— Отпусти меня! — вырывается у меня.
— Прекрасный день, — говорит он с тихим, растянутым смешком, смакуя каждую деталь, — ты одна, вокруг никого.
Его рука поднимается медленно, без спешки, и пальцы скользят по моему лицу, задерживаясь дольше, чем нужно. Это движение не резкое, но в нём есть что-то липкое, чужое, от чего внутри всё сжимается. Кожу будто обжигает, и меня передёргивает, резко, неконтролируемо.
Он не останавливается, взгляд остаётся на мне, тяжёлый, с тем самым желанием, от которого становится хуже, чем от боли. Пальцы спускаются ниже, к губам, и он надавливает, заставляя их приоткрыться.
Отвращение накрывает мгновенно, глухо, жёстко, поднимается изнутри так резко, что становится трудно дышать, и в этот момент единственное, что хочется — исчезнуть, вырваться, стереть с себя его прикосновение.
— Я давно тебя хотел, — добавляет он тихо.
— Убери руки от меня, — говорю я резко, почти срываясь на крик.
— Рот закрой, — произносит он спокойно. — И больше никогда так со мной не разговаривай.
Его пальцы стальным обручем смыкаются на моей челюсти. Резкая боль лишает воли, не позволяя ни отвернуться, ни спрятать взгляд. Он склоняется, накрывая мои губы своими — поцелуй обрушивается грубо и властно, не оставляя ни единого шанса на вдох.
Я бьюсь в его руках, отчаянно толкая в грудь, впиваюсь ногтями, пытаясь вырваться из этого капкана. Каждая мышца кричит в протесте, тело рвется прочь, но он непоколебим — пугающе, безнадежно сильнее. Хватка лишь ожесточается; он притирает меня к себе, выбивая из легких остатки воздуха. Его ладони жадно, с пугающим хозяйским бесстыдством скользят по моему телу, словно я больше не человек, а лишь вещь, лишенная права голоса. Мир схлопывается в одну точку, в которой остаются только его тяжесть, едкий запах и ледяной, липкий ужас внутри.
И вдруг что-то ломается.
Не снаружи — во мне.
Паника отступает на короткий, острый миг, страх никуда не уходит, но уступает место чистому, отчаянному инстинкту. Мысли обрываются, остаётся только действие. Я впиваюсь зубами, резко и сильно, вкладывая в это всё, что есть.
Он дёргается и отшатывается на полшага, резко выдыхая.
— Ах ты дрянь, — вырывается у него.
Кулак врезается в скулу с такой силой, что мир рвётся. Щёлкает челюсть, вспышка боли ослепляет, голову резко швыряет в сторону — шею прошивает резким рывком, на долю секунды я теряю ощущение собственного тела.
Я не успеваю ни вдохнуть, ни выставить руки. Ноги подкашиваются, и я падаю на землю, ударяясь плечом и щекой о жёсткий камень.
В ушах стоит глухой звон. Во рту мгновенно разливается металлический вкус крови. Зубы ноют, челюсть пульсирует — боль распирает её изнутри, давит, рвёт, не даёт сжать зубы до конца.
В глазах темнеет, изображение плывёт, и на несколько секунд я теряю ориентацию — не понимаю, где вверх, где земля, где он.
Я пытаюсь вдохнуть.
Он стоит надо мной.
Смотрит сверху вниз, тяжело дыша. Лицо перекошено, глаза горят тем самым безумным блеском, от которого холодеет внутри.
— Ты будешь послушной, — говорит он медленно. — Я тебя научу.
Он хватает меня за руку и рывком поднимает на ноги. Я едва удерживаюсь, тело не слушается, всё плывёт.
— Если нет, — продолжает он, наклоняясь ближе, — будешь валяться у меня в ногах. Поняла?
Его пальцы впиваются мне в волосы, дёргают голову назад. Он снова тянется ко мне, снова пытается прижаться, снова его руки лезут туда, где им не место.
— Убери руки! — кричу я, голос срывается. — Ты сумасшедший!
— Заткнись!
Он бьёт снова, и я спотыкаюсь, теряю опору, едва удерживаясь от падения, мир перед глазами вспыхивает резкими пятнами, дыхание сбивается, но я остаюсь на ногах, собирая себя в этом моменте и не позволяя себе сломаться.
И именно тогда он делает шаг назад — всего один, короткий, но этого достаточно, чтобы между нами появилось пространство, в котором я наконец вижу его без искажений, без той маски, за которой он держался раньше.
Он не просто зол.
Он закипает.
Это не ярость, которая проходит. Это состояние, в котором он теряет контроль окончательно. В котором он перестаёт видеть мир и людей. Только себя. Только желание. Только право брать.
И в этот момент я понимаю.
Если я останусь — я не встану больше.
Это мой единственный шанс.
Я резко вырываюсь, разворачиваюсь и бегу, не думая и не оглядываясь, не чувствуя ни боли в лице, ни тяжести в теле, ни удара в груди. Ноги подкашиваются, дыхание рвётся, но я продолжаю бежать, пока лёгкие не начинают гореть, и внутри остаётся только одно — выжить.
За спиной раздаётся смех.
Сначала не громкий, низкий и рваный, как будто воздух рвётся у него в горле, потом усиливается, становится шире, грязнее, заполняет пространство так, что хочется закрыть уши. В этом смехе нет веселья и нет злости, там что-то другое, сломанное, от чего по позвоночнику проходит холод.
