Истеми Каранай Spectrum

Утро

5 AM. Передо мной дорога, вырезанная извилисто в белом поле и дрожащее полотно неба с холодными звёздами. Луна ярче всех. Вместе со звездами ближе к горизонту мерцают хрущевки, но отсюда это лишь малое скопление светлячков в углу. Хруст от моих шагов и шелест ветра по пористой глади снега — это мелодия, в которую сейчас войдет ритм колес поезда.Этот глухой стук, который колеблет нечищенную платформу, сугробы и темные ветки деревьев, здесь. До этого линия из окон поезда пересекала равнину несколько минут, возвещая темноте и холоду о своем прибытии, чтобы потом плавно замедлиться у маленького желтого вокзала с лепниной и инеем на окнах.

Мы прорезали свой путь к городку, который я бы прошел насквозь минут за пятнадцать. Воздух соскальзывал с крыши, и я видел, как снежинки огибали окно, в которое я уткнулся. Они уходили куда-то вниз, под колеса или назад к грубым, темным, блестящим рельсам.Я увидел ровный квадрат хрущевки с сияющими серебряным светом окнами, прямо перед белым неровным полотном поля. Прямо посреди поля черные ветки клена, согнувшиеся под тяжестью снега и сохранившие пожухшие листья, медленно качались под ветром. Кроме дерева, поезда и дома я не видел ничего.

Я отвел глаза на пол и откинулся головой назад.Поезд огибал хрущевку, во дворе ее стоял покосившийся сарай и кривые, но устойчивые бельевые стойки, тонувшие в пушистых сугробах. Далее — частный сектор, пятиэтажки, супермаркет без освещения, станция с мигающим фонарем.

И вот я оказался в середине этого города, а нечищенная платформа и поезд остались на два перекрестка позади.

Чистые и ровные ступени подъезда песочного света и тихий гул электричества над ними, от верхней к нижней. Эта тишина меня оглушала.

Я открыл дверь и завалился в квартиру. И почувствовал, что потолок и стены сомкнулись на мне так, что мне стало душно.

Она зашла домой минут пять до меня и теперь и на ней был лишь зеленый худи с супермаркета, а остальная одежда лежала на диване. Длинное темное каре тянулось к ключице, она смотрела вниз, на телефон, стоя посреди комнаты. Я обнял ее со спины, и она отреагировала, лишь охватив мою руку своей свободной рукой. Мы замерли так, но вскоре она просто упала на незаправленную кровать, обнажившись полностью и бросив худи на пол. Она лежала рядом с телефоном, уткнувшись лицом в подушку, и я просто накрыл ее одеялом. Тогда я услышал свою нежность после ее рабочей смены. Она была за окном, на обледенелых ветках, на красном кирпиче дома, в плавных порывах ветра.

Я набросил на нее второе одеяло, посмотрел на нее внимательней и ушел к кофеварке на кухню.

Добавить белое молоко в темноту кофе. Посмотреть, как оно уйдет в глубину, чтобы потом вернуться к поверхности, как кракен. Налить в граненый стакан рядом чистую воду, такую холодную, чтобы на стекле сконденсировались капли. Все это и включенный ноутбук вырвали меня у утра. Также тяжелые, старые часы, которые здесь были только из-за их звучания.

Тиканье, удары ветра о стекло и неровное звучание улицы.Тусклый свет от экрана ложился мне на конъюнктиву, цифры и буквы мягко проявлялись в dark mode.

Гораздо ярче золотой россыпью потом сиял мегаполис на берегу северного моря, когда через год после этого утра мы огибали его на Boeing-737. Я почувствовал дрожь сидения, когда темная линия моря была прямо подо мной. Он развернулся носом к золоту и начал снижаться.

Теперь орнамент города ложился на поверхность моих глаз, вытесняя из моей груди поезд, поле, станцию, хрущевки и квартиру с кофе. Это был уже другой мир, слтшком громоздкий, чтобы оставить во мне что-то, что было в прошлом.

Я ворвался в это созвездие как ребенок, машущий мечом в два раза тяжелее себя. Сердцебиение города давало мне воздух только для действия, каждая минута была ценной. Кровь разгонялась, она согревала поверхность пальцев и щеки, раскрывала глаза на морозный воздух. Я чувствовал иней на кончиках ресниц.

