Иван Снигерев Когда горы взлетят

— Не поздно ли ты спохватился, ничтожество?! — и он расправил свои вороненные крылья, став стрелой, нацеленной в его горло. — Да! Вина твоя безмерна, и ты за нее заплатишь сполна! Твой растерзанный труп скормят псам, ибо чести кремации ты не достоен, обреченный!.. —очистительный огонь погас в глазах ворона и в них окончательно воцарилась тьма.

— Ты прав, темнейший… Чтобы обернуть время вспять — поздно, но чтобы выпустить его на волю… — принятый Экзархом кантаридин с ювелирной точностью тушил его сознание. — Выучи как «Отче наш», проклятый собой же… Чем чудовищнее давление пресса, тем крепче алмаз… Тот, кто первым постигнет эту истину, тот и будет править… — лучи предрассветного солнца осветили его побелевшее лицо. А багровые от пролитой крови глаза смотрели туда, где в вечном сумраке он уже никогда не увидит утренней росы на причудливых цветах… Под разъяренный вороний грай они остекленели.

5

С умопомрачительной скоростью он летел по узкому туннелю, наполненным обжигающими пороховыми газами, сдирая с себя вшитые Neuro Inquisitio благочестивые инстинкты. С диким пульсирующим воем черная дыра, что осталась позади, всецело пожирала их…

Миг вечности истек и жгучий жар штекеров эгзогена, вонзенных в его виски, вернул Л. в сущую явь. Зловоние выгоревшей нитроцеллюлозы ударило по рецепторам, а раскатистое эхо, перекатываясь из одной пустоты в другую, разметало безмолвие в анфиладах сирой обители… Все еще дымящийся револьвер валялся подле его босых ног, мышцы сводило спазмами перерождения. Сломав их сопротивление — что-то сломалось и в нем, — обжигаясь о штекеры, он вырвал растерзанное сердце из груди. Его крик укатился в даль, в бесконечность разбитых миражей… Отныне он — имплант, с мясом вырезанный из Neuro Inquisitio, а вороненный кольт — его крест, последний дар мертвого Бога.

— Милосердие?! Не для вас, дважды мертвые тени!.. — его перепрограммированный неокортекс продавил плеву догматов прошлого и их жизни стали не дороже свиных туш, развешанных на мясокомбинате.

Взятые под контроль конвульсии стихли и он всецело прогрузился в материальный план бытия. Сумрак царил в скромной келье послушника, ставшим отступником. Свет лампады подчеркивал ее аскетичное убранство, доминанты которого — ложе и каменный стол, больше напоминавший плиточный дольмен. На нем стопки манускриптов, трактатов, жизнеописаний мучеников и прочей церковной макулатуры уперлись в восьмиконечный крест, привинченный к бетонной стене. Посреди этой протухшей духовной пищи лежал крупноформатный блокнот, прикрытый листом бумаги с золотым обрезом:

«Ты — уверенность моя в этом непоколебима, — сохранил свою непорочность, невзирая на всю ту тьму, что вкачали в тебя Neuro Inquisitio и я! Осознай же и попытайся принять следующее! Я — тот, кто шлифовал маховик абсолютной бесчеловечности. Мы — я, Инквизитор, Предтеча, Ипостась — ковали и закаляли меч патологического отторжения тебя и тебе подобным, нареченными ересью, проказой и скверной. Мы превратились в патоген, стали реинкарнацией Ирода, оживленной механизмами инцестной инволюции. Боже!.. Я прозрел непомерно поздно и вот расплата — смерть и забвенье, моя и хищников, что я приручал. Слышишь стоны агонии? За ними врата ада… Я отпускаю тебя, отпусти и ты мои прегрешенья…

Но довольно! Теперь сей меч в твоей власти и тебе решать — отсечь побеги зла, выжечь ментальную плесень из схваченного трупным окоченением Мегалогоса или… Вердикт за тобою, третьего не дано.

