Иван Пронин Ferronum

6

У группы «Резиновый коршун» определённо был свой стиль: беготня по сцене, избиение друг друга гитарами и синтезаторами, горластые выкрики и никаких связных слов в песнях. Они пели в собственном жанре поп-ремблинг и вряд ли хотели, чтобы каждую их песню (представляющую из себя колючие стоны под дикую музыку) разбирали по кускам, как это любят делать самые фанатичные слушатели. Их главная фишка была в том, что после каждого концерта менялся солист. Предыдущий всегда, будучи угашенным, либо сгорал во время огненных вспышек, либо разбивался в лепёшку, когда прыгал со сцены, надеясь на то, что фанаты подхватят его, и он будет плыть на тысячах чужих ладоней. И концерты их всегда заканчивались только потому, что солист нелепо умирал, хотя по контракту обязан был жить ещё час, пока концерт не кончится. А фанаты всё это знали и шли на выступления только ради этого момента. У сегодняшнего солиста, которого, как и любого другого после кончины, запомнят лишь буквой алфавита – лично ему было присвоено имя J, – даже под веществами не было желания бросаться в огонь. Он был готов часами разогревать вулкан в душах фанатов своим невнятным ворчанием в микрофон, но сам себя подпалить был не готов. И когда, по всем канонам, концерт должен был закончиться, он прокричал публике одну-единственную понятную фразу:

– Я вам не кукла Вуду, понятно!? – и трусливо сбежал за ширму.

За кулисами путь к гримёрке загородил менеджер с плавающими вопросами. J'ю казалось, что он произносит ровно то же, что и группа на каждом концерте. Вокруг летали горящие резиновые коршуны, линяющие прямо на него. Резина намертво облепила кожу J'я, закрыв и ноздри, и кричащий в агонии рот. Отрастив крылья и клюв, он, встряхнув резиновыми ошмётками, со свистом рванул по узкому коридорчику в сторону света. Став коршуном, J на лету клюнул ассистентку менеджера в губы и влетел в собственный вагончик через окно. На танцполе толпа свистит – братья коршуны взывают к нему. Снаружи менеджер, более крупный вид хищника, начинает охоту на забитого в угол коршуна. Менеджер раскачивает вагончик и засыпает J'я вопросами, и с потолка начинают сыпаться огни, растворяющие резиновую плоть. Но невнятный голос менеджера не утихает.

– Хватит воду лить! – гаркнул коршун J, и всё вокруг накрыло гребнем волны.

J ложится на пол и старается спокойно утонуть в окружении рыб. Он уверен, что в воде ему тонуть спокойнее, чем сгореть в огне. И тут – он очнулся. Внутри что-то замкнуло. Вода вмиг спустилась, резиновые перья осыпались, клюв отвалился. J смотрит в зеркало и гладит себя рукой, убеждаясь в собственной реальности. Трогает собственные запястья, вспоминая, чем кожа на ощупь отличается от резины. И снова смотрит в зеркало. Снова трогает себя: за губы, чтобы не ощутить вместо них клюва, и за живот, чтобы понять, что желудок требует не дождевых червей, а нормальной пищи. Но страх его не покидает. В зеркале он видит медного дьявола, с красными глазами и рожками под видом антенн. Сатана, о котором он так наслышан, явился в обличии робота, подстроившись под нынешнюю реальность.

– Привет, – говорит Сатана хриплым голосом, таким жутким, что J смирился с фактом своей смерти: не на сцене, так в гримёрке – и, в любом из случаев, всеми забытый.

Последней его надеждой было то, что всё это не по-настоящему. Он снял с себя майку, накрыл ей зеркало и развернулся. За долгий опыт в пробе веществ, J ни разу не ощущал один приход с разных ракурсов. Сейчас Сатана исчезнет. Но Сатана реален.

– Тебе известен тот, кого называют Пророком Посейдоном? – спросил Сатана.

– Да, – раскаивается J и встаёт на колени.

