Полная версия:
Иван Иванович Любенко Миссия в Неаполе
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Ардашев наморщил лоб, а потом спросил:
– Простите, Платон Ерофеевич, я не ослышался? «Распятие Пацци»? Но ведь Пацци были заговорщиками, врагами Медичи. Почему их именем названа реликвия Лоренцо?
Лицо Чаплыгина озарилось неподдельным уважением. Он даже на миг выпрямился, увидев в собеседнике не просто чиновника, а человека, понимающего суть.
– В самый корень зрите, Клим Пантелеевич! Верный вопрос. В том-то и вся соль. Его не по владельцу кличут, а по событию. Вся его ценность – в заговоре Пацци. Это народное прозвище, прилипшее намертво за века. Говорят, сами Медичи с иронией так его называли – как вечное напоминание о провале своих врагов.
Ардашев слушал, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым.
– Я списался с графом по телеграфу. Он, видать, совсем на мели был. Сразу согласился. Назначил цену, вполне божескую. Я ударил по рукам, тоже ответным проводом, и помчался сюда, не чуя под собой ног. Все депеши у меня забрали при обыске…
– Очень интересно, – кивнул Ардашев. – Продолжайте.
– Приезжаю и сразу являюсь к нему в палаццо – мрачное, точно склеп. А он, этот Монтесано, старый хрыч с жадными глазами, смотрит на меня и заявляет, что передумал. Дескать, продешевил, и такая вещь стоит гораздо больше. И называет новую цену – вдвое выше! Я, конечно, вспылил, но сдержался. Думаю, ладно, торг есть торг. Ушёл. Вернулся на следующий день. А он опять за своё – требует ещё больше! Говорит, мол, понял, какое сокровище у него в руках. Можно подумать, что он раньше об этом не подозревал! Третий раз я пришёл к нему – а он заломил такую сумму, что я чуть не поперхнулся. Издевался, понимаете? Видел, как я хочу этот крест, и куражился.
Чаплыгин сжал кулаки так, что костяшки побелели.
– Тут я не выдержал. Накричал на него, высказал всё, что думаю о нём и его проклятой жадности. Пообещал, что ноги моей больше в его доме не будет. Дверью хлопнул так, что штукатурка, поди, осыпалась. А через несколько часов ко мне в отель вламывается полиция… Говорят, я его зарезал и крест похитил. А его-то у меня и нет! И не было!
Он замолчал, тяжело дыша. Ардашев выждал минуту.
– Платон Ерофеевич, полиция уверена в вашей виновности. У них есть улика. В кабинете графа, у кресла, нашли серебряную таблетницу с вашими пилюлями.
Лицо Чаплыгина исказилось от досады.
– Таблетница… Ах, чтоб её! Потерял я её, батюшка, Клим Пантелеевич! Сердце у меня в тот день шалило, я за пилюлями полез, а она, видать, и выскользнула из кармана. Я хватился её уже в отеле, да поздно было. Вот, значит, как… Обронил на свою голову. И ведь последние там оставались, теперь вот задыхаюсь…
– Вы имеете в виду Pilulae Digitalis[28]?
– Я в латыни не силён. Мне их доктор Боткин прописал. Он называл их «наперстянкой».
– Да, это пилюли дигиталиса. Я попрошу полицию передать вам лекарства, – пообещал Ардашев. – Итак, вы ушли после ссоры. Кто-то ещё был в доме, кроме вас и графа?
– Секретарь был. Молодой франт. Доменико. Он в антикварной лавке приказчиком служит. Как я понял, это его сын, прижитый от какой-то горничной. Она давно умерла. Но мальчишку он оставил, воспитал, дал хорошее образование. Он говорит по-французски. Правда, обращается с ним, как с самым последним лакеем. А вообще-то, Винченцо был отъявленным самодуром – чета нашим крепостным помещикам и петербургским процентщикам на Сенной.
– Вот как! А вам откуда известны эти подробности?
– Я же не первый год его знаю.
– Вы общались с ним по-французски?
– А как же ещё? – усмехнулся фабрикант. – Итальянский в нашей тверской гимназии не преподавали…
– В палаццо есть антикварная лавка?
– Да, на первом этаже. Но там нет ничего интересного: так, чепуха копеечная.
– А кого ещё вы встречали в особняке?