Гжель на кафешках, матрешки и массивные конструкции из бетона и железа проносились по моему боковому зрению.Выходя с работы я запрокидывал голову на темное небо, из которого в свет фонарей неровно залетали снежинки. Этого хватало, чтобы проснуться. Дальше, каждый день ,метро, нетворкинг или встречи и дом. Я хотел сократить время на кровати до десяти минут, нужных, чтобы войти в сон.

Она же вечерами сидела дома на широком подоконнике, обняв колени в гольфах с темно-зелеными полосками. Она тратила время, которого ни у нее, ни у меня не было, на рассматривание советского дворика с выходом на игравшую разными цветами улицу и телефон. Я приходил с холода и прижимал ее крепче, чем раньше.

И я смотрел в телефон. Он вызывал во мне только нервную тряску и был тяжелым в руке, ибо усталый скроллинг невыносимей всего. Там, за экраном убивали и ненавидели но смазывалось все это постиронией. Я в ней тоже был с головой, подобно тому, как погружаются в озерную воду и застывают в десяти сантиметрах от поверхности воды.

Влюбленный в сталинский ампир с ясенями, боярышником и осинами рядом, я перестал видеть и его. Город налепил себе на фасады неон и мне было не за что ухватиться.В первые выходные я уткнулся носом в белую чистую простыню, во вторые тоже. Впервые я не мог иначе — необходимость чернела надо мной, как гора ночью, которую дольше обходить.

Я сбегал в пространства со строгой барной стойкой и молодыми бериста, белые рубашки которых мелькали, как балерины Дега.

Я выпадал туда из улицы и сидел в углу, пытаясь писать или читать вместо работы. Только тогда мне вспоминалось, кто я. Мир помимо работы. И я, рассеянно возвращающийся к нему.

Заброшенные тренировки снова появились в днях, которые я проживал, и было решено, что они больше не уйдут. Теперь утро начиналось не со сборов, а с ледяного душа. И это не прерывалось, но, если и прерывалось, я не страдал, а просто возвращался обратно, к раннему подъему и миру без минуты безделья.

Пейзажи, которые я так внимательно рассматривал, так и остались в боковом зрении, но были, как холодная любовница: манящие, но не дающие ничего при близости. Они вспыхивали и гасли передо мной, но я давал им уйти — так они и я были свободней друг от друга.

Угол сталинки ровно устремляется к кроне осины, залитый тусклым светом фонаря. Круглая птица выбрасывает в стороны крылья, срывается с веток и слетает на бетонный безликий забор напротив. Мокрый снег в узком проходе темнеет свежими следами на мокром снегу. Город дышит скорой весной, а кровь по телу течет неспешно, но больше лениво. Я делаю шаг к улице, она полна линий света и отчетливых, пылающих огней.

Через день я еду в другой миллионник в плацкарте и выхожу на ненавистном мне когда-то городке чтобы осмотреться с платформы. У края ее вижу черную, мокрую землю, а над ней — маленькую белоснежную арку из снега, усыпанную маленькими каплями и наледью. Скоро она прильнет к земле и растворится. Атмосфера пронизана солнцем, оно же рассеяно по железным крышам, далеким окнам и сугробам. Воздух полыхает над дорожками, рельсами, кривым ларьком. Помню, как на нем ночью собирался иней, словно искривляя дешевый металл. Теперь он согрет. Как поверхность моей куртки, как мое лицо и руки без перчаток, как окна вагона, как чай в поездном подстаканнике около серой занавески.

Я могу лишь сказать спасибо за то, что мой ноут со мной, что рядом с этим блестящим снегом и голубым небом я знаю, что я делаю и для кого.

Поездка

Я проскользил взглядом по черному багажнику Шкоды, на котором собирались капли дождя. За ним — неровная деревенская улица, за годы не обросшая асфальтом. Темнота и блеск делали краски насыщенней, акварельней.

Ветер становился настойчивей и настойчивей, приглаживая темные, блестящие листья, я же должен был оставить эти три улочки из моего детства. Я здесь лишь гость. Ее сообщение прямиком из города с высокими зданиями, едальнями и кофешопами поймало меня здесь. Здесь — на испещренной следами колес грязи с травой у заборов, с крякающими утками, стучащим под ветром металлом и серым небом, уходившим под темнеющие крыши домов.

На дороге, где пыль налипала на капли воды, я выжимал газ, потому что скорее хотел домой из дома. Тишина у горизонта, где скопились дома, вытесняла меня, она была подобна нарастающему крещендо, от которого я быстро уезжал.

