Полная версия:
Исаак Эммануилович Бабель Конармия
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Орудия номер два нуля, – крикнул ему казак постарше и засмеялся, – крой беглым…
Парень истощил нехитрое свое умение и отошел. Тогда, ползая по земле, я стал собирать рукописи и дырявые мои обноски, вывалившиеся из сундучка. Я собрал их и отнес на другой конец двора. У хаты, на кирпичиках, стоял котел, в нем варилась свинина, она дымилась, как дымится издалека родной дом в деревне, и путала во мне голод с одиночеством без примера. Я покрыл сеном разбитый мой сундучок, сделал из него изголовье и лег на землю, чтобы прочесть в «Правде» речь Ленина на Втором конгрессе Коминтерна. Солнце падало на меня из-за зубчатых пригорков, казаки ходили по моим ногам, парень потешался надо мной без устали, излюбленные строчки шли ко мне тернистою дорогой и не могли дойти. Тогда я отложил газету и пошел к хозяйке, сучившей пряжу на крыльце.
– Хозяйка, – сказал я, – мне жрать надо…
Старуха подняла на меня разлившиеся белки полуослепших глаз и опустила их снова.
– Товарищ, – сказала она, помолчав, – от этих дел я желаю повеситься.
– Господа бога душу мать, – пробормотал я тогда с досадой и толкнул старуху кулаком в грудь, – толковать тут мне с вами…
И отвернувшись, я увидел чужую саблю, валявшуюся неподалеку. Строгий гусь шатался по двору и безмятежно чистил перья. Я догнал его и пригнул к земле, гусиная голова треснула под моим сапогом, треснула и потекла. Белая шея была разостлана в навозе, и крылья заходили над убитой птицей.
– Господа бога душу мать! – сказал я, копаясь в гусе саблей. – Изжарь мне его, хозяйка.
Старуха, блестя слепотой и очками, подняла птицу, завернула ее в передник и потащила к кухне.
– Товарищ, – сказала она, помолчав, – я желаю повеситься, – и закрыла за собой дверь.
А на дворе казаки сидели уже вокруг своего котелка. Они сидели недвижимо, прямые, как жрецы, и не смотрели на гуся.
– Парень нам подходящий, – сказал обо мне один из них, мигнул и зачерпнул ложкой щи.
Казаки стали ужинать со сдержанным изяществом мужиков, уважающих друг друга, а я вытер саблю песком, вышел за ворота и вернулся снова, томясь. Луна висела над двором, как дешевая серьга.
– Братишка, – сказал мне вдруг Суровков, старший из казаков, – садись с нами снедать, покеле твой гусь доспеет…
Он вынул из сапога запасную ложку и подал ее мне. Мы похлебали самодельных щей и съели свинину.
– В газете-то что пишут? – спросил парень с льняным волосом и опростал мне место.
– В газете Ленин пишет, – сказал я, вытаскивая «Правду», – Ленин пишет, что во всем у нас недостача…
И громко, как торжествующий глухой, я прочитал казакам ленинскую речь.
Вечер завернул меня в живительную влагу сумеречных своих простынь, вечер приложил материнские ладони к пылающему моему лбу.
Я читал и ликовал и подстерегал, ликуя, таинственную кривую ленинской прямой.
– Правда всякую ноздрю щекочет, – сказал Суровков, когда я кончил, – да как ее из кучи вытащить, а он бьет сразу, как курица по зерну.
Это сказал о Ленине Суровков, взводный штабного эскадрона, и потом мы пошли спать на сеновал. Мы спали шестеро там, согреваясь друг от друга, с перепутанными ногами, под дырявой крышей, пропускавшей звезды.
Я видел сны и женщин во сне, и только сердце мое, обагренное убийством, скрипело и текло.
Рабби[17]
– …Все смертно. Вечная жизнь суждена только матери. И когда матери нет в живых, она оставляет по себе воспоминание, которое никто еще не решился осквернить. Память о матери питает в нас сострадание, как океан, безмерный океан питает реки, рассекающие вселенную…
Слова эти принадлежали Гедали. Он произнес их с важностью. Угасающий вечер окружал его розовым дымом своей печали. Старик сказал:
– В страстном здании хасидизма[18] вышиблены окна и двери, но оно бессмертно, как душа матери… С вытекшими глазницами хасидизм все еще стоит на перекрестке яростных ветров истории.
Так сказал Гедали, и, помолившись в синагоге, он повел меня к рабби Моталэ, к последнему рабби из Чернобыльской династии.
Мы поднялись с Гедали вверх по главной улице. Белые костелы блеснули вдали, как гречишные поля. Орудийное колесо простонало за углом. Две беременные хохлушки вышли из ворот, зазвенели монистами и сели на скамью. Робкая звезда зажглась в оранжевых боях заката, и покой, субботний покой, сел на кривые крыши житомирского гетто.
– Здесь, – прошептал Гедали и указал мне на длинный дом с разбитым фронтоном.