– Видел какого-то то ли художника, то ли реставратора, снимавшего со стены картину Караваджо: «Саломея с головой Иоанна Крестителя», когда мы по зале в кабинет графа проходили. А в самый первый раз Винченцо познакомил меня со своей женой, контессой[29] Аурелией Монтесано. Сейчас ей лет двадцать пять.
– У него молодая жена?
– О да! Красавица!
– В тот вечер она была в палаццо?
– Не знаю.
– Очень жаль.
– Может, вы запомнили кого-то из слуг?
– Да, курил у входа какой-то лакей, но я его не запомнил.
– Это уже кое-что, – задумчиво вымолвил Ардашев. – А когда вы зашли в его кабинет, на стене висели два средневековых кинжала?
– Да, это баллоки. Они в весьма хорошем состоянии. Как я понял во время допроса, одним из них графа кто-то и прикончил.
– Когда вы ушли, где находился граф?
– В кресле сидел.
– А распятие где было?
– Не знаю. Мы же до завершения сделки не договорились.
– Вас допрашивали с переводчиком?
– Нет, полицейский весьма сносно изъяснялся по-французски.
– Это был делегат Чезаре Червелло?
– Да, по-моему, он так и представился. Усы у него необычные – трапецией, и подбородок бреет. Неприятный тип.
– Это он. – Клим вздохнул. – К сожалению, у нас мало времени. Просьба у меня к вам: ни с кем не разговаривайте. Ничего не подписывайте, что бы вам ни предлагали. Ждите меня. Я приду снова, как только смогу.
– Теперь-то мне легче. Раз уж сам наш самодержец обо мне заботится. – Он поднял голову и добавил: – Я – купец первой гильдии Платон Чаплыгин! Моё слово на нижегородской ярмарке миллионами ворочает! А имя моё – это капитал поважнее любого золота! А здесь… здесь я кто? – он обвёл рукой камеру. – Пыль под ногтями какого-то писаря… Он даже имени моего выговорить не может. Меня оболгали, втоптали в грязь, заперли в этой дыре, и какой-то чиновник мне лепечет про мою вину! – Он откинулся назад, тяжело дыша. – Да что я понимаю в их порядках? Я знаю один для себя порядок: есть правда и есть ложь. И всё! А со мной в камере всякие бродяги, воры и убийцы – не люди, а тараканы. Щебечут что-то на своём, смотрят зло. Того и гляди ночью прикончат. Я-то их не боюсь, но не хочется грех на душу брать – душегубить мерзавцев.
Ардашев слушал молча, не перебивая. Он давал купцу выплеснуть всю боль, всю обиду, всё отчаяние, что копились в нём. Наконец Клим сказал:
– Вы правы во всём. Именно поэтому я здесь, Платон Ерофеевич. Это чужая земля с другими обычаями. Их главная задача – сломать вас изоляцией, неизвестностью и плохими условиями содержания. Они ждут, что вы совершите ошибку. Устанете. Согласитесь. Подпишете то, чего не понимаете. Но мы не дадим им этого. С этой минуты ваше единственное правило поведения – молчание. Ни слова судебному следователю, ни единой подписи ни на одной бумаге. Дайте мне время, продержитесь, и я вытащу вас из этой ямы. Я попрошу полицейского перевести вас в одиночную камеру. Не знаю, удастся ли мне это, но попытаюсь. Только, прошу вас, не идите ни у кого на поводу.
Чаплыгин медленно поднял глаза.
– Всё так и будет, – твёрдо ответил он. – Но скажите: они что – повесить меня хотят?
– Нет. Вот уже шесть лет в королевстве действует новое Уложение о наказаниях. Согласно его статьям, смертная казнь распространяется только на государственную измену, шпионство, вооружённое восстание и другие тяжкие воинские преступления. А за обычные уголовные деяния, включая убийство, применяется тюремное заключение и каторга вплоть до бессрочной.
– Тогда виселица – спасение, – вздохнул фабрикант.
За дверью послышались шаги, и лязгнул засов.
– Конец свидания! – крикнул по-итальянски охранник и показал карманные часы.
Ардашев поднялся.
– Держитесь, Платон Ерофеевич. Россия вас не оставит.
Он кивнул вошедшему конвоиру и, не оборачиваясь, вышел из комнаты, оставив за спиной оглушительный лязг замка и человека, в чьих глазах впервые за последние дни затеплился огонёк надежды.