P. S. Черпай свое вдохновенье из пепла наших душ.

P. S. S. В блокноте — карта и ключ к схрону, известному лишь мне и отныне тебе».

— Тот, кто, целуя, всаживает жало — не тот, в кого его вонзили, Экзарх, — расплавленные массивы данных вместо крови потекли по его артериям и он поднял револьвер — стены обители затрещали, грозя похоронить под собой все живое, что в ней осталось.

«Значит, вырезать меня из материального плана бытия и провести посмертное тотальное сканирование моих церебральных структур? — судороги резонирующих стен достигли своего апогея, и монолитная печать мистерий Neuro Inquisitio разломилась надвое. — Или же выпустить на волю стертых гениев из сосуда забвения? — он растворил дверь, своей притолокой подпирающую треснувший бетонный купол кельи, и выскользнул из породившей его утробы».

6

Все процедуры, связанные с проникновением в себя, Матфей теперь воспринимал с непреодолимым отвращением и содроганием, степень их инвазивности не имела значения. Каждый эпизод разрыва телесной оболочки врезался в память навсегда, как и та инициация в усыпальнице настоятелей… Кто сможет отвести взгляд от аккуратно разложенных скальпелей, костоподъемников, ампутационных ножей, иглодержателей и прочих прелестей из мира ритуальной медицины? Формы хищнические, изящные, гипнотизирующие… обожающие человеческую плоть…

«…Что же, обряд стерилизации сулит полным отсечение страстей...», «…Вазэктомия, кровь стынет в жилах… Или виртуозный пассаж на пути к Trinitas?..», «…Хорошо, что первобытный обряд испустили в небытие…», «…Еще до наступления утра прохлада обители обнимет меня и в ней зазвучат Rhapsody, музыка сфер…», «…Финальный рубеж, отделяющий меня от шелковой мантии Инквизитора…», «…Мой последний дефект…» — мысли в его голове роились, вспыхивали и гасли подобно тысячекратно ускоренной съемке ночного неба; ремни операционного стола являлись ее штативом.

Сухощавый старец в просторном белом халате отвлекся от процедуры дезинфекции своих рук и с заботливой улыбкой обернулся к нему:

— Не извольте волноваться! Процедура не единожды отработана и, как правило, проходит без нежелательных физиологических реакций, — похоже, что болезненное безразличие Матфея не осталось не замеченным.

— Милейший, позвольте вас заверить… Нежелательные физиологические реакции — это последнее, что беспокоит мое бренное тело. О вашем высочайшем профессионализме в Neuro Inquisitio ходят легенды. И я им верю, — чуть окрепшая улыбка сопроводила его ответ.

— Отлично! Иного я и не ожидал услышать… Собственно, мы ожидаем моего коллегу, ответственного за тотальное обездв… — лекарь будто споткнулся о невидимый порог, но быстро поправился, — …обезболивание, и, судя по всему, можно приступать, — он с непонятной издевкой поклонился и вновь принявшись энергично тереть свои жилистые руки. «Словно прокуратор Иудеи перед распятием Сына Человеческого…», — промелькнула у Матфея дикая мысль и стерильный воздух операционной по непонятной причине начал обжигать его легкие.

— Голубушка, милая!.. — старец обратился к сестре милосердия, скрывавшейся за операционной ширмой. Вперившись в потрепанный молебник она дрожащими руками перебирала звенья гранатовых четок: «…О угодник Божий! Умоли истинного Бога нашего, твоим представительством, дарующим спасение души грешного раба Матфея…». — Начинай причащение кандидата тинктурой мандрагоры, час взятия большой печати настал, — церемониальным тоном произнес он и Матфея словно бездомного шенка швырнули в купель, наполненную жидким азотом.

