Иветта Армер Мой случайный

Глава 9

Мир сузился до нас двоих, до этого залитого лунным светом уголка постели. Его движения стали чуть быстрее, увереннее. Я слышала его сдержанные стоны и собственное прерывистое дыхание, которое сливалось в неровный, пьянящий ритм. Внутри меня нарастало странное, теплое напряжение, словно собиралась гроза, обещающая освобождение.

— Посмотри на меня, — прохрипел он, и я открыла глаза, которые сама не заметила, как закрыла. Его взгляд приковал меня, глубокий и темный. В этом взгляде не было ничего постороннего, только я, только он и это наше тайное открытие друг друга. Я провела ладонями по его спине, чувствуя под пальцами напряжение мышц, капли пота, всю ту силу, что он сдерживал ради меня.

Волна накатила внезапно, разрешившись долгим, содрогающим внутренности спазмом. Я вскрикнула, вжавшись головой в подушку, и на мгновение перестала что-либо понимать. Давид, почувствовав мои конвульсии, резко замер, а затем, сдавленно выдохнув мое имя, настиг меня, его тело напряглось в последнем, глубоком толчке.

Наступила тишина, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием. Он осторожно лег рядом, не выпуская меня из объятий, и притянул к себе. Я прислушалась к бешеному стуку его сердца у своей щеки — теперь оно билось в унисон с моим. Он рассеянно гладил мои волосы, его пальцы дрожали.

- Глория, ты отважная девочка, не каждая согласилась бы, - вдруг начал говорить Давид, - а если бы я оказался маньяком или серийным убийцей?

- Вы? Серийный убийца, - промолвила я в ответ, не понимая к чему он это говорит.

- Давай-ка, прелесть шевели своими прелестями, - продолжил Давид и одновременно с этими словами вдруг шлепнул меня по попе, - я только начал или ты уже устала?

Я замерла, не сразу понимая, куда унесла меня эта странная резкость после такой близости. Его шлепок был не болезненным, но звучным, и он оставил на коже легкое, горящее пятно, которое странно контрастировало с нежной дрожью его пальцев в моих волосах секунду назад. Я взглянула на него, пытаясь найти в его темных глаза хоть объяснение, но увидела лишь смесь усталости, владения и какой-то игры, правила которой я еще не знала.

— Нет, — выдохнула я, и мой голос звучал неуверенно. — Я не устала.

Он медленно, почти изучающе провел рукой по тому месту, где только сейчас была его ладонь, затем скользнул ниже, его движения стали целенаправленными и безжалостно методичными. Он снова взял меня, но теперь иначе — без той первоначальной осторожности, с каким-то новым знанием. Это было не открытие, а проверка, утверждение. Я чувствовала, как внутри меня все снова зажигается, но теперь это пламя было смешано с острым, почти тревожным любопытством. Он говорил что-то, шептал обрывки фраз, которые я не могла полностью расслышать — что-то о прелестях, о глупости, о том, как легко можно оказаться в ловушке.

На этот раз волна пришла не как освобождение, а как захват. Он управлял ее приближением, тормозил и ускорял, и когда она, наконец, разбилась внутри меня, это было не криком в подушку, а сдавленным, беззвучным стоном, который он поглотил своим поцелуем. Его финал был более длительным, более властным, и когда он закончил, он не притянул меня сразу к себе, а остался лежать сверху, тяжелый и настоящий, позволяя мне чувствовать каждый грамм его веса, каждое сокращение его мышц.

Когда он, наконец, откатился на бок, тишина была уже другой — более густой и насыщенной невысказанными словами. Он смотрел на потолок, его лицо было серьезным и отстраненным. Я не решалась прикоснуться к нему теперь. Бешеный стук сердца у щеки сменился на медленный, глубокий ритм, и я поняла, что моё собственное сердце билось уже не в унисон с ним.

— Вот так, — сказал он, наконец, голос был низким и почти без эмоций. — Теперь ты знаешь немного больше. Не только о себе. И о людях. — Он повернулся к мне, и в его взгляде появилось что-то, похожее на усталое удовлетворение. — Но ты действительно отважная, Глория.

Несколько минут я лежала пытаясь перевести дыхание.

- Вы меня обманули, - начала я, - сказали, что ничего не будете делать, а сами поимели меня!