Глава 9
Распятие Пацци
29 апреля 1478 года
На третий день после «кровавой Пасхи» Флоренция просыпалась в тревоге – словно холерный больной после изнурительного бреда, ещё не верящий, что кошмар наконец отступил. Робкий рассвет направил первые лучи на купол Брунеллески, но не зажёг его огнём, а лишь слегка позолотил верхушку, прежде чем сияние скользнуло вниз и разлилось по черепичным крышам. Арно нёс жемчужно-серые воды, и их тихое течение больше не омрачалось телами казнённых, сброшенными с мостов. Город отчаянно пытался вернуться к прежнему, мирному ритму.
С раннего утра на улицах сновали слуги с деревянными вёдрами, яростно оттирая с булыжников бурые пятна, которые, казалось, въелись в камень навсегда. Воздух, обычно напоённый ароматами свежего хлеба, кожи из мастерских и цветущих глициний, всё ещё хранил едва уловимый, тошнотворный дух остывшей крови. Колокола, три дня назад возвестившие о Воскресении Христа, а затем ударившие в набат, призывая к мести, теперь молчали. Их тишина казалась оглушительнее любого звона.
Флоренция уцелела, но это была жизнь на вулкане. На перекрёстках дежурили патрули, и на алебардах стражников играли тусклые отблески утреннего света. Горожане, спешившие по делам, опускали глаза, боясь, что первый встречный прочтёт в них либо сочувствие врагам, либо одобрение жестокости. А кто знает, что будет дальше? Каждый шаг прохожего гулко отдавался в узких переулках, напоминая о недавнем топоте ног разъярённой толпы. Месть свершилась. Семью Пацци уничтожили, стёрли с лица земли, но страх смерти ещё витал над домами. Люди не могли заставить себя говорить или думать о чём-либо другом, мирном или весёлом. Зажечь народ искрой ненависти оказалось легче, чем потушить пожары, остановить погромы и узаконенные убийства.
Анджело Полициано получил приглашение во дворец Медичи с первым светом. Он одевался медленно: его тонкие, привыкшие к перу пальцы плохо слушались, застёгивая пуговицы на дублете. Последние три дня он провёл как во сне, пытаясь облечь хаос событий в стройные строки латыни для хроники «Записки о заговоре Пацци». Но разве слова могут передать ужас крика Джулиано, лязг стали о камень и теплоту крови Лоренцо на собственных руках? Он, гуманист, ценитель античной поэзии и платоновских диалогов, оказался в эпицентре средневековой бойни. И не дрогнул. Анджело уберёг своего покровителя, друга, почти брата. Но цена этого спасения была ужасна, и её заплатил весь город.
Когда он вышел на улицу, люди его узнали. Они кланялись, кто-то даже пытался поцеловать край его плаща. За одну ночь он превратился из блестящего придворного поэта в героя, одного из спасителей «отца отечества». От этого внимания Полициано чувствовал себя неловко. Его оружием было слово, а не действие. Тот порыв в соборе – в ризницу! – был инстинктом, чистым, как вспышка молнии. И он не считал это подвигом.
Палаццо Медичи на Виа Ларга встретил его непривычной, суровой тишиной. Весёлая суета, гомон художников, философов и просителей сменились шёпотом и молчаливым волнением. У входа стояла усиленная охрана. Внутренний двор, где обычно играли дети Лоренцо, был пуст. Полициано провели не в парадные залы, а в личные покои правителя, на второй этаж.
Он вошёл в studiolo – кабинет Лоренцо. Эта комната была сердцем и мозгом не только дома, но и всей Флоренции. Вдоль стен тянулись шкафы, полные книг в кожаных переплётах с золотым тиснением. На полках, между томами Вергилия и Цицерона, стояли античные бронзовые статуэтки и лежали древние монеты. Здесь же покоились редкие геммы – драгоценные резные камни из оникса и сердолика. Лоренцо дорожил этими карманными шедеврами древности: выпуклыми камеями с ликами богов и инталиями – миниатюрными камнями-печатями с углублённой резьбой. На большом резном столе громоздились свитки, карты, астролябия и только что принесённые донесения. Кабинет являл собой убежище мыслителя, храм культуры. Но сейчас он больше походил на штаб полководца после решающей битвы.
