Искандер Арысов Арысь. Вокзал. Степь.

4

Между тем строительство шло. Весной тысяча девятьсот второго года — первого года стройки, если считать от закладки фундамента, — начали рыть котлован. Работали в две смены: утром, когда солнце ещё не взошло, и вечером, когда оно уже садилось. Днём работать было невозможно — жара достигала сорока градусов, кирпичи накалялись так, что к ним нельзя было притронуться голой рукой. Рабочие, которых нанял Громов, были из разных мест: русские мужики из Саратовской губернии, которые приехали на заработки, татары из Казани, узбеки из Ферганы, казахи из соседних аулов, даже несколько персов — беглых, говорят, от шахского произвола. Все они жили в землянках, которые выкопали прямо в склоне оврага, там, где река Арысь делала поворот. Землянки были низкими, тёмными, пахли сыростью и кизяком, но в них было прохладно в жару и тепло зимой. Громов сам ночевал в такой землянке — он не разрешал себе отдельной палатки, как Яблонский, и это вызывало уважение рабочих. «Наш инженер не гнушается, — говорили они друг другу. — Он с нами. Он — наш человек».

Но работа была не просто тяжёлой — она была опасной. В июне, когда копали самый глубокий участок фундамента, под стеной котлована обвалился пласт глины. На дне остались трое рабочих — двое узбеков и один русский, молодой парень из Самары. Их завалило почти по пояс, и, пока откапывали, один из узбеков умер — он получил удар по голове камнем и захлебнулся глиной, потому что не мог дышать. Громов сам спустился в котлован, сам разгребал землю руками, пока другие таскали носилки. Он вытащил оставшихся двоих и уложил их на траву. Потом сел рядом и долго сидел, не говоря ни слова. Он не плакал — он вообще никогда не плакал, — но лицо его было белым, как бумага, и руки дрожали, даже когда он держал их на коленях. Когда вечером к нему подошёл Яблонский и сказал: «Вот видите, Андрей Иванович, ваши методы... если бы мы заливали бетон, как положено, а не копали вручную...», Громов поднял на него глаза и сказал тихо, почти шёпотом: «Замолчите, Владимир Сергеевич. Замолчите, или я вас убью. Я сейчас могу убить. И мне ничего не будет, потому что я уже ничего не чувствую». Яблонский отступил на шаг, потом на два и ушёл в свою палатку. Он не говорил с Громовым три дня после этого.

Рабочие похоронили умершего узбека по местному обычаю — хотя он был не казах, а узбек, все они чтили одни и те же законы степи. Пришёл старый аксакал из ближайшего аула, прочитал молитву, потом тело завернули в белую кошму и опустили в могилу, вырытую на холме, откуда видна была и река, и стройка. Говорят, что старик плакал, когда клал на грудь умершего горсть сухой земли, и что он сказал: «Он пойдёт в другую степь. Лучшую. Там не будет работы, только трава и вода». Громов стоял в отдалении, не снимая шляпы — он не был православным в том смысле, в каком это понимали другие, он вообще никуда не ходил, но в этот день он не работал. Он стоял на холме и смотрел на похороны, и кто-то из рабочих потом рассказывал, что он что-то шептал, но что — никто не расслышал. Может, молитву. Может, просто прощался.

5

Климат в Арыси — это отдельный персонаж романа, не менее важный, чем люди. Он не просто фон, не просто обстоятельство. Он — третий герой, который вмешивается в судьбы людей, ломает их тела, меняет их мысли, убивает и воскрешает, дарит надежду и отнимает её с такой же лёгкостью, с какой степной ветер сдувает пыль с сухой корки. Если бы можно было нарисовать портрет этого климата, он был бы лицом старика с красными, обветренными щеками, с глазами, которые никогда не закрываются, и с дыханием, которое то обжигает, то леденит.