- Я ни делал ничего того, чтобы ты не хотела Глория, - ответил Давид и положил свою ладонь на мою шею и чуть придушил меня. – Ты же сама текла по мне, или у тебя память коротка девочка? Ответь.

- Я не знаю, что вы возомнили себе.

Он наклонился ко мне и впился в мои губы, тараня мой рот своим языком.

Я вырвалась из поцелуя, тяжело дыша, и уперлась ладонями ему в грудь. Его рука все еще лежала на моей шее, не сжимаясь, но напоминая о себе тяжелым, теплым весом. В темноте его глаза блестели, и я не могла понять, злится он или просто дразнит меня, проверяет.

— Вы слишком много говорите, — сказала я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. — Сначала про маньяков, потом про отвагу. Вы пытаешься меня напугать или оправдаться?

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Убрал руку с моей шеи и провел пальцами по моей ключице, медленно, словно рисовал линию.

— Я не оправдываюсь, Глория. Я просто хочу, чтобы ты понимала, с кем имеешь дело. Чтобы потом не говорила, что я тебя обманул. — Он помолчал, его взгляд стал тяжелее. — Ты пришла ко мне сама. Знала, что я не буду читать тебе стихи и дарить цветы. Так что не строй из себя жертву.

Я сглотнула, чувствуя, как внутри поднимается глухая волна обиды, смешанной с чем-то еще — может быть, с уважением к его честности. Он был прав: я знала, на что шла. Но знать и чувствовать — разные вещи. Я отвернулась, упершись взглядом в потолок, где лунный свет рисовал дрожащие тени от веток за окном.

— Я не строю из себя жертву, — тихо ответила я. — Но вы могли бы быть мягче. Хотя бы после.

Он молчал долго, и я уже подумала, что он уснул или просто не хочет отвечать. Но потом я почувствовала, как его рука легла на мою талию, и он притянул меня ближе, уткнувшись носом в мои волосы. Его дыхание было теплым и ровным.

— Мягкость — это роскошь, которую я не могу себе позволить, — сказал он почти шепотом. — Но ты мне нравишься, Глория. Правда. Поэтому я и говорю тебе все это. Чтобы ты знала: если захочешь уйти — уходи сейчас. Потом будет поздно.

Я закрыла глаза, чувствуя, как его слова оседают где-то глубоко внутри, тяжелые и горькие, как недопитое вино. Я не знала, хочу ли уйти. Но знала точно, что останусь. Хотя бы для того, чтобы понять, кто он на самом деле — и кто я рядом с ним.

Глава 10

— Какой же всё-таки гадёныш этот Давид, — вертелось у меня в голове, — нет, не так: он козёл! Мерзкий, самовлюблённый козёл!

Прошло несколько дней с тех пор, как у меня с ним случилось… Господи, страшно даже подумать. Секс! У меня — с этим неотёсанным хамом. Ну хорошо, лукавить не стану: секс был прекрасен. Но с кем?! С… с… с… не могу подобрать слово, которым можно описать этого… му… судака.

— Если бы… Ты даже не представляешь, куда я в этот раз вляпалась…— Ирка, привет, — подруга ответила практически сразу. — Я дура, какая же я дура. — Ха… Америку открыла, — ответила она. — Что на этот раз ты сделала? Или снова кому-то яд прыснула?

— Встречаемся в кафе, около твоего дома, — сразу отозвалась подруга, — и всё в подробностях расскажешь. В подробностях, Глория!

Спустя тридцать минут я уже сижу в кафе и, фигурально выражаясь, выламываю себе руки. Покупаю любимый американо и наслаждаюсь, но, как оказалось, «недолго музыка играла».

— Глория, я внимательно, — говорит подруга и садится напротив меня. — Он классный? Жеребец? Скажи, а какой у него размер? Надеюсь, есть чем гордиться?

— Ну, о чём ты думаешь? — говорю, а у самой глаза закатываются от возмущения. — Ещё совсем недавно ты была о нём совсем другого мнения!

— Всё меняется, детка, — отвечает Ира с улыбкой.

Боже, она ещё и лыбу давит, и это моя подруга. Сидит, ждёт моё повествование о том, как я провела ночь с этим… упырём самовлюблённым.

— Это была… — только я открыла рот, чтобы начать оправдываться, как тут прилетело смс. Открываю на экране телефона фото эрегированного члена и надпись: «Он тебя хочет».

— Вот козёл озабоченный! — вырвалось у меня раньше, чем я подумала.