– Слыхал, ты смог покинуть его?

– Да...

– Как?

– Не знаю! – закричал J в припадке, пальцами впившись в пол. – Правда, не знаю! Я приходил туда за спасением, как и любой другой. «Дети воды» гарантируют безвозмездно то, за что в наших реалиях платишь, как за новый флагман. Свободы. В наше время воздухом-то спокойно не подышать, на небо спокойно не посмотреть! А они про свободу говорят... Свободу от всего, понимаешь? От общества и его гнилого мнения, от... а, впрочем, от чего ещё нужна свобода?! Все страхи и комплексы, берущиеся у людей, все они от общества. Оазис какой-то обещали, ещё что-то. Когда ты отчаянный человек на распутье... и не в такие бредни поверишь... Я пришёл к ним, когда только-только подсел на вещества. Подсел настолько, что и воду заменили мне. И, что греха таить, иногда дозу достать дешевле, чем воду. Там не заставляют доказывать свою верность или что-то такое. Просто приходишь и молишься днями напролёт этому... то Пророку, то Богу. И ведь понимаешь, ни одной мысли не мелькнуло, что это секта. Никаких даров они не просили, никаких денег – сплошная мольба о спасении. Я и сам путался, но молился, как проклятый. И шёл к событию, о котором всем новичкам каждый день говорили и вдалбливали в голову, что после него жизнь наша крупно изменится. Поцелуй Посейдона. Сам Пророк Посейдон являлся перед нами только в эти дни. И ведь реально не соврали о поцелуе. Пророк этот целовал каждую тёлку в губы, да ещё так страстно, как будто с каждой в последний раз целуется. Эффект странный. Бабы эти так глаза закатывали, как будто он, между делом, им руку в трусы засовывает. Мужиков тоже целовал... в щёчку! И то, казалось, для вида. Мужиков он потом посылал в отдельные покои и каждому выдавал одну из этих целованных баб. Каждый говорит, что секс с ними – отвал башки! Но я ничего этого не чувствовал. Секс да секс. Кончил, конечно, довольно мощно, а после – пустота. Внутри как будто умерло что-то. Понимаешь, каким обманутым я себя почувствовал в тот миг? Нет, ни хрена ты не понимаешь. Такое только пережить надо.

Ещё когда моё тело содрогалось в экстазе, душа была неспокойна. Она кричала и рвалась наружу от того, что знала – во мне точно что-то умерло в тот момент. Если представить душу маленьким человечком внутри меня, то ему точно отсекло правую руку или полголовы, до того ужасно мне было. Укутавшись в халат после секса, я прилёг к той женщине и захотел просто поболтать, а она тут же отдалилась и завернулась в одеяло. Даже смотреть на меня не стала. Ещё полминуты назад она обнимала меня, расчёсывала волосы на моей груди своими длиннющими ногтями и, прилипая к уху, шептала так нежно и ласково: «Любимый мой... Неповторимый... Единственный...», а стоило мне сходить за халатом, как вся любовь ушла. Я пытался с ней поговорить, а она всё делала вид, будто нет здесь меня. Я её толкаю, хватаю за плечи, пытаюсь выбить хоть словечко. Силой разворачиваю её к себе и вижу, что она плачет. Я опешил. Нет для мужчины сильнее унижения, чем плачущая женщина после близости. И видя меня, она от глухих всхлипываний перешла к настоящему рёву:

– Почему, почему ты – не он?! Где мой Повелитель?! Куда подевался мой Владыка?! Он посчитал меня недостойной, да?.. – спросила она уже тихо, видимо, сорвав голос. – Я буду стараться лучше для него. Молиться больше, грешить меньше. А тебя я видеть больше не хочу! Никогда!