С листьев малины там, в двух километрах за мной, уже скатывается вода на колючие стебли — плотный дождь заполнил все открытые пространства между домами, теплицами и деревьями.

Время 13.56, мне нужно быть в крохотной гостинице в райцентре к 14:30.

Ганс вышел из дверей счастливый и пружинистым шагом подошел к машине.

— Лишь девушки, которых я любил, заставляли меня ждать, — весело сказал он, закидывая рюкзак на заднее сиденье.

— Прости, — я улыбнулся и снялся с ручника.

— Моя программа на этом закончена?

— Ну, я полагаю, что ты увидел все, что должен был. Ты же хотел увидеть настоящую Россию?

— Ну, коров я видел и в Австрии.

— Раньше тут вечерами по улицам возвращались стада — сказал я ему сонно, как раз объезжая корову с теленком, — Сейчас люди почти не держат скотину.

— За это маленькое путешествие ты заслужил хороший ужин в хорошем месте, — весело заметил Ганс. У него в руках была банка деревенской сметаны, еще не загустевшей и воздушной. Ее границы и в сочетании с ровной поверхностью, немного сместившейся к краю из-за наклона, были геометрической чистотой и совершенством под солнцем — оно неожиданно бросило на лобовое стекло свои лучи, прямо из-за облаков.

Я увидел фуру около придорожного кафе. Работница в синем фартуке что-то рассказывала обмякшему на сиденье водителю. Обилие света за зданием на поле, на крыше, на профнастиле, на асфальте с дырами согрело воздух и горизонт. Это были разбросанные по всему пространству переливы, соединенные между собой в разных местах.

На трассе капот Октавии разрезал пространство и волны воздуха смахивали со стекла пыль и капли. Справа я увидел полупрозрачную, но отчетливую радугу. Моя нога ушла в педаль газа, отяжелев от моей усталости. Я уже хотел в город.

И через три часа мы увидели его. Серые стены многоэтажек на горах, впитавшие свет, казались мне белоснежными. Зелень, плотно их обступившая, оглаживала их ровную геометрию. Ганс спал рядом или лежал с закрытыми глазами, когда я говорил с ней по телефону, слушая, что произошло дома. Я же представлял ее пшеничные кудри и как на ее кровать ложится свет, идущий прямо от лоджии. Оттуда можно было увидеть дорогу, по которой мы доехали до города и пригород с темно-зелеными пятнами леса.

Позади нас прокатился гром — на горизонте он разрезал тьму от огромной тучи. Ганс проснулся и знаками показал мне, что надо развернуться.

— Я хочу заснять это, — пояснил он мне, показывая на небо, когда на мосту я пропускал встречку на развороте.

Через несколько минут мы въехали под тень грозовой тучи, от которой нам удалось оторваться ранее. Слева от дороги темно-зелёным пятном колыхалось поле с высокой травой, у которого Ганс знаками попросил меня встать.

Теперь я мог отпустить руль и откинуться на сиденье. Смотрел, однако, я не на небо, а перед собой, на неспокойный край поля. В корнях травы мелькнула толстая мышь и протолкнулась сквозь травинки. Я ушел глубже в сиденье.

Ганс держал свой айфон горизонтально перед стеклом обеими руками и ждал, когда небо снова вспыхнет прямо над полем.

К нему навстречу стеной шел ветер с мусором и пылью. Мы оказались на краю вихря и в какой-то момент направление ветра сменилось, а за ним на нас обрушился дождь, как крошащаяся крыша. Он рухнул на наше стекло, и на капоте в разные стороны начали подпрыгивать градинки вместе с разбивающимися каплями.

Я погрузился в сиденье ещё глубже и посмотрел на Ганса, который в этот момент опустил телефон. Ему было уже не поймать молнию — по стеклу волнами скатывалась вода так, будто по нам шел оползень.

— Зато поймали начало дождя, — успокаивающее сказал я.

Три дня гостеприимного туризма для него, три дня пустоты для меня. Мои глаза уже закрывались, потому что мало спал сегодня.

Мы уехали домой, и он теперь был немного погасшим — одна неудача словно выбила из него радость. Радость, которую я ему заботливо предоставил: каяки, горные озера с прозрачной водой, реки, баня с чаном, еда в проверенных придорожных кафе, номера с кондиционерами и мангал. Возможно, он просто устал от всего этого, как и я.