Летом температура поднимается до сорока пяти, а то и пятидесяти градусов. Земля растрескивается на такие куски, что кажется, кто-то гигантским ножом разрезал степь на порции, как пирог. Воздух становится плотным, как кисель, его надо глотать с усилием, и каждый вдох обжигает горло, как глоток водки, разлитой по раскалённому железу. В июле, когда солнце стоит в зените, тени почти нет — даже под деревьями, которых здесь почти нет, воздух остаётся горячим. Рабочие, копавшие фундамент для вокзала, нанимали местных мальчишек, чтобы те стояли над ними с мокрыми тряпками и время от времени брызгали водой им на головы. Но вода эта была солёной — все колодцы здесь были горько-солёными, потому что подземные воды проходили через солевые пласты, — и когда она стекала по лицам, оставляла белые разводы, так что люди казались призраками, вышедшими из солончака. Некоторые из рабочих, особенно те, кто приехал с севера, не выдерживали такой жары. Они падали в обморок, у них начинались судороги, они бредили, говорили о снеге, о реках, о берёзовых рощах, которых никогда не видели в этой степи. Их уносили в тень, поили водой с уксусом, которую Громов заготовил специально для таких случаев, и через день-два они возвращались к работе, ещё более худые и обожжённые, чем раньше.

Громов сам работал в этих условиях без каких-либо поблажек. Он отказывался от отдельной палатки, спал под открытым небом, накрываясь старым брезентом, который пах керосином и потом, и говорил: «Если я не чувствую этого солнца, как я построю здание, которое его выдержит? Если я сам не выдержу этой земли, как я могу заставить камень её выдержать?» Его помощники качали головами: «Инженер с ума сошёл. Он хочет сгореть заживо». Но никто не смел ему перечить. Он был жёсткий, сухой, как таранная кость, которую можно найти в степи где угодно, если знать, где искать. Он мог три дня не пить воды и только облизывать губы языком, похожим на наждак, и всё равно продолжать работать — чертить, мерить, проверять, командовать. Он говорил, что в молодости воевал на Маньчжурской войне, что там было ещё хуже, что привык к жаре. Но кто знал, правда ли это. Громов не любил рассказывать о себе, и все его истории были короткими и неоконченными, как оборванные телеграммы.

Но настоящий климат открывался зимой. В январе степь превращалась в белое безмолвие. Мороз под сорок — обычное дело. Ветры с Устюрта налетали такие, что сдували с крыш шифер, если тот был, а в те времена — сдували камышовые циновки и уносили их в километрах от дома. Они были такими сильными, что верблюды ложились на землю, закрывали глаза и ждали, пока ветер стихнет, потому что идти против него было невозможно. Рабочие, нанятые для зимней кладки, замерзали заживо. Трупы находили только весной, когда снег таял, и они лежали, будто спящие, с открытыми глазами, полными удивления: как так — вчера было тепло, а сегодня уже ничего. Один из таких случаев произошёл в декабре тысяча девятьсот второго года: ночью налетел буран, двое сторожей, которые должны были охранять стройматериалы, не добрались до землянки, их занесло снегом, и нашли их только через три дня — они так и стояли, привалившись друг к другу, с замёрзшими лицами, на которых застыл крик, не успевший вырваться наружу. Громов сам отогревал их тела в своей палатке, растирал снегом, пытался вернуть к жизни, хотя знал, что это бессмысленно. Он не спал двое суток после этого и всё чертил свои проекты, не поднимая глаз.

6

Именно в такую зиму, в январе тысяча девятьсот третьего года, Громов решил класть фундамент — тот самый, глубокий, который должен был держать вес стен, крыши, вензеля и всех будущих пассажиров. Яблонский был в ярости. Он прибежал на стройку, когда температура была минус тридцать пять, ветер дул такой, что сносило лёгкие предметы, а руки прилипали к металлу, и закричал так, что его голос разносился по всей степи, заглушая даже вой бурана:

— Вы что, сумасшедший?! — кричал он, топая ногами в своих тёплых, оббитых мехом сапогах, которые он выписал из Москвы специально для этой командировки. — Какая кладка в такой мороз?! Цемент не схватится! Всё рассыплется весной! Вы погубите стройку! Вы погубите казённые деньги! Вы погубите мою репутацию!