И тут я понял, что на моём месте она ждала Посейдона. Жаждала его сильнее обещанной свободы, до того жаждала, что, вместо меня, ей почудился он. Кстати, я даже не посчитал это странным. Ладно, думал я, женщины, может, перевлюблялись все разом, и в этих покоях таких же бедолаг, вроде меня, ещё куча: так-то Посейдон был довольно симпатичен, так что ничего удивительного, в правду, не было. Но мужики... как будто он сам их пёхнул, да так хорошо, что вся любовь к женщинам у них прошла... Эй! – тут J повернулся. – Я не поддерживаю эту херню, ясно?

– Успокойся, я не из полиции, – сказал Сатана, загудел. – Я из ада, – и жестом велел продолжать.

– А я... у меня такого не было. Я не полюбил его. Хуже. Я возненавидел его. Пророк Посейдон и его подсосы украли у меня последнее, над чем я ещё был властен в своей жизни – время. С этими же мыслями, помню, я в том же халате встал, сунул ноги в тапочки и вышел с покоев. Нашёл укромное место и, оглядевшись, отклеил от затылка припрятанную за волосами сигарету с зажигалкой. Эта сигарета всё испортила. Меня увидел один из представителей Посейдона. Я искренне раскаялся ему, пообещал никогда впредь не иметь дело с огнём – а контакты с ним были под запретом, – а он меня приласкал по-учительски и, скорчив строгость, довольно мягонько велел больше не спотыкаться. А потом отвёл в «Комнату грешников». Клянусь тебе, её боялись абсолютно все. Нас запугивали ей с самого первого дня, с самой первой молитвы. Представитель Посейдона стал мне мозг промывать, мол, я просто недостойный, и это всё реально. И с каждым словом тон его голоса менялся от мягкого к какому-то нечеловеческому. И если, говорит, кто-то узнает о моём страшном грехе, меня ждёт жуткая смерть, меня покарает сам Бог, вселившись в тело Пророка, и всё в этом роде. «Да хорошо, хорошо, – говорю. – Я просто уйду и забуду, ладно?» Но меня не отпустили. В этой комнате меня скрыли ото всех на такое время, что я со счёту сбился. Каждый день приходили, выпытывали из меня что-то, мол, что я чувствовал после Поцелуя Посейдона. «Да не было поцелуя никакого!» – говорил я им, но их ответ не устроил. И меня пытали, пока я машинально не стал отвечать, как им угодно. «Что почувствовал после Поцелуя Посейдона?» – «Блаженство, как и любой человек», «Почему сопротивляешься?» – «Потому что не достоин». И только тогда меня отпустили. А знаешь, что хуже всего? Я говорил это не по их прихоти. Я начал в это верить. Но где-то внутри меня оставался рассудок, и он говорил мне: «Чувак, очнись!» И я очнулся. Но спустя какое время... Ох, та комната была не самым страшным местом. Я не мог оттуда выбраться, но я был жив и хотел свободы. Но быть на свободе, у себя дома, и не пользоваться ей – вот, что страшнее всего. Они дарят свободу, да. Ту свободу, которую у тебя же и забрали. Только вот ещё в чём штука: можно ли назвать свободой чувство своей полнейшей ненормальности? Чувство, что ты не вписываешься в этот мир. В этом их сила. Они дарят свободу физическую, но забирают душевную. А хотя... будто бы от неё что-то осталось... А рассказать тебе ещё один секрет? Сегодня – день моей смерти.

Через некоторое время, после всех этих ужасов, мне на домашний адрес пришла посылка. Пришёл робот, всучил мне какой-то металлический кейс и ушёл. Только я его поставил на пол, как тот раскрылся и отразил голограммой дату: «Резиновый коршун, 15.09.2103». Я о группе тогда уже знал. Голограмма потухла, и я увидел в кейсе планшет-одноразку. Ещё подумал тогда: «Какой такой богач мной заинтересовался?» Планшеты-то эти совсем недешевая штука, ещё и созданная чисто для пафоса. Планшет включился и отразил текст. Там было «уникальное предложение». Короче говоря, мне предложили внезапную популярность, но взамен – конец моей жизни выпадет на ту самую дату, что отразил кейс. И до меня как-то до самого дошло: это было не предложение. Меня поставили перед фактом, что такой будет дата моей смерти.