— Ничего, этот показывает, как ему нехорошо, — ответила я. — Подожди секунду, я должна ответить.— Что там? — потянулась подруга к телефону.

Беру телефон удобней в руку, секунда на обдумывание текста — и понеслась душа в рай, как говорится: «Ты бессмертный, что ли? Я понять не могу, что ты от меня хочешь? Может, в тебя бес озабоченный вселился? Вызвать экзорциста? Быть может у тебя длинный язык? Так не беспокойся, я могу его укоротить!», и я нажала на кнопку отправить сообщение с чувством выполненного долга.

И только потом пробежала запоздалая мысль, что про язык я зря написала. Этот маньяк обязательно напомнит…

— Ира, ты мне друг или мимо проходишь??? Как мне теперь от него избавиться? Это всё ты виновата! — затараторила я, пока подруга хлопала глазами.

Ира взяла телефон из моих рук, прочитала переписку и расхохоталась так громко, что бармен обернулся.

— Глория, ты гений! — вытирая слёзы, проговорила она. — «Бес озабоченный» — это шедевр. Но ты так и не ответила: он что, реально после той ночи тебя донимает? Пишет каждый день? Звонит?

— Хуже, — простонала я, пряча лицо в ладонях. — Он теперь знает, где я работаю. Вчера прислал курьера с букетом в офис. Сорок две розы, Ир! Сорок две! А в открытке: «Скучаю по твоей шее».

Теперь все коллеги думают, что я кручу роман с тайным миллионером. А это всего лишь он — Давид, который в разговоре через слово вставляет, какой он крутой, и считает, что женщина должна носить только юбки, потому что в брюках у неё «попа выглядит квадратной и не сексуальной. Ещё в брюках сложней добраться до клитора!! Он маньяк!».

— Ого, — присвистнула подруга, откинувшись на спинку стула. — А ты ему хоть раз говорила, что не хочешь продолжения?

— Я ему послала голосовое, где матом на три минуты объяснила, чтобы он забыл мой номер и адрес, — ответила я, начиная злиться. — Знаешь, что он сделал? Прислал аудио длиной в секунду. Я нажимаю — а там: «Как скажешь, маленькая», и этот его смешок. Такой, знаешь, уверенный, наглый. Будто он знает, что я всё равно сорвусь и приду.

Ира задумчиво помешивала свой латте. Пауза затянулась. Я уже хотела добавить про то, что он появляется в моих мыслях чаще, чем хотелось бы, даже когда я сплю, — но вовремя прикусила язык.

— Знаешь что, — подруга вдруг посерьёзнела, — я, может, и дура, когда дело касается мужчин, но тут я вижу одну простую вещь. Он не просто козёл. Он втрескался. По уши, Глория. Иначе зачем так настойчиво лезть? Ты ему дала от ворот поворот, а он шлёт тебе дикпики и розы сорок две штуки. У мужиков, которые просто хотят переспать, терпения на неделю не хватает. А этот уже месяц долбит. . И да, это после того, что он все-таки тебя трахнул!!!

— И что ты предлагаешь? — спросила я с сарказмом, хотя внутри что-то дрогнуло. — Сдаться? Выйти за него замуж, родить тройню и забыть про своё достоинство?

— Я предлагаю встретиться с ним ещё раз, — спокойно сказала Ира, глядя мне прямо в глаза. — Не в постель прыгать. А поговорить. По-человечески. Там, где люди нормально разговаривают, а не в переписке с членом на фото. Пусть покажет, что он за человек, когда не пытается тебя уложить. А если снова начнёт хамить и лезть — я сама ему вызову экзорциста. Обещаю.

Я хотела возразить. Открыла рот — и вдруг вспомнила, как он, вопреки своей обычной наглости, в ту ночь на секунду замер и тихо спросил, удобно ли мне. И как убирал волосы с моего лица, когда думал, что я сплю. Я зажмурилась и помотала головой, отгоняя эту картинку. Но где-то в глубине души — той самой дуры, которая вляпывается в истории почище американских горок — затеплился нелепый, смешной интерес. А что, если за этой корой самовлюблённого судака и правда что-то есть? Или я просто оправдываю собственную слабость?

Глава 11

Я хотела возразить. Открыла рот — и вдруг вспомнила, как он, вопреки своей обычной наглости, в ту ночь на секунду замер и тихо спросил, удобно ли мне. И как убирал волосы с моего лица, когда думал, что я сплю. Я зажмурилась и помотала головой, отгоняя эту картинку.