Было от чего устать: мы покинули город в четверг утром, проехали через бесчисленное количество деревень, пока не добрались до гор, посмотрели на какое-то подобие сабантуя с юртами вокруг — настоящими, войлочными, а также бутафорскими и блестящими. Лучшим моментом после этого было добраться до базы отдыха с огромными деревянными срубами и ровным газоном у темнеющего, неспокойного леса.

Утром на второй день я заставил его и себя тренироваться, работая с мячами, набитыми песком. После плотного обеда, я избавился от него, чтобы он мучил местных и туристов своим “You speak English?”. Он стал среди них популярен, и это дало мне окно возможностей, чтобы уже открыть мой ноут прямо под диким небом Урала. После двух часов работы за ним я был проснувшимся и счастливым так, что Ганс решил, что обед меня взбодрил.

Да, конечно.

Я помню эту жару, которая раскаляла края темного чана, когда я влез в холодную воду. Ганс болтался где-то с туристами, я проваливался в прозрачную воду с головой, мечтая докинуть сюда лед. Еще одна часть моей повседневной рутины, которая принесла совершенство в день. Совершенство к совершенству природы вокруг. Совершенству неспешному, но стремительному, с угловатыми узорами на поверхности скал, курумником вдалеке и каменистым дном реки рядом, по которому веками бежала вода, переливаясь бликами на солнце и отгоняя мальков на солнечное мелководье.

И теперь мы ехали домой: я — выживший на фоне долгого безделья, он — наверное, счастливый.

Мост, однако, был перекрыт. Его верхняя часть пылала, словно заправка, на асфальте огонь разлился по остаткам бензовоза и по его обломкам вокруг. С водителем говорили медики, но он был цел, хоть и выглядел отсутствующим. Я включил поворотник и встал на край полосы, ожидая команды от инспектора.

— Му-со-ра, — с акцентом сказал Ганс, снимая полицию и огонь за ними на камеру.

— Кто тебя этому научил? — сокрушенно пробормотал я, выжимая третью и оставляя пожар позади.

Мы объехали город с юга, наблюдая за полями под теплым ветром, домами, появляющимися каждые три-пять минут, деревьями и столбами. Окно, с которого она могла видеть нашу дорогу, осталось на северо-западе.

Второй въезд был забит пятничной пробкой — перед нами стояли рядами машины, которые еле двигались под предзакатным солнцем. Нам потребовалось проторчать там еще сорок минут, прежде чем мы прорвались к одной из гор, на которых стоял город.

Там улицы были уже пустые. Я люблю асфальтовые дороги, когда они уходят вверх в городе — этот район был ими испещрен. Красно-синий закат уже отражался в окнах и падал на плечи девушек, гуляющих вокруг, листья деревьев и бордюры.

Мы опаздывали. Точнее, опаздывал Ганс. В ресторан мы не успевали.

Но мы успели к площадке у антикафе, окруженной серыми пятиэтажками, которые выглядели теплыми и уютными на фоне густой листвы. Хюгге.

Там нас встретила англоязычная компания, и я наконец вывалился из машины, пока его окружали люди с отборным рунглишем. Я должен его оставить здесь и бежать добивать код на ноуте — мое воображение все еще показывало мне те пшеничные кудри, до которых я еще не доехал. Стены домов, подоконники, вывеска Магнита и булочной — все напоминало мне, что она где-то здесь, в этих домах.

Я даже был готов уехать, не попрощавшись, но силуэт на фоне ровной асфальтовой дороги, погружавшейся во тьму, остановил мой взгляд. Эти кудри падали на короткую джинсовую курту, поверх синего цветочного платья. Она смотрела в мою сторону и улыбалась, а за ней был горизонт с дорогой, по которой мы с Гансом приехали, которую она видела из своего окна. Она легко подошла ко мне и сказала:

— Если Магомет не идет к горе

Мы обнялись и застыли на минуту прямо на парковке, пока компания утекала в антикафе.

— Когда ты решила пойти сюда? — спросил я.

— Когда поняла, что ждать вас можно вечно. Мне было, чем заняться дома, не переживай.

В замкнутом пространстве антикафе мы были почти до утра. Утром я снова открыл ноут, вбивая в IDE новый код, строку за строкой, пока она спала у меня на плече, а передо мной в середине комнаты шумела компания на фоне нашего салата с домашним сыром и двух флэт уайта. Я вспомнил, как девушка говорила мне, что если ее ребенок спит у нее на руках, ей удобно, когда удобно ему. И теперь я ее понимал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.