– М-да... – отрезал Сатана, сделав собственные выводы.

Судьба имеет какой-то алгоритм, и N'ое количество лет назад компьютер его разгадал, вывалил в открытый доступ и сделал жизнь куда более бессмысленной, чем она когда-либо была. Раньше, вот, один век всегда клеймила одна болезнь, по крайней мере, с того момента, как кто-то додумался озаглавливать определённую пору каким-то недугом. Но всю историю нас преследует депрессия. В античности это списывали на недостаток чёрной желчи, в средних веках стали винить бесов. Подходя ближе к современности, века стали, будто бы ради приличия, называть иначе: век меланхолии, век истерии – и всё равно мы плавно перетекали обратно в депрессию. В ней же увязли до сегодняшнего дня, и больше никто не пытается это скрыть. Раньше человека сжигали на костре, потому что считали проклятым бесом. Теперь человек сам знает, в какой день его сожгут, и бороться не собирается.

Людей на весь мир, которым доступен алгоритм, по пальцам можно сосчитать. Официально не разглашаются имена владельцев алгоритма, однако известно, что таковых всего четверо. Сатана обрадовался: истина где-то близко, но вместе с этим добраться до неё будет так нелегко.

– Планшет-одноразка оказался детской хернёй в сравнении с тем, что я увидел. Кому-то из четверых понадобился лично я, чтобы рассекретить дату моей смерти, и ещё поглумиться вдобавок. Что ж, я таким утешительным призом, как видишь, воспользовался. А потом я захлопнул кейс, захотел швырнуть его подальше со злости, но на крышке его увидел гравировку...

Вы не согласились обрести свободу, необходимую человечеству, как вода, – и мы вынуждены показать вам, каково гореть дотла

С уважением, философское объединение "Дети воды"

Сатане стало тепло на душе, и он загудел от счастья.

J протрезвел. Перед ним больше не Сатана, а самый обычный робот, посланный правительством. И тогда, поняв, что спокойной жизни ему больше не увидеть, он договорил до конца:

– Но, знаешь, что я понял? – говорит J. – Этот хвалёный Бог, может, и есть, но точно не с нами. Осталось только что-то, придуманное человеком, но превзошедшее его во всём. Оно за нами и следит, очень отстранённо и нейтрально.

– И как зовут их «Бога»?

– Ги-Нэа.

Бывший Сатана поглядел на бронированную дверь. В неё кто-то очень настойчиво ломится. Дверь из титанового сплава, способная открыться лишь по ключ-карте. Сканеры отпечатков пальцев давно вывели из производства, когда преступники стали отрубать пальцы владельцам своей цели и открывать двери таким образом. Но, ощупав карманы, J понял, что не чувствует карты. Когда дверь сдвинулась влево, скрывшись в механизме, в вагончик забежали четверо лысых мужчин в моно-очках, кожаных куртках и широких джинсах, под которыми не видно обуви. Идентичные друг другу крепыши – сойдут за охранников. Но, миновав Марка, они напали на J'я. Когда Марк попытался впрячься, получил кувалдой по голове и упал. А J со своей смертью смирился ещё во время трипа. Возможно, его запомнят, как единственного солиста группы «Резиновый коршун», которого в гримёрке растерзали фанаты.

