Ивар Бутайтес Кухня запретов

Глава 1. Рождение Кухни Запретов.

Однажды в маленькой стране Запретании, в маленьком городе, произошло то, что не должно было происходить по законам этой страны. В Запретании всегда искали причину, что можно запретить. Не повод. Не основание. Именно причину — любую, самую нелепую, самую ничтожную. Лишь бы запретить. Лишь бы вписать. Лишьбы поставить печать. Каждый день новостные заголовки пестрили новыми запретами. Красные буквы. Жирный шрифт. Ни одного дня без нового пункта. Ни одного утра без нового страха.

«Сегодня официально запретили ходить голым в душе. Моемся только одетыми или в купальниках».

Городок утопал в унынии. Серые стены, серые тротуары, серые лица людей, которые не успевали запоминать все запреты. Утром просыпаешься — уже новый. К обеду — ещё. К вечеру лучше не выходить, потому что наверняка нарушил что-то из вчерашнего. Власти Запретании жёстко справлялись с нарушителями закона. Никаких предупреждений. Никаких вторых шансов. Расстрел на месте — самая добрая мера из всех. Так было написано. Так было сказано. Так было принято.

Как-то в одном старом доме, где большие квартиры делились на маленькие, а в одной такой квартире жильцов могло быть до десяти человек, собирались местные запретанцы на кухне. Кухня была общей — длинный стол, сколоченный из разных досок, табуретки с продавленными сиденьями, облупившаяся краска на стенах. Пахло жареным луком и керосином. Окно завешено газетой. На всякий случай.

Дед Михаил крутил ручку частоты на радио. Старый приёмник с деревянным корпусом и трещиной на динамике шипел, трещал, ловил обрывки маршей и обрывки голосов. А его бабка Семёновна стряпала что-то вкусное из мяса ещё не запрещённого рогатого скота. Фарш шипел на сковороде. Тесто поднималось в миске, накрытой полотенцем. На запах часто сбегались другие жильцы квартиры — тянулись из своих каморок, как мотыльки на свет. Носами. Желудками.

Мальчик Василий часто крутился возле деда Михаила и ждал стряпню. Худой, вечно голодный, с оттопыренными ушами и ободранными коленками. Его мать Оксана растила его одна и была не против мужского воспитания и нравоучений Михаила. Пусть лучше дед ругает здесь, на кухне, чем улица там, за дверью.

В это утро дед Михаил поймал волну борцов за отмену запретов. Голос в приёмнике был хриплый, взволнованный, с помехами на каждой второй букве. Дед начал бурно поддерживать их, отстаивая свою позицию перед старухой. Голос его гремел. Табуретка скрипела.

На звуки шума на кухне вышел Степан. В растянутой майке, с заспанным лицом и щетиной, которую не брил, наверное, неделю. Степан был бывшим полицейским и по старой привычке реагировал на такие разговоры про запреты. Напряжением в плечах. Прищуром глаз. Готовностью.

— Дед, ты чего опять завёлся?

— Степан, я этой старухе доказываю: всё запрещать нельзя. Человек должен в чём-то да быть свободен. В чём-то одном. Хотя бы в одном.

— Опять поймал волну этих глупцов?

— Почему же глупцов? Они хоть что-то делают. А мы тут сидим и едим запретанские булки. Жуём. Молчим.

— Какое тебе дело? Ты своё уже отжил, старый.

— У меня активная запретанская позиция! — Дед ударяет кулаком по столу. Тарелки звякнули. — Нужно всё разрешить.

В разговор встревает Толя. Он сидел в углу кухни, на перевёрнутом ведре, и тасовал карты — старые, засаленные, с загнутыми углами.

— Чтобы всё разрешить, нужно понимать, что ещё не запретили. А мы не знаем. Никто не знает.

— Толя вроде картёжник, а голова варит, — сказал Степан и хмыкнул.

Маленький Василий влез в разговор. Высунулся из-за спины деда. Глаза серьёзные, не по-детски.

— Мы с мамой пишем на стикерах, если что-то забываем. Клеим на холодильник. На дверь. Может, нужно писать на стикеры?

— А ну-ка брысь, шпана! — сказал дед Михаил грубым басовым голосом. Махнул рукой.

Мальчик убежал в свою комнату. Топот босых ног по линолеуму. Скрип двери.

— А мальчик дело говорит, — сказал Толя. Перестал тасовать. Положил колоду на колено.

— Записал, обсудили здесь. Никто никому ничего не сделает, если мы напишем, что уже запрещено, или если придумаем, что ещё запретить. Что скажешь, Степан?

Степан молчал. Жевал губу. Потом кивнул.

— Ну, тут ты прав. С точки зрения законов Запретании всё очень даже правильно: мы даже помогаем нашей стране находить новые запреты.

— Патриоты, кушайте запретаники, — сказала Семёновна. Поставила на стол блюдо. Горячие, румяные, с мясом внутри. Пар поднимался над ними, как маленький призрак.

— Хорошо, я первый напишу запрет, — сказал дед Михаил.

Взял с холодильника стикеры мамы Василия — маленькие, жёлтые, квадратные. Написал первый запрет, который он услышал ещё ребёнком. Рука дрожала. Буквы вышли кривые.

«Нельзя выходить на улицы после восьми часов вечера».

Он приклеил стикер. Посмотрел на него. Посмотрел в окно, завешенное газетой.

— Я ещё мальчиком очень любил гулять по ночному городу. Тихо. Пусто. Фонари жёлтым горят. Тени длинные. Можно идти и не думать. А потом — запрет. Я очень давно не гулял ночью.

Город был красивым. Простым. Не было этой дурацкой стены. Да, было много пьяниц, но они были по большей части безобидные. Сидели на лавочках. Пели. Никого не трогали. А потом построили стену. Высокую. Серую. Зачем — никто не объяснил. А спрашивать было нельзя.

— В каком смысле «дурацкой стены», старый пень? — Семёновна повернулась от плиты. Лопатка в руке. Глаза острые. — Мы у этой стены познакомились.

В этот момент с работы пришла мать Василия, Оксана. Худая. Уставшая. В сером халате, пахнущем хлоркой и чужими полами. Волосы собраны в тугой узел. Под глазами — тени, которые не проходят даже после сна. Быстро взяла запретаник со стола. Откусила. С полным ртом произнесла:

— Всем привет, я тоже напишу. Дайте стикер.

Пишет аналогично старый запрет. Рука ровная, чёткая. Почерк человека, который каждый день молчит и моет чужие полы.

«Все юристы теперь вне закона. Кто работает на местную власть, остаётся работать».

Приклеила стикер рядом с дедовским. Посмотрела.

— Я отучилась на юриста Запретании. Каждый запрет учила. Каждый пункт. Наизусть. И тут нам новые юристы не нужны.

Оксана мыла полы в разных организациях и магазинах. Подработок было больше пяти. Жизнь очень сильно подшутила над ней. Зло. Долго. Василий появился после её обучения от человека, о котором она не рассказывает никому. Может, его судили за нарушения запретанских законов, а может, она принудительно участвовала в программе «Ребёнок от лидера Запретании». О таком ни одна девушка, естественно, не расскажет. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Время близилось к вечеру. Все разошлись, кроме деда Михалыча.

Он сидел на кухне один. Перед ним — приёмник. Перед приёмником — стикеры. Жёлтые. Квадратные. Липкие. Он слушал радио и записывал. Все новые и новые запреты, которые помнил. Которые слышал. Которые впитались в него за всю жизнь в этой стране.

Один за другим. Стикеры ложились на стол. На холодильник. На стену.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.