Правитель сидел в кресле, спиной к свету, глядя на языки пламени в небольшом камине, хотя в комнате было не холодно. За три дня он изменился до неузнаваемости. Лицо, всегда живое, полное иронии и ума, будто окаменело. Под глазами залегли тёмные круги. На шее, над воротом тонкой полотняной рубашки, виднелась свежая повязка. Он не обернулся на шаги Полициано, словно зная, кто вошёл.
– Анджело, – тихо проговорил он, – подойди.
Полициано приблизился и остановился у кресла.
Лоренцо медленно указал на небольшой столик, где высился кубок с вином.
– Раздели со мной чашу. Сегодня я пью не за мудрость Платона, а за быстроту ног и ясность ума моих друзей.
Полициано молча налил себе вина. Лоренцо наконец повернулся к нему. Его глаза, обычно искрящиеся весельем, теперь казались безжизненными. В их глубине тлел холодный огонь.
– Они говорят, меня уберегли телохранители. Врут, – тихо произнёс он. – Мои преданные скудьери[30] растерялись, как ягнята. Они смотрели на кровь и не знали, что делать. Ты, человек книги, оказался проворнее людей меча. Ты спас мне жизнь, Анджело. Не лестью, не стихами, а одним-единственным точным криком. Я твой должник.
– Синьор, – сдавленно проговорил Полициано, – любой на моём месте…
– Нет, – перебил его Лоренцо. – Никто, кроме тебя, не оказался там. Только ты. И я этого не забуду. – Он замолчал на мгновение, и его пальцы коснулись драгоценной цепочки, на которой висел наперсный крест. – Почести, Анджело… Золото, земли, должности – всё это прах. Я могу осыпать тебя флоринами, но чем измерить цену жизни? Цену Флоренции? Есть лишь одна достойная тебя награда.
Лоренцо снял крест и поднёс его к свету. Он был из червонного золота, с четырьмя крупными рубинами на концах, похожими на застывшие капли крови. Распятие – работа великого мастера, но сейчас вся его ценность заключалась не в искусности ювелира. Прямо под рёбрами золотой фигуры Христа виднелся глубокий, зазубренный шрам – вмятина от острия кинжала, соскользнувшего во время удара убийцы. «Шрам Лоренцо».
– Вот, – сказал правитель. – Этот крест принял удар, предназначенный моему сердцу. Он стал моим щитом. Теперь он будет твоим.
Он поднялся, подошёл к ошеломлённому поэту и, наклонившись, надел цепочку ему на шею. Золото холодом легло на кожу Полициано. Он ощутил вес металла и груз истории, которая теперь покоилась на его груди.
– Синьор… Лоренцо… я не могу… это святыня… – пролепетал он, его глаза наполнились слезами. – Я недостоин. Есть тот, кто заслужил память и почёт куда больше меня. Франческо Нори. – При упоминании этого имени Лоренцо вздрогнул, будто вновь увидел смерть. – Я лишь крикнул и увлёк вас в ризницу, – с горечью продолжал Полициано. – А он… он встал живым щитом на пути врагов. Он принял на себя удары, предназначенные вам, и заплатил за вашу жизнь своей. Его кровь, а не моя, омыла пол собора. Этот крест, эта честь… они должны принадлежать его памяти, его семье!
Правитель молчал несколько долгих мгновений, глядя на поэта так, словно взвешивал каждое его слово.
– Нори мёртв, Анджело, – тихо вымолвил Лоренцо. – Покойникам не нужны награды. Почившим нужна вечная память, и он её получит. Но память – это удел потомков. А я говорю с живыми.
Он шагнул ближе и продолжил:
– А ты уцелел. И твой поступок – урок для всех. Он говорит о том, что не только меч, но и разум, и верность учёного мужа могут спасти государство. Твой крик спас не просто мою жизнь, он сохранил для Флоренции её правителя. Я награждаю будущее, Анджело, а не прошлое. Подвиг погибшего – это трагедия, которую мы можем лишь оплакивать. Но государство держится на живых. Твоя награда – это знак для всей республики, что преданность и ум будут оценены по достоинству. И пусть все видят, как Лоренцо Медичи ценит соратников.
Полициано опустился на одно колено, благоговейно коснулся креста пальцами и поцеловал руку своего покровителя.
– Я не заслужил такой чести, синьор. Но я пронесу её через всю жизнь. Благодарю вас. От всего сердца.