Марк трогал своё лицо и ничего не чувствовал. В какой-то момент ощутил лишь, как его палец спотыкается об осколок: так он понял, что один его глаз разбит. В области лба палец проваливался в ямку – вмятину. Единственный целый глаз залило стерильным светом, пока второй медленно потухал, напоследок видя лишь паутину из собственных осколков. Когда он поднялся вверх, подумал, что Ги-Нэа забирает его, но, на деле, фанаты просто схватили и поволочили до самого выхода, бросив на пешеходном переходе. От гудения машин антенны трещали. Светофорная станция, залив всю зебру красным цветом, требовала покинуть территорию пешеходного перехода для проезда. А Марк всё лежал, ощущая, как вмятины начинают надавливать на колбу с мозгом внутри головы. Голову одурманили фантомные боли: он представил себя человеком из кожи и плоти, избитым до крови. Он пытается посмотреть на мир сквозь красные стёклышки, прикидывая, как выглядят здания, люди вокруг и небо по-настоящему. Всё вокруг – красное, ограниченное встроенным в него фильтром. Но это не самое страшное. Таким недугом был обременён лишь он один, и любой другой человек (без дальтонизма) способен посмотреть на реальный мир. Но мир этот таков, что ни один человек не может посмотреть на небо. Бескрайнее голубое полотно над безвкусным миром давно закрыли отражения рекламных проекторов и клубы дыма от огненного шоу.

«Огонь послан дьяволом», вспоминала тем временем Нидж и не решалась взять в руки зажигалку в тайне от спящего партнёра. Она старалась унять боли в шее, периодически касаясь трезубца. Все её попытки оказывались безуспешны, и, стискивая зубы, она начинала трястись всем телом и старалась прекратить хотя бы это. Само появление клейма медленно высасывало всякое желание иметь дело с огнём, и этот процесс был таким же болезненным, как жжение трезубца. От запретного плода (ставшего запретным совсем недавно) исходит не сладость, а горечь – и брать его в руки не хочется. Что-то внутри его отвергает. Фантомная аллергия. Она лежит на кровати и смотрит в окно, которое при иных обстоятельствах могло открывать вид на звёзды. Но их – звёзды – всю ночь закрывают полосы неоновых огней, заполонивших окно. А утром глаза скатываются после бессонницы, и взглянуть не получается. Нидж тоже не видит небо.

7

Последние два часа были ужасными. Марк помнил лишь то, что ближе к полуночи, когда организм отрубался от прекращения циркуляции жидкости-теплоносителя, местные активисты (такие же, в моно-очках) отнесли его на свалку. Волонтёры – кажется, те, что борются против равноправия между роботами и людьми – оказались куда слабее прошлых. Пока его перетаскивали, антенны успели искривиться, расцарапав асфальт, а аудиосенсоры в них – потрескаться. Осталось лишь глухое звучание уличной жизни, даже тише звона в ушах у нормальных людей. Нормальных людей. Почему я не заслуживаю отношение, как к нормальному человеку? Марк умеет дышать своими почти-настоящими лёгкими, думать и чувствовать своим почти-настоящим мозгом. Почти. «Я что, гомункул, выходит?»

Разбудили его собственные, очень громкие мысли. Отлично сливаясь с горой металлолома, Марк лежал в этой куче и никак не мог свыкнуться с мыслью, что он о чём-то забыл. Не просто забыл, а вовсе упустил из виду. В его голове шумит чей-то голос: не женский, не мужской – просто голос, ему не принадлежащий. Голос твердил, что он и впрямь где-то облажался. Во флегматичные периоды такого он себе не прощал, да и не было такого вовсе. Дурацкое упущение, настолько дурацкое, что хоть смейся до ржавчин в металлическом теле – говорило лишь о скором переходе. К новым взглядам, новым свойствам, скорее всего, не самым положительным. А это уже значило, что завершить дело нужно до того, как рассудок утратит рациональность. Тут он случайно вспомнил продолжение учений Пророка Посейдона.

«...и грех ваш забрать на себя. Ведь нет большей чести для вас, как отдать Владыке своему уничтожить неприятеля. Ведь путь врага к обители нашей знаменует ему лишь горе и смерть: его и его родных. Кинется недруг на лёгкую наживу да споткнётся о собственную глупость», – цитирует Голос продолжение «Учения о вражде», и Марк всё понимает. Лиза осталась с Сектантом, ведь Нидж ушла по своим делам, не сдержав обещание. Лиза осталась с ними, а жирный урод остался с ней. Марк поднялся и захромал по свалке, слепой на один глаз. Споткнулся о протухшую банку с рассолом. И поднялся снова уже вместе с банкой, по пути внюхиваясь в неё, убеждаясь, что он чувствует к этой вони настоящее отвращение. Как, собственно, и полагает человеку.