— Схватится, — спокойно отвечал Громов, стоя в своём старом тулупе, который уже почти развалился от времени, — Я добавил в раствор яичный белок. Местные куры дают белок с особыми свойствами, я заметил это ещё в прошлом году. И соль. Много соли — она не даёт воде замерзать до определённой температуры. И саксауловую золу — в ней есть что-то, что связывает глину даже на морозе. Этот раствор держит даже при таких температурах. Я проверил. В ноябре я залил пробный куб, он простоял две недели, и когда я его разбил — он был крепче, чем летний. Я знаю, что делаю.

Яблонский закатил глаза так сильно, что казалось, они сейчас выпадут из орбит. Он считал Громова не просто безумцем, а опасным безумцем, человеком, который своими экспериментами подрывает основы инженерной науки. Он уже отправил три донесения в столицу с просьбой отстранить Громова от руководства строительством. Но ответы почему-то задерживались. То ли бумаги терялись в бесконечной пересылке через Ташкент, Оренбург, Самару и Москву, то ли в Петербурге были свои дела поважнее, чем какой-то там вокзал в туркестанской степи, — там решали судьбы империй, подписывали контракты с японцами и французами, строили планы на всю Азию. Может быть, Громов был просто слишком маленькой фигурой, чтобы о нём волноваться. А может, кто-то наверху, кто-то, кто сам когда-то строил и знал, что такое мороз и степь, — тот кто-то просто задерживал резолюции, давая Громову время. Мы не знаем. Бумаги, если они вообще существовали, давно сгнили в архивах.

И вот, в январе, в лютый мороз, бригада Громова — двадцать человек, самых выносливых, самых преданных, которых он набрал из бывших солдат и ссыльных, — начала класть фундамент. Они работали в рукавицах, набитых войлоком, с перерывами каждые двадцать минут, чтобы не замерзали пальцы. Они пили горячий чай с салом — казахский рецепт, который Громов выучил у местных, — и этот чай согревал их изнутри. Камни, которые привозили на санях, сначала нагревали у костров, чтобы они не трескались от холода, а потом опускали в раствор. Это было медленно, мучительно, почти бессмысленно для постороннего глаза. Но Громов знал: фундамент, заложенный зимой, будет держаться лучше летнего. Потому что земля зимой плотнее, потому что мороз выдавливает лишнюю влагу, потому что раствор, схватываясь на морозе, становится монолитом, как ледник. Это была не наука. Это было знание, которое приходило от земли, а не из учебников.

7

Вокруг строительства возникло целое общество — маленькое, странное, пёстрое, как лоскутное одеяло. Сотни людей — русские землемеры в форменных фуражках, татары-подрядчики в тюбетейках и халатах, узбеки-каменщики с мозолистыми руками, казахи-носильщики в затасканных бешметах, даже один афганец, бежавший от эмира, — высокий, молчаливый человек с обожжённым солнцем лицом, который знал секреты обжига кирпича и никому их не раскрывал. Все они жили в бараках, в землянках, в палатках, в вырытых в склонах оврагов земляных норах, которые назывались здесь «землянки с дымоходом», потому что каждая из них имела глиняную трубу, выходящую наружу, и очаг, который топили кизяком. Городок, который потом назовут Арысь, рос прямо на глазах, как грибок после дождя. Сначала одна лавка с саманом и керосином — её держал татарин по имени Карим, человек с густыми усами и хитрыми глазами, который торговал всем, что можно было продать: от иголок до сушёной рыбы, которую он привозил с Аральского моря. Потом — чайхана, где подавали зелёный чай с верблюжьим молоком и лепёшки, испечённые в тандыре, и где по вечерам собирались все, кто не спал, чтобы послушать новости, сплетни и песни. Потом — дом начальника станции, деревянный, с резными наличниками, привезённый в разобранном виде аж из Самары, который стоял отдельно, на небольшом холме, как память о России. Потом — маленькая православная часовенка в честь Николая Чудотворца, которую поставили на деньги рабочих, собиравших по копейке, потому что многие из них верили, что без Бога здесь нельзя, и потому что казахи говорили: «Здесь очень много чудес. Странных. Иногда страшных. Нужен кто-то, кто их успокоит».