Но где-то в глубине души — той самой дуры, которая вляпывается в истории почище американских горок — затеплился нелепый, смешной интерес. А что, если за этой корой самовлюблённого судака и правда что-то есть? Или я просто оправдываю собственную слабость?

После разговора с подругой я несколько дней не решалась назначить встречу с Давидом. Не стану скрывать: безумно хотела — и в то же время не могла переступить через себя.

— Ты долго собираешься от меня бегать? — ожил телефон в руке, как раз когда я набралась смелости написать ему этому му судаку, в общем.

— С чего ты взял? — спросила, изо всех сил стараясь не выдать волнения.

— С того, девочка! — прорычал он в трубку. — Не думай, что я тебя отпускаю.

— Запомни раз и навсегда: я не вещь, — ответила.

— Это ты запомни, Глория. Я тебя не отпускаю. Если понадобится, я тебя к себе привяжу! — Давид уже не скрывал собственного бешенства. — Заберу тебя после работы, — бросил и отключился.

Я смотрю на телефон, и в голову не лезет ничего, кроме отборного мата. После разговора с этим «самовлюблённым козлом» я не могу сосредоточиться на работе, хотя сегодня мне нужно сдавать очередной отчёт.

— Чёрт я ещё и в платье. Кто просил меня именно сегодня так выряжаться — прошипела я, прежде чем успела вспомнить, что в офисе я не одна.

Рабочий день подходил к концу. Я честно пыталась привести свои эмоции к общему знаменателю, но ничего не выходило: отчёт не писался, а самое главное — этот, не буду показывать пальцем (некрасиво), не выходил из головы.

Делать нечего — не ночевать же мне теперь в офисе. Трусихой я никогда не была, но сегодня мне почему-то страшно.

— Эх, девочки и мальчики тоже. Была не была, как говорится, — мыслительный процесс в голове заработал с удвоенной силой. — Пошла я сдаваться.

Лифт спускался слишком медленно. Каждая секунда длилась вечность, и я успела перебрать в голове с десяток вариантов развития событий: от спокойного разговора до громкого скандала на парковке. Когда двери открылись, я увидела его сразу. Давид стоял у выхода, прислонившись плечом к стеклянной двери, и смотрел на телефон. Он не был зол — нет, в его позе читалась решимость. Зеленые глаза поднялись на меня, и я заметила, что под ними залегли тени. Спал ли он вообще эти дни?

— Садись, — коротко бросил он, открывая передо мной дверь машины. Ни «привет», ни «как дела». Только этот жест, от которого у меня внутри всё перевернулось.

Мы ехали молча минут десять. Город за окном уже начал зажигать огни, и в отражении стекла я видела его профиль. Он сжимал руль так, что побелели костяшки. И вдруг — не поворачивая головы — он произнёс:

— Знаешь, что самое паршивое? Я привык получать всё, что хочу. Всегда. А тут — ты. И я не знаю, как с тобой быть. Ты не берёшь мои правила игры.

Я молчала. В голове билась одна мысль: «Не смей сдаваться». Но губы сами собой шепнули:

— А ты пробовал просто спросить? А не приказывать?

Машина остановилась в знакомом ЖК. Того самого, где мы провели с ним ночь. Он выключил двигатель, повернулся ко мне и вдруг — совершенно неожиданно — улыбнулся. Не той наглой, самоуверенной улыбкой, к которой я привыкла, а растерянной, почти мальчишеской.

— Пробую. Прямо сейчас. Глория, — он сделал паузу, и я физически ощутила, как ему трудно даются эти слова, — поужинаешь со мной? Без условий. Просто поужинаешь.

Я смотрела на него и чувствовала, как та самая дура в моей душе снова расправляет плечи. Интерес занозой засел где-то под рёбрами. И, сама себе, удивляясь, я кивнула.

Мы поднялись в квартиру, на журнальном столике лежала раскрытая книга в твёрдой обложке, на подоконнике — забытая кружка с остывшим чаем, а из кухни тянуло чем-то тёплым и пряным. Давид снял пиджак и повесил его на спинку стула, а затем — видимо, чтобы скрыть неловкость — принялся хлопотать у плиты.