***

– Я убью её, ясно?! Замер! Застынь, урод! Слышишь?!

Услышал Марк, стоило перешагнуть порог гостиничного номера. Банка сама вывалилась из металлической клешни. По гостиничному номеру прогремел треск стекла, а по полу медленно растёкся рассол. Сложно представить, был ли хоть малейший испуг на вечно покрытых глазах Лизы в такой момент, но вот губы её оставались сухи, будто она и рта за день не открыла, и неподвижны. Только то, что раз в несколько секунд она могла громко сглотнуть слюну, вздрагивая всем телом, натянуто выдавало её дискомфорт. Да и дрогнула она всего раз, когда банка разбилась. В остальном... Вся эта картина, где миловидная девчонка в растянутой майке да коротких шортах, с завязанными глазами и руками невольно располагает между своих ног толстого, одурманенного какой-то пыльцой сектанта, который только и водит кончиком ножа по её животу, как щекотливым пёрышком, вместо страха вызывая только мурашки, – походит, скорее, на порно-фильм какого-то особого жанра, чем на реальную угрозу. Хотя что-то происходящее здесь и вводило Марка в смятение, и за полминуты игры в гляделки, когда рассол уже впитался в ковёр, он смог лишь выдавить из себя вопрос:

– Зачем?..

– Зачем?! Ты что, реально такой тупой?! Вы меня похитили, забрав у моего Владыки, и спрашиваешь... зачем?!

Марк неподвижно стоял. Он очень медленно осознавал ситуацию, а ещё медленнее – своё к ней отношение. Ощущал он то невыносимую злобу, то первобытный страх. Так он метался от состояния к состоянию, пока не застыл в тихой злости. Он злился на себя, потому что оставил Лизу с неуправляемым психом; на Нидж, потому что пропала на сутки, и ему теперь всё разгребать за неё; на саму Лизу, потому что вечно тащится за ними хвостом; даже на сектанта, просто потому, что человека более жалкого Марк не встречал никогда, и это ужасно злило. Злоба всё-таки взяла верх. Тело так горело, что он начал верить в то, что это приятно. И механизм в груди загудел громче.

Сектант бегал глазами по комнате, зацикливаясь то на Лизе, то на Марке.

– Да что с вами не так?! – завопил он, заполз на Лизу и подвёл нож к её лицу, одним взмахом разрезав повязку на глазах.

– Стой! – крикнул Марк, рефлекторно вытянув руку и подбежав к кровати.

Сектант ёкнул, скривился напоследок и замертво свалился на пол. Изо рта пошла пена, медленно пробежавшись по щеке и слившись с рассолом в единую густую смесь. Марк цыкнул, взглянул на Лизу, закрывшую лицо одеялом, и, со вздохом пустив пар из горла, обхватил труп за плечи и потащил к двери. Туша поволочила за собой пену и рассол.

***

ПРОТОКОЛ

доклада о происшествии в ходе проведения мероприятий по расследованию деятельности секты «Дети воды»

Дата и время составления: «16» сентября 2103 г; 02:31

Место составления: Гостиница «Софи»

Имя составителя, должность: Объект-2, участник экспериментальной программы «Дозор» в рамках интересах правительства Страны G.

Обстоятельства происшествия:

Вечером, в указанную выше дату, приблизительно в 22:00 взятый под стражу подозреваемый (Далее – Подозреваемый, без разглашения имени, в связи с 32-й статьёй Конституции Государства G), угрожал холодным оружием третьему лицу со сверхъестественным даром, опасным для жизни субъекта. В ходе случайных обстоятельств, Подозреваемый (его причастность к деятельности секты была доказана) скончался. Труп был передан сотрудникам Скорой помощи. К протоколу прикладываю: фотоматериалы, схема места происшествия.