Мы вошли в комнату – каменную и пустую, как морг. Рабби Моталэ сидел у стола, окруженный бесноватыми и лжецами. На нем была соболья шапка и белый халат, стянутый веревкой. Рабби сидел с закрытыми глазами и рылся худыми пальцами в желтом пухе своей бороды.
– Откуда приехал еврей? – спросил он и приподнял веки.
– Из Одессы, – ответил я.
– Благочестивый город, – сказал вдруг рабби с необыкновенной силой, – звезда нашего изгнания, невольный колодезь наших бедствий!.. Чем занимается еврей?
– Я перекладываю в стихи похождения Герша из Острополя.
– Великий труд, – прошептал рабби и сомкнул веки. – Шакал стонет, когда он голоден, у каждого глупца хватает глупости для уныния, и только мудрец раздирает смехом завесу бытия… Чему учился еврей?
– Библии.
– Чего ищет еврей?
– Веселья.
– Реб Мордхэ, – сказал цадик[19] и затряс бородой, – пусть молодой человек займет место за столом, пусть он ест в этот субботний вечер вместе с остальными евреями, пусть он радуется тому, что он жив, а не мертв, пусть он хлопает в ладоши, когда его соседи танцуют, пусть он пьет вино, если ему дадут вина…
И ко мне подскочил реб Мордхэ, давнишний шут с вывороченными веками, горбатый старикашка, ростом не выше десятилетнего мальчика.
– Ах, мой дорогой и такой молодой человек! – сказал оборванный реб Мордхэ и подмигнул мне. – Ах, сколько богатых дураков знал я в Одессе, сколько нищих мудрецов знал я в Одессе! Садитесь же за стол, молодой человек, и пейте вино, которого вам не дадут…
Мы уселись все рядом – бесноватые, лжецы и ротозеи. В углу стонали над молитвенниками плечистые евреи, похожие на рыбаков и на апостолов. Гедали в зеленом сюртуке дремал у стены, как пестрая птичка. И вдруг я увидел юношу за спиной Гедали, юношу с лицом Спинозы[20], с могущественным лбом Спинозы, с чахлым лицом монахини. Он курил и вздрагивал[21], как беглец, приведенный в тюрьму после погони. Оборванный Мордхэ подкрался к нему сзади, вырвал папиросу изо рта и отбежал ко мне.
– Это – сын рабби Илья, – прохрипел Мордхэ и придвинул ко мне кровоточащее мясо развороченных век, – проклятый сын, последний сын, непокорный сын…
И Мордхэ погрозил юноше кулачком и плюнул ему в лицо.
– Благословен Господь, – раздался тогда голос рабби Моталэ Брацлавского, и он переломил хлеб своими монашескими пальцами, – благословен Бог Израиля, избравший нас между всеми народами земли…
Рабби благословил пищу, и мы сели за трапезу. За окном ржали кони и вскрикивали казаки. Пустыня войны зевала за окном. Сын рабби курил одну папиросу за другой среди молчания и молитвы. Когда кончился ужин, я поднялся первый.
– Мой дорогой и такой молодой человек, – забормотал Мордхэ за моей спиной и дернул меня за пояс, – если бы на свете не было никого, кроме злых богачей и нищих бродяг, как жили бы тогда святые люди?
Я дал старику денег[22] и вышел на улицу. Мы расстались с Гедали, я ушел к себе на вокзал. Там, на вокзале, в агитпоезде 1-й Конной армии меня ждало сияние сотен огней, волшебный блеск радиостанции, упорный бег машин в типографии и недописанная статья в газету «Красный кавалерист».
Путь в Броды
Я скорблю о пчелах. Они истерзаны враждующими армиями. На Волыни нет больше пчел.
Мы осквернили неописуемые ульи. Мы морили их серой и взрывали порохом. Чадившее тряпье издавало зловонье в священных республиках пчел. Умирая, они летали медленно и жужжали чуть слышно. Лишенные хлеба, мы саблями добывали мед. На Волыни нет больше пчел.
Летопись будничных злодеяний теснит меня неутомимо, как порок сердца. Вчера был день первого побоища под Бродами. Заблудившись на голубой земле, мы не подозревали об этом – ни я, ни Афонька Бида, мой друг. Лошади получили с утра зерно. Рожь была высока, солнце было прекрасно, и душа, не заслужившая этих сияющих и улетающих небес, жаждала неторопливых болей. Поэтому я заставил непоколебимые уста Афоньки наклониться к моим печалям.