Я села на высокий табурет у барной стойки и наблюдала за ним молча. В этом не было привычного спектакля, он не пытался произвести впечатление. Он просто что-то помешивал, иногда хмурясь, иногда тихо чертыхаясь, когда брызги масла попадали на плиту. И в какой-то момент я поймала себя на том, что улыбаюсь. Эта бытовая, почти уязвимая картина казалась мне куда более интимной, чем та страстная ночь.

Когда он поставил передо мной тарелку с пастой, я поняла, что безумно голодна. Не столько физически, сколько эмоционально — последние дни я жила на одних нервах и чёрством кофе, пережёвывая свои сомнения. Я попробовала и невольно зажмурилась от удовольствия. Еда оказалась действительно вкусной, и где-то на задворках сознания мелькнула шальная мысль: «Господи, он ещё и готовить умеет, этот гад».

Давид молчал, не давил, не пытался заглянуть мне в глаза и выведать тайны. Он просто сидел напротив и ел, изредка поглядывая на меня. И в этом молчании не было напряжения, а было какое-то странное доверие, будто мы оба наконец-то скинули маски и позволили себе быть настоящими.

— Глория, — наконец произнёс он, отодвигая пустую тарелку. Голос звучал глухо, но без привычной стальной интонации. — Я не умею просить. И ты права — я привык брать. Но с тобой всё ломается. Я хочу, чтобы ты осталась сегодня, но знаю, что не имею права этого требовать. Поэтому я просто говорю: останься, если хочешь. Если нет — я отвезу тебя домой. И это не будет концом.

Я молчала, медленно обводя пальцем край бокала с водой. Внутри меня боролись два голоса. Первый — осторожный, измученный прошлыми ошибками и страхом снова обжечься — кричал бежать. Выдохнуть, сказать «нет», запереться в своей квартире и больше не подпускать этого человека к себе. Второй — тот самый, который раньше я презирала за наивность — шептал, что люди меняются, что за наглостью и упрямством часто прячется неуверенность, что никто не идеален, и что иногда стоит рискнуть. Я подняла голову и встретилась с его взглядом. В зеленых глазах больше не было вызова, только ожидание и какая-то трогательная, почти болезненная надежда.

— Ты невыносим, — выдохнула я, чувствуя, как собственные слова звучат совсем не так, как я планировала. Не жёстко, а почти ласково. — Но, кажется, я готова попробовать ещё раз выучить твои правила игры. Или, — я усмехнулась, — переписать их заново.

Давид не ответил. Он всего лишь протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были тёплыми, и в этом жесте не было силы, только просьба. Я не отдёрнула руку. И когда мы вместе поднялись, чтобы убрать посуду, столкнулись плечами, и это случайное прикосновение вдруг показалось важнее всех громких слов и обещаний. Ночь за окном опускалась на город мягким одеялом, а я впервые за долгое время чувствовала, что не боюсь завтрашнего дня.

********

Мои дорогие, прошу прощения за задержку новой главы. Но так бывает — не всё зависит от нас. Иногда жизнь напоминает нам, что даже самый тщательно выверенный план — лишь бумажный кораблик, пущенный по реке обстоятельств.