Он поднял голову и увидел, что Лоренцо смотрит на него со странной, едва заметной ухмылкой. А потом правитель Флоренции тихо и злорадно рассмеялся, глядя на поэта.
Полициано замер в растерянности и почти шёпотом спросил:
– Почему… почему вы смеётесь, синьор?
Лоренцо опустился обратно в кресло и посмотрел на горящие в камине поленья.
– Я смеюсь над причудами судьбы, мой дорогой Анджело. И над жестокой поэзией истории. Этот крест уберёг меня от кинжалов, которые направляла рука семьи Пацци. Он стал символом нашего триумфа над ними. Так не будет ли высшей справедливостью и насмешкой над врагами, если мы назовём его «Распятие Пацци»?
Полициано застыл. Он вдруг в полной мере осознал, что за человек сидит перед ним. Это был уже не тот весёлый меценат и первый гражданин республики. Перед ним находился государь, закалённый в крови и предательстве, чья мысль была остра, как стилет, и холодна, как мрамор гробниц. Он понял, что смех Лоренцо – смех триумфатора, забирающего у противника всё – не только жизнь и богатство, но даже имя, превращая его в клеймо на собственном золоте.
Поэт медленно опустил руку и почувствовал на груди леденящую тяжесть награды. Теперь он носил не просто священный амулет, а зловещий символ победы, названный в честь казнённых врагов. От этой мысли Анджело невольно вздрогнул, но, тотчас овладев собой, поклонился повелителю республики.
Глава 10
Скорбящая вдова
Ардашев проснулся от яркого утреннего света, пробивавшегося сквозь щель в портьерах. Ночь прошла спокойно, но не принесла желанного отдыха. В голове, словно назойливые мухи, роились мысли о вчерашнем дне: визит в тюрьму, разговор с Чаплыгиным и туманные контуры ещё не до конца понятного дела.
Он принял ванну и, облачившись в строгий чёрный сюртук, идеально подходящий для траурного визита, спустился в ресторан отеля. Утренний Неаполь уже начинал шуметь, но вместе с суетой из открытого окна в залу проникал свежий весенний ветер.
Завтрак в «Бристоле» представлял собой не просто приём пищи, а целый ритуал, выверенный до мелочей. Официант в белоснежной куртке бесшумно сервировал столик: приборы с гравировкой отеля и тончайший лиможский фарфор[31]. Сначала подали кофе – тот самый, густой и обжигающий, в начищенном сосуде с длинным носиком. Затем принесли свежевыжатый сок из красных сицилийских апельсинов в запотевшем бокале.
Основное блюдо состояло из двух яиц пашот, идеально сваренных, с дрожащими, как желе, белками и жидкими, янтарными желтками. Их подали на поджаренном куске пшеничного хлеба с тонким слоем масла, рядом с несколькими ломтиками нежной ветчины и горстью свежей рукколы. В плетёной корзинке дымились тёплые булочки-сфольятелле[32] с рикоттой, а в хрустальной вазочке переливался на солнце густой инжирный джем. Ардашев ел неторопливо, наслаждаясь тишиной и безупречным обслуживанием, столь разительно контрастировавшим с тем миром, в который ему предстояло окунуться.
Закончив трапезу, он подозвал портье и попросил не только заказать коляску, но и объяснить извозчику, что его нужно доставить в похоронное бюро.
Через несколько минут у входа его уже ждал лакированный кабриолет с откинутым верхом.
Кучер, щёлкнув вожжами, направил лошадь вниз по склону холма.
Они ехали не по центральным проспектам, а по боковым улочкам района Кьяйя, где жили состоятельные неаполитанцы. Здесь не было нищеты и суеты старого города. За высокими коваными оградами виднелись сады, где глицинии свешивали лиловые гроздья, а на клумбах уже вовсю цвели ирисы и алые маки. Вскоре экипаж остановился перед витриной, задрапированной чёрным крепом. Над дверью висела скромная вывеска: «Похоронные почести».
Внутри было тихо. Вдоль стен стояли образцы надгробий, а на подставках красовались венки из искусственных и живых цветов. Хозяин, сухой старик в чёрном сюртуке, с лицом, словно обтянутым пергаментом, вышел из-за конторки.
– Мне нужен венок, – проговорил Клим на французском. – Большой, из свежих белых лилий. И траурная лента.
Климу повезло. Старик прекрасно владел языком Дюма и указал на пышный венок, источавший горьковато-сладкий аромат.