— Почтенный, простите… большой печати?.. — голос Матфея раскололся будто старинный витраж в его келье, а острый страх, подстегиваемый палящими операционными прожекторами, больно ударил под дых. Лекарь резво обернулся, ненароком обронив свое пенсне и, выдержал чудовищную по длительности паузу… Затем он рассмеялся, обнажив частокол старческих зубов:

— Прошу извинить мою несдержанность, — его смех стих, будто придавленный могильной плитой, — я преждевременно позволил себе употребить терминологию, здесь укоренившуюся… — Покряхтывая, он поднял пенсне заляпанное грязными пальцами. — Обычно суть обряда оглашается после принятия настойки, а не до… Но твой же случай не столь тривиален? Не правда ли, милейший? — язвительно осведомился он. — Душечка! Я требую неукоснительного выполнения своих указаний! — внезапно взвизгнул он, уловив как Матфей лихорадочно задергался. Его взгляд, острый как лезвие скальпеля, не допускал возражений, сомнений и промедлений. Монашка вынырнула из молитвенного ступора и тотчас загремела лотками из жести.

«Царская печать, огненное крещение… Neuro Inquisitio обожает метафоры, облепленные кровью… Дьявол!..» — в его глазах плескался ужас, а зубы застучали в темпе пляски Святого Витта под перезвон любовно перебираемых старцем пыточных орудий. Он вновь попытался сбросить ремни — тщетно. Оставалось лишь остекленевшими глазами следить как сестра милосердия возносит над ним искупительную чашу.

— Где, черт возьми, анестезиолог?! — взорвался он отчаянным криком.

— Дьявол, сколько вопросов! И все мимо цели… Будет, но не сегодня и не для тебя. А покамест открою маленький секрет, друг мой: обрести потерянную невинность естества и снять давление пресса страстей можно лишь очистительным пламенем страданий… Помилуй! Не к тому ли ты стремился, идя на встречу с Экзархом? — издевательски растягивая слова, он уже открыто наслаждался беспомощностью своей жертвы.

Но она уже не слышала его. Инфернальные образы полного оскопления проносились перед Матфеем, леденя душу криогенной пустотой ада. Его ждало варварское изъятие детородного органа, каленое железо служило кровоостанавливающим зажимом, зола — антисептиком и поджидающая за дверью палаты смерть, предвестник которой — гарантированный болевой шок.

Все стало ясно, будто ночная тьма повстречалась с лучами утреннего солнца: и сладострастный взгляд Экзарха, ласкающего его словами о скором перерожденье; и жалостливые вздохи монахинь, уставившиеся в пол на медосмотре; и та необъяснимая, окрыляющая быстрота с которой началось его вознесение по лестнице инициации. Виртуозный пассаж? Нет! Лубрикант из усыпальницы настоятелей смазал святейшую бюрократию… Не операционный, разделочный стол — вот его ложе! И в этом не было никаких сомнений… Сквозь рванные глазницы капирота, напяленного монашкой на его голову, он совершенно отчетливо увидел, как его роковое прошлое стало полотном для картины, нарисованной Neuro Inquisitio с присущей ей беспощадностью. Картина, на которой его, привинченного к плахе неотвратимости ржавыми болтами боли, самым изуверским способом кастрируют.

«Cut me and I will bleed… If that's all you want… My mind is free and I close my eyes... I'm waiting for changes… In this old world…», — кусок за куском иззубренное лезвие ампутационного топора отрубало от него прощальные строки обожаемой арии.

«Фатальная дань… Боже!..» — и вопль агонии Матфея разбился на тысячи осколков, утопленных в потоке истязаний.

***

«…О, Святейший Мегалогос! Умилосердись над грешным рабом, услышь боль его и вой его, умилостиви небесного, верховного лекаря душ и тел наших, истинного Бога… — сестра милосердия, нежно-белыми руками откинув свою шелковую вуаль, ласково нашептывала ему на ушко слова не молитвы — эпитафии. — Предреши их участь, поделись с ними пустотой… Кому как не им оказать сию честь?..»

Естество Матфея было сокрушено. Отныне имя его — М.