Глава 12

Эта крошечная заноза, засевшая под моей кожей, молчит уже несколько дней. Решила, что если не ответит в мессенджере и не возьмёт трубку — я отступлю. Просчиталась, малявка: от её молчания интерес только разгорается ярче.— Давид, ты что, меня не хочешь?Нора, моя любовница ловкими пальцами освободила мой член и медленно провела рукой по всей длине. Я молчал, чувствуя, как её пальцы скользят по коже — уверенно, привычно, почти профессионально. Мы были знакомы полгода, и за это время я выучил каждое её движение, каждый вздох, каждую паузу, что предшествовала капризу. Она ждала ответа — ждала, что я скажу «да» или хотя бы сделаю вид, что колеблюсь, чтобы потом сдаться с мучительной страстью. Но я смотрел сквозь неё — на экран телефона, где последнее сообщение от той, другой, так и осталось непрочитанным.— Ты слышишь меня? — голос любовницы стал резче, пальцы сжались сильнее, требуя внимания. — Давид, я здесь, перед тобой, а ты витаешь где-то в облаках.Я перевёл взгляд на неё. Красивая женщина, ухоженная, страстная — всё при ней. Но в том-то и беда: слишком правильная, слишком предсказуемая. Она знала, как доставить удовольствие, но не умела задеть за живое. А та заноза, что засела под кожей, — она даже не старалась быть удобной. Она молчала, игнорировала, исчезала, а потом писала односложное «привет» — и я снова летел к ней, забывая обо всех остальных.— Прости, — сказал я, мягко убирая её руку. — Сегодня не мой день.Нора отдёрнула ладонь, будто обожглась. В её глазах мелькнула обида, но она быстро взяла себя в руки — слишком хорошо воспитана, чтобы устраивать сцены. Она молча накинула халат, прошлёпала босыми ногами к кухне и включила чайник. Я слышал, как звякнула чашка, как зашумела вода — привычные звуки разбитого вечера.А я уже набирал сообщение той, молчаливой, вбивая одно слово: «Всё ещё жду».Я отправил сообщение и откинулся на спинку дивана, чувствуя, как пульс глухо стучит в висках. Нора гремела посудой на кухне, но я почти не слышал этого — все мысли были заняты экраном, где галочки так и остались серыми. Прошло пять минут, десять — ответа не было.Я уже привык к этому: она всегда заставляла ждать ровно столько, сколько нужно, чтобы я успел накрутить себя до предела. Иногда я злился, иногда — сходил с ума от неизвестности, но сейчас во мне поселилось странное спокойствие. Я знал, что она прочитает. Я знал, что ответит. Вопрос был только в том, когда именно она решит, что я достаточно помучился.Чайник на кухне закипел, и любовница вернулась в комнату с двумя чашками. Поставила одну передо мной, села в кресло напротив, поджав ноги под себя. Она молчала, но её молчание было другим — тяжёлым, требовательным, полным невысказанных упрёков. Я взял чашку, обжёг пальцы о горячий фарфор, но не поставил обратно. Вместо этого я смотрел на неё и вдруг понял, что не вижу её по-настоящему уже несколько недель. Она была фоном, удобной тенью, которая всегда рядом, когда нужно. А я искал ту, что убегала, потому что бегство делало её реальной.— Кто она? — спросила любовница тихо, не глядя на меня. — Я не дура, Давид. Я вижу, как ты смотришь в телефон. Как ты вздрагиваешь, когда приходит уведомление. Как ты становишься пустым, когда его нет.Я не ответил. Не потому, что хотел её обмануть, а потому, что не знал, как объяснить то, что сам не понимал до конца. Эта девушка не была красивее, умнее или лучше — она просто была иной. Она не давала мне гарантий, не обещала тепла, не играла по правилам. И в этой недоступности была такая острота, от которой у меня сносило крышу.Нора встала, забрала мою нетронутую чашку и вылила чай в раковину. Звук воды ударил по нервам, и я наконец поднял на неё глаза. Она стояла у окна, обхватив себя руками, и смотрела в темноту.— Уходи, — сказала она, не оборачиваясь. — Иди к ней. Или не ходи. Мне всё равно. Но здесь тебе больше нечего делать.Я поднялся, надел пиджак, сунул телефон в карман. У порога замер на секунду, чтобы сказать что-то — из вежливости, из привычки, из чувства вины. Но слова застряли в горле. Она не обернулась, и я вышел в коридор, где пахло чужими судьбами и остывшим кофе.На улице было прохладно. Я закурил, глядя в ночное небо. Сейчас к ней решил не ехать — не хотел пугать Глорию Мигеровну своим внезапным визитом. Пусть живёт спокойно сегодня.Домой приехал минут через сорок. Наверное, ещё и штрафов привёз за превышение — плевать. Не это главное.Глория Как же я хочу, чтобы ты сейчас оказалась в моих руках. Хочу слышать твои стоны, как ты кончаешь от моего члена, как твоя нежная щёлочка течёт для меня.От этих мыслей яйца свело так, что вот-вот лопнут — тугой, горячей болью отдалось в паху. Я вытащил член и начал дрочить, снова и снова вызывая в памяти, как Глория ведет языком по всей длине ствола, обволакивая, вбирая в рот до самого основания. Я перематывал плёнку нашего первого раза — в глазах её дрожал страх, но она шла до конца, в каждом смысле этого слова, не сворачивая.Мне хватило нескольких движений — сперма ударила, как никогда в жизни, выжигая память о том, что было. Я и не знал, что так бывает: что одно лишь воспоминание способно вышибить тебя из реальности. Но это случилось. С ней. С Глорией.— Завтра, детка, — выдохнул я вслух, и губы сами расплылись в улыбке. — Не отвертишься.Замол