Иван Бурбич Каменные сердца

Он свернул в сторону, к старой, полуразвалившейся рыбацкой заколке из вбитых в дно кольев. Осмотрел её – ничего, кроме обрывков старых сетей. Значит, и делать ему здесь нечего. Завтра с утра осмотрит деревню для вида, раздаст мужикам обереги от сглаза – и можно с чистой совестью выдвигаться обратно в Новгород. Отличный план.

Сумерки сгущались стремительно. Синяя мгла выполняла из-под каждого куста, наползала с реки. Очертания деревьев теряли чёткость, превращаясь в пугающие, неясные силуэты. Иван почувствовал, как по коже пробегают мурашки. Он решил, что достаточно побродил и пора возвращаться. Вышел на берег,но, обернувшись, с досадой понял, что забрался в чащу и не сразу сориентируется, где тропа. Вокруг всё выглядело одинаково – серые стволы ольхи, тёмная вода, стена камыша.

Именно в этот момент его уютную, самоуспокаивающую мысль резко оборвала коряга, за которую он зацепился носком сапога. Пытаясь удержать равновесие, он беспомощно взмахнул руками и с грохотом плюхнулся в ледяную воду мелководья.

– Ёп… – начал он, отфыркиваясь и поднимаясь, но ругательство застряло у него в горле.

В последнем багровом луче заходящего солнца, пробивавшемся сквозь чащу, он увидел то, что раньше не замечал. У самого берега, в спутанной траве, застрял венок из полевых цветов. Иван наклонился и поднял его. Стебли были скользкими и подгнившими – венок пролежал здесь не одну неделю, с самого Купала. Но не это привлекло его внимание. То, что он в сумерках принял за комья грязи, оказалось чем-то иным: тёмно-бурыми, почти чёрными пятнами, въевшимися в стебли и увядшие лепестки.

– Кровь… – прошептал Иван, и по его спине побежали ледяные мурашки. – Ха. А староста говорил – ничего не было на празднике. Кажется, кое-что начинает проясняться.

Сердце его заколотилось с новой силой. Если его догадка верна, оставаться на берегу с наступающей ночью было смертельно опасно. Но и пробираться обратно через заросли в наступающих сумерках оказалось нелегко. Каждая ветка, казалось, тянулась к его глазам, каждый корень норовил споткнуть. Страх, острый и животный, придал ему скорости, и он, задыхаясь, выбрался на тропу как раз в тот момент, когда густой молочный туман начал стелиться по земле, поглощая реку.

И весьма вовремя. Едва он увидел вдали спасительные огоньки деревни, его слух пронзил звук, от которого кровь стыла в жилах. Со стороны реки, из клубов тумана, донёсся разливчатый, серебряный женский смех. Он был неестественно чистым и оттого – леденяще чужим. Иван знавал множество храбрых витязей, что бросались с мечом на любую опасность. И он же стоял на поминках по многим из них. Мгновенно сопоставив эти два факта, он принял единственно верное решение.

Он побежал.

***

Рыся жевала овес, ритмично перебирая ушами. Долгий путь, а теперь вкусная еда и возможность отдохнуть неумолимо клонили её в сон. Но долг есть долг – она была лошадью ответственной, и потому ни одна деталь не ускользала от её пристального, хоть и полусонного, внимания.

Весьма подозрительный шмель, полосатый и упитанный, уже опылил пять цветков иван-чая у стены корчмы. Это было на три цветка больше, чем того требовало приличие, и Рыся мысленно постановила: никогда не доверять шмелям, а этого, при случае, – раздавить копытом. Случай, однако, так и не представился.

Корчмарь был мужиком грубоватым, но овес у него был отменный, а сумки с её спины снимал аккуратно, без лишней резкости. Он показался ей добрым. Ведь злые люди редко бывают добры к лошадям. Однако, на всякий случай и с него она не спускала тёмных, блестящих глаз.

Мимо корчмы, подняв облако пыли, проехала телега. Взрослый жеребец, впряженный в неё, тут же принялся строить Рыси глазки, суля увезти в светлое будущее и показать все столичные мостовые. Но по прилипшему к его задней ноге засохшему навозу мудрая кобыла без труда раскусила, что он – врун и хвастун. Его хозяин быстро пополнил припасы, и телега, не задерживаясь, покатила прочь, в сторону Новгорода.

Солнце уже почти коснулось вершин леса, когда Рыся уловила движение со стороны реки. «Ну, если это мой хозяин, я устрою ему такую трепку, – подумала она. – Где это видано, прохлаждаться у воды, пока твой верный конь несёт всю вахту?» Но это был не Иван. Из вечерних сумерек вышла девушка с тёмными, как смоль, волосами, крепко сбитая, с упругой походкой. Такие Рыси нравились куда больше, чем тощие городские модницы.

В этот момент дверь корчмы со скрипом отворилась, и на пороге возник староста. Тип он был неприятный, от него тянуло тем же знакомым запахом пота и земли, что и от её бывшего хозяина-крестьянина. Таким людям Рыся не доверяла с самого жеребячьего возраста. Олаф грубо перегородил дорогу девушке.

– Ты с речки? – бросил он, впиваясь в неё взглядом.

– Если и да, то что с того? – парировала та, не смущаясь.

– Богатыря видала? – наступил Олаф.

– Если и да, то что с того? – Девушка начинала нравиться Рысе всё больше и больше. Характер!

– Что ты ему рассказала?! Отвечай! – Старик вспыхнул и схватил её за рукав холщовой рубахи.

– А что я могла рассказать?! – она резко дёрнулась, срывая его цепкую руку. – За дуру меня держишь?

– Только попробуй ему что сболтнуть! – прошипел Олаф, наклонясь к самому её лицу. – Ни тебе ни мне того не надобно.

Он отступил на шаг и обернулся, его взгляд скользнул по корчме и на мгновение задержался на Рысе. Лошадь, до сих пор пристально следившая за разговором, тут же сделала вид, что увлечённо пьёт воду из поилки. Вряд ли этот двуногий мог догадаться, что из неё и Ивана настоящей угрозой стоило считать именно немолодую, но не в меру бдительную кобылу. Но осторожность – мать мудрости. Девушка поспешила пойти прочь от старика.