– Что написать на ленте, месье?
– «Париж скорбит о тебе, Винченцо», но только по-французски.
Хозяин, не задавая лишних вопросов, вывел золотыми буквами продиктованную фразу каллиграфическим почерком: «Paris te pleure, Vincenzo».
Расплатившись, Клим вернулся в экипаж. Венок занял соседнее сиденье.
– Теперь в переулок Семи Скорбей, к палаццо Монтесано.
– Это в Испанских кварталах, синьор, прямо за Виа Толедо, – уточнил извозчик. – Поднимемся вверх по склону.
Дорога в сердце старого города оказалась путешествием в другую эпоху. Коляска нырнула в узкий каменный проход, где дома теснились так близко, что, казалось, подпирали соседей. Солнечный свет сюда почти не проникал, оставаясь где-то в вышине, на уровне крыш. Экипаж с трудом лавировал между тележками торговцев, ослами, гружёными овощами, и стайками играющих детей. Наконец они вывернули на небольшую площадь и остановились перед массивным зданием.
Палаццо Монтесано представляло собой суровое четырёхъярусное строение из потемневшего от времени серого туфа. Оно выглядело древним и гордым, как старый аристократ, не желающий признавать бедность. Окна второго, парадного этажа были закрыты тёмно-зелёными ставнями, а одно из них занавешено чёрной тканью – знак траура. Внизу виднелась скромная, но изящная вывеска: «Антиквариат Монтесано».
Ардашев расплатился с извозчиком и, взяв венок, вошёл под своды тёмной арки. Швейцар в поношенной ливрее скорбно поклонился и указал на широкую мраморную лестницу, ведущую наверх.
Наверху его встретила почти полная тишина, нарушаемая лишь приглушённым покашливанием. Он оказался в просторной Большой зале под расписным плафоном, где нимфы и сатиры безучастно взирали на земную скорбь. Большую часть стены укрывала шпалера – вполне сносно сохранившийся старинный гобелен, детально изображающий сцену «Охоты Дианы». Из угла доносилось мерное, глуховатое тиканье напольных английских часов. Длинный стол, накрытый плотной скатертью, на время прощания переставили к самой дальней стене, а вдоль левой выстроились деревянные кресла с высокими резными спинками и подлокотниками – так, чтобы скорбящие могли сидеть, обратив взоры на покойного.
В самом центре залы, на специальном постаменте, утопая в цветах, стоял открытый гроб из тёмного полированного дуба. Горели длинные восковые свечи в бронзовых канделябрах, их пламя слегка колыхалось от сквозняка, отбрасывая на стену тени. Вместо фотографии у изголовья висел большой парадный портрет графа в полный рост – высокомерный пожилой господин с тонкими губами и холодным взглядом смотрел на собравшихся.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Данный отрывок взят из окончания последней главы восьмого романа серии «Клим Ардашев. Начало» – «Последняя песнь бабочки». (Здесь и далее – прим. авт.).
2
Менто́н (фр. menton) – последний французский город и станция перед итальянской границей.
3
Вентимилья (ит. ventimiglia) – первая железнодорожная станция на территории Италии после пересечения границы.
4
Карриколо (ит. carricolo) – лёгкая и быстрая двухколёсная повозка на одного-двух пассажиров, запряжённая одной лошадью. Характерный для Неаполя XIX века вид наёмного экипажа, славившийся скоростью и зачастую рискованной, лихой ездой.
5
Реттифило (ит. rettifilo – «прямая линия») – народное название проспекта Корсо Умберто I. Этот идеально прямой проспект был устроен в 1880-х годах в рамках программы «Рисанаменто» (оздоровления города) после эпидемии холеры и разительно контрастировал с лабиринтом прежних неаполитанских улиц.
6
Banco di Napoli (ит. «банк неаполя») – один из старейших банков мира, ведущий свою историю от благотворительных касс (monti di pietà), основанных в Неаполе в 1539 году. В описываемый период он являлся одним из главных эмиссионных банков Королевства Италия и символом финансовой мощи всего итальянского Юга.
7
Arrêtez ici! – Остановитесь здесь! (франц.).
8
Bonjour, monsieur – Добрый день, господин (франц.).
9
Дублет – короткая, плотно облегающая мужская куртка с рукавами, популярная в Европе в эпоху Возрождения. Обычно надевалась поверх камизы (рубахи).