– За пчелу и ее душевность рассказывают бабы по станицам, – ответил взводный, мой друг, – рассказывают всяко. Обидели люди Христа или не было такой обиды – об этом все прочие дознаются по происшествии времени. Но вот, – рассказывают бабы по станицам, – скучает Христос на кресте. И подлетает к Христу всякая мошка, чтобы его тиранить. И он глядит на нее глазами и падает духом. Но только неисчислимой мошке не видно евоных глаз. И то же самое летает вокруг Христа пчела. «Бей его, – кричит мошка пчеле, – бей его на наш ответ!..» – «Не умею, – говорит пчела, поднимая крылья над Христом, – не умею, он плотницкого классу…» Пчелу понимать надо, – заключает Афонька, мой взводный. – Нехай пчела перетерпит. И для нее небось ковыряемся…
И, махнув руками, Афонька затянул песню. Это была песня о соловом жеребчике. Восемь казаков – Афонькин взвод – стали ему подпевать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Notes
1
Талмýд – свод религиозных трактатов, содержащий основные религиозно-этические и правовые положения иудаизма.
2
Варшавское шоссе, построенное в Российской империи в XIX в. Участок между Варшавой и Брестом был запущен на самом деле в 1823 г. – еще при правлении Александра I. Встречный участок – между Москвой и Брестом – был закончен в 1849 г. – при Николае I.
3
Збруч – река. Приток Днестра. В 1815–1918 гг. Збруч был пограничной рекой между Российской империей и Австрийской империей (с 1867 – Австро-Венгрией). В 1921–1939 гг. по реке проходила советско-польская граница.
4
Имеется в виду специальная кошерная посуда, которую используют на еврейский праздник Песах (Пасха). В остальное время она хранится в доме отдельно.
5
Ксёндз – польский католический священнослужитель.
6
Иезуи́т – член мужского духовного ордена Римско-католической церкви. Орден иезуитов был основан в 1534 г. Игнатием Лойолой и утвержден папой Павлом III в 1540 г.
7
Имеется в виду Пилсу́дский Ю́зеф – польский военный, государственный и политический деятель, первый глава возрожденного Польского государства, основатель польской армии. Польское государство было восстановлено в 1918 г. под названием Польская республика или Вторая Речь Посполитая. До того территории Польши были поделены между Российской империей, Пруссией и Австрией.
8
Шля́хта – польское дворянство; привилегированное сословие в ряде стран Центральной и Восточной Европы, входивших в состав Речи Посполитой или находившихся под ее культурным влиянием.
9
Одёр (прост.) – старая, изнуренная лошадь.
10
Корчма́ – шино́к, постоялый двор, трактир, питейное заведение.
11
Зра́зы (ед. зраза; из польск. zrazy, от rězati – «резать») – распространенное блюдо белорусской, литовской, польской, русской и украинской кухонь. Это продолговатая мясная или овощная (чаще всего картофельная) котлета с начинкой из грибов, яиц, жареного лука… Картофельные зразы делают с мясом или курицей. Мясные зразы также могут готовиться в виде мясного рулета из отбивного мяса.
12
Гейдельбе́рг – старинный немецкий город, с которым связано литературное течение гейдельбергских романтиков.
13
Лев (Leo) XIII (1810–1903) – папа римский в 1878–1903 гг.
14
Вика́рий – приходской священник, назначаемый для помощи приходскому настоятелю в пастырском служении во всем приходе, в определенной его части или для некоторой группы прихожан, а также для несения определенного служения сразу в нескольких приходах. Он замещает приходского настоятеля в его отсутствие.
15
Имеется в виду Шаббат – священное для верующих иудеев время, когда запрещены все виды созидательной деятельности. Требуется оставить обычные повседневные дела, любую работу, посвятив себя Богу и общению с близкими. Шаббат начинается в пятницу вечером, с заходом солнца. Заканчивается Шаббат в субботу тоже на закате.
16
Ра́ше (правильнее Раши – рабби Шломо Ицхаки; 1040–1105) – комментатор Библии и Талмуда. Маймони́д (Моше бен Маймон; 1135–1204) – средневековый еврейский врач, философ и теолог.
17
Ра́бби (идиш – ребе) – учитель, знаток Священного Писания и Талмуда. 1) Учитель в иудейской начальной школе хедере. 2) Уважительное обращение к раввину, принятое среди ашкеназских евреев. 3) В хасидизме – титул духовного главы хасидского течения, «двора» или «династии».
18
Хасиди́зм (от слова «хасид» (ивр.) – «благочестивый») – религиозное течение в иудаизме, которое возникло и получило распространение среди еврейского населения в первой половине XVIII в. на территории Речи Посполитой и прилегающих земель. Особенное значение в хасидизме придается эмоциональному постижению Бога.
19
Ца́дик – духовный лидер хасидской общины.
20
Спино́за Бару́х (Бенедикт; 1632–1677) – нидерландский философ еврейского происхождения, один из главных представителей философии Нового времени. Большинство работ написано на латинском языке. За свободомыслие был отлучен от еврейской общины (1656); жил уединенно, зарабатывая на жизнь шлифовкой оптических стекол; отклонил приглашение занять кафедру в Гейдельберге.
21
Иудеям категорически запрещено зажигать огонь и курить в субботу.
22
Действие, противоречащее иудейской традиции: в субботу иудеям категорически запрещено прикасаться к деньгам.