— Ты от меня не уйдёшь, — его голос режет спину, как нож. — Я знаю, где тебя найти.
Его смех накрывает волной — хриплый, довольный.
— Ты можешь сколько угодно бежать, — орёт он. — Но выбора у тебя нет.
— Либо подо мной.
— Либо под землёй.
Лёгкие горят, ноги путаются, земля уходит из-под ног, но я не останавливаюсь. В глазах темнеет, слёзы смешиваются с потом, дыхание сбивается до боли, но я бегу, потому что остановиться — значит остаться там, под его взглядом, под его руками.
Смех ещё звучит где-то позади, расползается по побережью, цепляется за камни, за ветер, за волны. Он преследует меня даже тогда, когда шаги уже не слышны.
Мысль вспыхивает ясно и холодно, дом — первое место, куда он придёт, первое, и если закрыться там, спрятаться за знакомой дверью, это будет не защита, а ловушка.
Я резко меняю направление, ноги подкашиваются, дыхание рвётся, перед глазами всё плывёт, но я знаю, куда бегу, к Эйде, только туда, только не быть одной. Почти падаю у её двери, стучу неровно, слишком громко, пальцы срываются с дерева снова и снова, и дверь распахивается.
— Айлин?.. — Эйда замирает, увидев меня. — Девочка моя… что случилось?
Я больше не держусь, слёзы прорываются сразу, сначала глухо и беззвучно, потом срываются рывками. Она тянет меня внутрь, закрывает дверь и прижимает к себе, не задавая вопросов.
— Заходи, заходи, — говорит быстро. — Всё, ты здесь. Тихо. Тихо.
Она усаживает меня на стул, сама опускается рядом, осторожно берёт моё лицо в ладони. Я вздрагиваю, когда она касается губы — там больно, там кровь.
— Господи… — шепчет она. — Ты вся дрожишь.
Она аккуратно вытирает кровь, бережно, как с ребёнка. Я смотрю в пол, не в силах поднять глаза.
— Что случилось, моя дорогая? — её голос мягкий, но в нём уже тревога.
— Это… — я захлёбываюсь. — Это Вальтер.
Имя падает в комнату тяжёлым камнем.
— Вальтер?.. — повторяет она медленно. — Он… что он сделал?
— Он преследует меня, — слова вырываются рывками. — Он… он говорил… — я задыхаюсь. — Он сказал, что я буду его. Он… — голос ломается. — Он ударил меня. Там, у моря. Я… я еле убежала.
— Боже мой… — выдыхает она. — Почему… почему этот сумасшедший положил на тебя глаз?
Она смотрит на меня пристально, напряжённо — ищет решение, как защитить меня прямо сейчас, без промедления.
— Дорогая… — она хватает меня за руки. — Я скажу мужу. Мы что-нибудь придумаем.
— Нет, — я почти кричу. — Пожалуйста, нет.
Я поднимаю на неё глаза, полные слёз.
— Вы ничего не сможете сделать, — говорю я быстро. — Вы же знаете, кто он. Он брат лидера. Если вы вмешаетесь, вам станет только хуже. Прошу вас. Не надо.
— Но что тогда делать, Айлин? — её голос дрожит. — Он же… он же тебя уничтожит, если захочет. Такие, как он, берут и не отпускают.
— Я не знаю, — шепчу я. — Я правда не знаю, что делать.
Эйда осторожно убирает мои руки, берёт лицо в ладони, заставляет посмотреть на неё.
— Послушай меня, — говорит она твёрдо, несмотря на слёзы в глазах. — Ты должна уйти отсюда.
— Уйти… — повторяю глухо.
— Да, — она кивает. — Он не даст тебе жизни здесь, в Фьор. Не после этого. Посмотри, что он уже с тобой сделал.
— Куда я пойду? — голос пустой. — Там же пустоши. Я одна. Я не знаю, что там дальше.
— Есть другие города, — говорит она. — Есть места, где тебя никто не знает. Где ты сможешь начать сначала. Здесь оставаться — опасно. Очень опасно.
— Я не смогу дойти одна, — шепчу я. — Я не воин. Я не выживу.
Эйда притягивает меня к себе, гладит по волосам.
— Ты сильнее, чем думаешь, — говорит она тихо. — Но здесь ты точно погибнешь.
Она встаёт, наливает чай, ставит кружку передо мной, усаживается рядом, обнимает за плечи.
— Я справлюсь, — говорю я наконец. — Я что-нибудь придумаю.
Я вижу — она не верит, что всё обойдётся. Не верит, что я «что-нибудь придумаю». В её взгляде нет иллюзий, только опыт и усталое знание того, как заканчиваются такие истории. Но она не спорит сразу. Она молчит, подбирает слова, которые не сломают меня окончательно.
Потом снова берёт меня за руки.
— Айлин, — мягко произносит. — Я всё равно думаю, что тебе нужно уходить. В другой город.
Я вздрагиваю.
— Я понимаю, — продолжает она, — что это страшно. Что ты одна. Но если идти медленно, если прятаться, если не лезть на рожон… ты дойдёшь.
— Я не выживу там, — вырывается у меня, голос сбивается, дыхание срывается на выдохе, — там же пустоши.
— Ты думаешь, тогда было легче? — спрашивает она вдруг.
Я поднимаю на неё взгляд.
— Ты не помнишь, — продолжает она. — Ты была маленькая. А я помню.
Она откидывается на спинку стула и на мгновение возвращается в другое время — это видно по её взгляду, по тому, как лицо становится тише и тяжелее.
